Текст книги "Вторая мировая война"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vtoraya-mirovaya-voyna-77550.jpg)
Автор книги: Энтони Бивор
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 76 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]
У Жан-Поля Сартра, служившего на военной метеостанции, оказалось достаточно времени, чтобы написать первый том тетралогии «Дороги свободы», а также часть книги «Бытие и ничто». Той зимой, писал он, была одна забота – «поспать, поесть и не замерзнуть, вот и все». Генерал Эдуар Руби писал: «Любые военные упражнения вызывали недовольство, а любая работа считалась утомительной. После нескольких месяцев такой стагнации никто уже не верил в то, что война идет». Не все офицеры, однако, были настолько благодушны и расслаблены. Прямолинейный полковник Шарль де Голль, ярый сторонник создания танковых дивизий наподобие уже существовавших в немецкой армии, предупреждал, «что быть неготовыми означает быть разбитыми». Но у французских генералов его предупреждение не вызвало ничего, кроме раздражения.
Единственным, что сделало командование французской армии для поддержания в войсках боевого духа, была организация на передовой концертов знаменитых певцов и актеров, таких как Эдит Пиаф, Жозефина Бейкер, Морис Шевалье и Шарль Трене. А в Париже, где были забиты все рестораны и кабаре, самой популярной стала песня «J’attendrai» – «Я подожду». Но наибольшей опасностью для дела союзников были крайне правые, находившиеся на высоких должностях в армии и правительстве и считавшие, что «лучше Гитлер, чем Блюм», имея в виду социалиста – главу правительства Народного фронта в 1936 г. Леона Блюма, который к тому же был евреем.
Жорж Бонне, один из самых ярых сторонников политики умиротворения Германии во французском министерстве иностранных дел, имел племянника, который перед войной служил в качестве канала по передаче нацистских денег для осуществления антибританской и антисемитской пропаганды во Франции. Друг господина министра Бонне Отто Абец (впоследствии ставший представителем МИД Германии при главе немецкой военной администрации в оккупированном Париже) непосредственно занимался передачей этих денег и поэтому был выслан из Франции. Даже новый премьер-министр Поль Рейно, ярый сторонник войны с нацизмом, имел опасную слабость. Его любовница графиня Элен де Порт, «женщина, чьи несколько грубые черты лица выдавали в ней необычайную силу характера и уверенность в себе», полагала, что Франция не обязана была выступать в защиту Польши.
Тем временем Польша в лице своего правительства в изгнании прибыла в Париж. Ее премьер-министром, а также главнокомандующим польскими вооруженными силами был генерал Владислав Сикорский. Обосновавшись в г. Анже, Сикорский принялся за реорганизацию польской армии из тех 84 тыс. человек, которые смогли бежать после разгрома Польши через Румынию. Между тем в самой Польше начало быстро развиваться движение Сопротивления. Как покажет будущее, польское движение Сопротивления окажется самым быстро организованным из всех, что позднее возникнут в оккупированных немцами странах. К середине 1940 г. польская армия в подполье насчитывала более 100 тыс. членов в одном только генерал-губернаторстве. Польша стала одной из очень немногих стран в империи нацистов, где почти не было коллаборационистов.
Французы были решительно настроены не повторить судьбу Польши. И все же большинство населения страны и ее лидеров не смогло осознать того факта, что эта война будет в корне отличаться от всех предыдущих. Нацистов не удовлетворят репарации и сдача одной или двух провинций. Они намеревались перестроить всю Европу по своему бесчеловечному образцу.
Глава 4
Дракон и Восходящее Солнце
1937–1940 гг.
Массам нищих китайских крестьян было не в новинку страдать и терпеть. Они очень хорошо знали, что такое голод, который всегда наступал в их краях после наводнений, засухи, эрозии почвы и грабежей, которые проводили солдаты того или иного местного феодала. Они жили в полуразваленных глинобитных хижинах, и в их жизни царили болезни, неграмотность, суеверия и безжалостная эксплуатация со стороны местных феодалов, забиравших в уплату за аренду земли от половины до двух третей урожая.
Жители городов, включая даже многих левых интеллектуалов, рассматривали крестьян как нечто такое, что лишь немногим отличается от бессловесных вьючных животных. «Сострадание к людям – вещь абсолютно бесполезная, – сказал переводчик-коммунист бесстрашной американской журналистке Агнес Смедли. – Их слишком много». Сама Смедли сравнивала их жизнь с жизнью «крепостных крестьян в Средние века». Они влачили жалкое существование, живя на крошечном количестве риса, проса и кабачков, приготовленных в железном котле, который был самым ценным их имуществом. Многие ходили босиком даже зимой. Летом, работая в поле, склонившись в три погибели, они носили сделанные из тростника шляпы. Их жизнь была коротка, поэтому в селах редко можно было увидеть старую крестьянку, всю покрытую морщинами, все еще ковыляющую на согнутых ногах. Большинство из них никогда не видели ни автомобиля, ни аэроплана, ни даже электрического света. На территории большей части страны местные князьки и землевладельцы все еще обладали феодальными привилегиями.
Жизнь в городах для бедняков была не лучше, даже для тех, у кого была работа. «В Шанхае, – писал американский журналист, живший в этом городе, – по утрам сбор безжизненных тел детей-рабочих у фабричных ворот является привычным, обыденным делом». Бедняков также угнетали жадные сборщики налогов и бюрократы. В Харбине традиционными причитаниями нищих были такие: «Подайте! Подайте! И вы станете богаты! Вы станете чиновником!».
Иногда эти причитания сменялись другими: «Пусть вы разбогатеете! Пусть вы станете генералом!». Их врожденный фатализм был так глубок, что ни о каких реальных социальных изменениях не могло быть и речи. Революция 1911 г., сокрушившая династию Цин и приведшая к созданию республики доктора Сунь Ятсена, была по сути своей городской революцией среднего класса. Таковым же поначалу был и китайский национализм, порожденный очевидными намерениями Японии воспользоваться слабостью страны.
Ван Цзинвэй, ставший на короткое время лидером Гоминьдана после смерти Сунь Ятсена в 1924 г., был главным соперником находящегося на подъеме генерала Чан Кайши. Чан Кайши, гордый и немного страдающий манией преследования, был крайне амбициозным политическим деятелем, твердо настроенным стать великим китайским лидером. Худой, лысый, с аккуратными, по-военному подстриженными усами, он был очень опытным политическим деятелем, но не всегда хорошим главнокомандующим. Он был руководителем военной академии Вампу, и верные ему ученики назначались на ключевые должности. Однако из-за непрекращающейся внутренней борьбы в рядах Национально-революционной армии, а также вражды между различными союзными полевыми командирами, Чан Кайши старался командовать своими военными формированиями издалека, что приводило к путанице и многочисленным задержкам.
В 1932 г., через год после Мукденского инцидента и захвата Японией Маньчжурии, японцы выдвинули подразделения морских пехотинцев в расположение своей концессии в Шанхае, проявляя при этом показную воинственность. Чан Кайши, осознавая, что назревает более серьезный инцидент, начал готовиться. Генерал Ханс фон Сект, бывший главнокомандующий войсками рейхсвера во времена Веймарской республики, побывавший в Китае в мае 1933 г., выступал в качестве военного советника, пытаясь модернизировать и сделать более профессиональной армию китайских националистов. Фон Сект и его преемник генерал Александр фон Фалькенхаузен выступали за длительную войну на истощение, видя в ней единственный шанс в борьбе против гораздо более подготовленной японской Императорской армии. Практически не имея валютных резервов, Чан Кайши решил обменять китайский вольфрам на немецкое оружие.
В то время Чан Кайши был неутомимым модернизатором, черпавшим вдохновение в подлинном идеализме. На протяжении периода, ставшего известным как Нанкинское десятилетие (1928–1937 гг.), под его руководством были осуществлены программы быстрой индустриализации, строительства дорог, военной модернизации и улучшений в сельском хозяйстве. Он также стремился покончить с психологической и дипломатической изоляцией Китая. Одновременно с этим, хорошо осознавая, насколько еще слаб в военном отношении Китай, он старался избегать войны с Японией так долго, как это будет возможно.
В 1935 г. Сталин через Коминтерн дал указание китайским коммунистам создать общий фронт с националистами против японской угрозы. Китайские коммунисты, и в особенности Мао Цзэдун, не очень приветствовали эту новую политику – ведь в октябре 1934 г. Чан Кайши вынудил их начать Великий поход, чтобы избежать полного уничтожения китайской Красной Армии силами Гоминьдана. В действительности Мао Цзэдуна, крупного мужчину с удивительно высоким голосом, считали в Кремле диссидентом, поскольку он осознавал, что интересы Сталина отличаются от интересов Коммунистической партии Китая. Он верил в теорию Ленина о том, что война подготавливает почву для революционного захвата власти.
Москва, с другой стороны, не хотела войны на Дальнем Востоке. Интересы Советского Союза считались намного более важными, чем победа китайских коммунистов в далекой перспективе. Поэтому Коминтерн обвинил Мао Цзэдуна в непонимании «интернационалистской перспективы». К тому же Мао чуть не стал еретиком, заявив, что марксистско-ленинские принципы верховенства пролетариата не подходят в китайских условиях, где авангардом революции должно было стать крестьянство. Он выступал за повсеместную партизанскую войну и создание подполья в тылу японских войск.
Чан Кайши послал своих представителей на встречу с коммунистами. Он хотел, чтобы воинские части коммунистов вошли в состав армии Гоминьдана. В обмен на это они смогут иметь свою собственную территорию на севере, и он прекратит нападения на них. Мао Цзэдун подозревал, что суть замысла Чан Кайши состояла в том, чтобы вытолкнуть силы коммунистов в ту часть страны, где их легко смогли бы уничтожить японцы, начав наступление из Маньчжурии. Чан Кайши, со своей стороны, хорошо понимал, что коммунисты в долгосрочной перспективе никогда не пойдут на компромисс с другой политической силой. Их главной целью было достижение абсолютной власти для своей партии. «Коммунисты – это болезнь сердца, – сказал он однажды. – А японцы – это заболевание кожи».
![](_03.png)
Пытаясь справиться с коммунистами на юге и в центральной части страны, Чан Кайши мало что мог сделать против японских вылазок и провокаций на северо-востоке. Квантунская армия, дислоцированная в Маньчжоу-го, спорила с Токио, уверяя правительство, что как раз сейчас не время идти на компромиссы с Китаем. Начальник штаба Квантунской армии генерал-лейтенант Хидэки Тодзио, будущий премьер-министр Японии, заявил, что без устранения «угрозы в тылу» в лице нанкинского правительства подготовка к войне с Советским Союзом была бы «крайне опасной затеей».
В то же время политика чрезмерной осторожности Чан Кайши по отношению к японской агрессии привела к росту народного возмущения и к студенческим демонстрациям в столице. В конце 1936 г. японские войска начали наступление в провинции Суйюань, на границе с Монголией, намереваясь захватить угольные шахты и залежи железной руды, находящиеся в этом регионе. Войска националистов контратаковали и отбросили японцев. Это усилило положение Чан Кайши, а его условия для создания единого фронта с коммунистами стали более жесткими. Тем временем коммунисты вместе с различными полевыми командирами на северо-западе страны атаковали части Гоминьдана с тыла. Чан Кайши принял решение полностью уничтожить коммунистов, несмотря на то, что переговоры с ними все еще продолжались. Но в начале декабря 1936 г. он вылетел в город Сиань для того, чтобы встретиться с двумя высокопоставленными командирами армии Гоминьдана, требовавшими занять более твердую позицию по отношению к японцам и прекратить гражданскую войну против коммунистов. Они захватили и удерживали его на протяжении двух недель, пока он не согласился с их условиями. Коммунисты тут же потребовали, чтобы Чан Кайши предстал перед судом народа.
Чан Кайши был освобожден и вернулся в Нанкин. Он был вынужден изменить свой политический курс. В стране царило подлинное народное ликование, так как теперь появилась перспектива национального единства в борьбе с Японией. К тому же 16 декабря Сталин, очень встревоженный заключением Антикоминтерновского пакта между нацистской Германией и Японией, надавил на Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая, более тонкого и дипломатичного соратника Мао, чтобы коммунисты создали единый фронт с националистами. Советский лидер опасался, что если китайские коммунисты продолжат борьбу с националистами на севере страны, то Чан Кайши вступит в союз с японцами против них. А если Чан Кайши отстранят от власти, то его место во главе Гоминьдана может занять Ван Цзинвэй, который вообще не хотел воевать с японцами. Сталин также подталкивал националистов на борьбу с японцами, заставляя их верить, что он может стать на их сторону в случае большой войны с Японией. Он долго держал перед китайскими националистами эту морковку, на самом деле не имея ни малейшего намерения втягивать Советский Союз в войну с Японией.
Соглашение между Гоминьданом и коммунистами все еще не было подписано, когда 7 июля 1937 г. на мосту Марко Поло к юго-западу от Пекина произошло столкновение между китайскими и японскими войсками. Этот инцидент послужил сигналом к началу основной фазы японо-китайской войны. Сам инцидент был откровенным фарсом, продемонстрировавшим всю жуткую непредсказуемость хода событий в такое напряженное время. Во время ночных учений потерялся один-единственный японский солдат. Командир роты, в которой он служил, потребовал, чтобы японским солдатам разрешили войти в китайский город Ваньпин для поисков солдата. Когда ему в этом отказали, он отдал приказ об атаке на Ваньпин. Китайский гарнизон начал отстреливаться. В это же время потерявшийся солдат спокойно сам добрался до своей казармы. Ирония ситуации состояла еще и в том, что на этот раз Генеральный штаб в Токио попытался взять под контроль своих фанатично настроенных офицеров в Китае, ответственных за эту провокацию, в то время как сторонники Чан Кайши оказывали на него давление, требуя не идти больше на компромисс с японцами.
Генералиссимус не совсем понимал намерения японцев и созвал конференцию китайских лидеров. Поначалу разделились мнения и самих японских военных. Квантунская армия в Маньчжурии хотела углубления конфликта, в то время как Генеральный штаб в Токио опасался реакции Красной Армии на северной границе. На реке Амур неделей раньше уже произошло военное столкновение. Однако вскоре руководство японского Генерального штаба все же решило начать полномасштабную войну. Они считали, что смогут разгромить Китай так быстро, что ни Советский Союз, ни западные государства не успеют вмешаться. Подобно Гитлеру, совершившему позднее ошибку в отношении Советского Союза, японские генералы ошиблись, недооценив ту ярость и решимость к сопротивлению, которые вызвало у китайского народа японское вторжение. Им также не пришло в голову, что ответной стратегией Китая станет продолжительная война на истощение.
Чан Кайши, хорошо зная недостатки своей армии и непредсказуемость своих союзников на севере, полностью осознавал огромный риск, который несет с собой война с Японией. Но у него уже не было выбора. Японцы выдвинули и затем повторили ультиматум, который нанкинское правительство отвергло. 26 июля японская армия перешла в наступление. Пекин пал через три дня. Войска националистов и их союзников начали отступление, лишь изредка огрызаясь, по мере того как японские войска продвигались на юг страны.
«Внезапно война разразилась повсюду, – писала Агнес Смедли, переправившаяся на джонке на северный берег реки Хуанхэ у маленького, состоящего из хаотично разбросанных глинобитных домов, городка. – Этот крошечный городишко, в котором мы надеялись найти ночлег, буквально кишел солдатами, беженцами, телегами, мулами, лошадьми и уличными торговцами. В то время как мы шли к городу по дороге, которая представляла собой сплошное месиво грязи, по обе стороны от нее прямо на земле лежали длинные ряды раненых солдат. Их были сотни, и все они были перевязаны грязными, набухшими от крови бинтами, некоторые были без сознания… Возле них не было ни врачей, ни медсестер, ни санитаров».
Несмотря на все попытки Чан Кайши модернизовать войска Гоминьдана, все они, подобно войскам его союзников – различных местных полевых командиров – все же были намного хуже подготовлены и вооружены, чем те японские дивизии, с которыми они сошлись на поле боя. Пехотинцы носили сине-серую хлопковую форму летом, а зимой те, кому повезло, имели подбитые пухом хлопковые бушлаты или монгольские полушубки из овечьей шерсти. Их обувь состояла в основном из матерчатых туфель или соломенных сандалий. Хотя такая обувь и делала все их передвижения абсолютно бесшумными, она не защищала от острых бамбуковых шипов, покрытых экскрементами с целью вызвать заражение крови, которые японцы использовали для защиты своих позиций. Китайские солдаты носили шапки с ушами, завязанными сверху. У них не было стальных касок, кроме захваченных у японцев, которые они носили с большой гордостью. Многие также носили японские мундиры, снятые с убитых японских солдат, что даже стало вносить путаницу во время тяжелых боев. Самым ценным трофеем считались японские пистолеты. Действительно, часто китайским солдатам легче было найти патроны для захваченного ими японского оружия, чем для тех винтовок, которые им выдавали, так как все они были сделаны в разных странах и на разных заводах. Хуже всего обстояло дело с медицинской службой, артиллерией и авиацией.
Главным средством связи в китайских частях был горн. По сигналам горна войска шли в атаку и отступали. Радиосвязь существовала только между штабами крупных соединений и была крайне ненадежной. К тому же японцы с легкостью расшифровывали их радиокоды и таким образом получали всю необходимую информацию о дислокации китайских войск и планах их командования. Китайский военный транспорт состоял из небольшого количества грузовиков, но основная масса подразделений на фронте вынуждена была использовать мулов, которых заставляли двигаться палкой и морем проклятий на их голову, монгольских низкорослых лошадок и повозки, запряженные быками, на тяжелых деревянных колесах. Но и этого транспорта не хватало, а это значило, что китайские солдаты часто не имели никакого продовольствия. Их жалование всегда запаздывало на несколько месяцев, его часто крали офицеры, отчего боевой дух солдат падал еще больше. Но при этом нельзя не отметить храбрость и решимость китайских солдат во время сражения за Шанхай летом того года.
Причины и мотивы, приведшие к этому великому сражению, обсуждаются и по сей день. Классическим объяснением считается предположение, что Чан Кайши, открыв новый фронт в Шанхае, и продолжая одновременно борьбу на севере и в центре страны, хотел расколоть японские силы, чтобы их нельзя было сконцентрировать для последнего решительного удара по китайской армии. Это была его война на истощение, как и советовал генерал фон Фалькенхаузен. Сражение за Шанхай было также призвано заставить коммунистов и других союзников принять более активное участие в борьбе с японцами, даже если и существовал риск того, что эти союзники в любой момент могут отвести свои войска. Ведь союзники Гоминьдана не хотели подвергать свои силы риску разгрома, чтобы в результате не потерять районы своего влияния. Это сражение также обеспечило заявление о поддержке со стороны Советского Союза, который прислал в страну группу военных советников, а также танки, артиллерийские орудия, истребители, пулеметы, грузовики. Китай оплатил все это поставками в СССР различного сырья.
Другая версия, объясняющая причины начала сражения за Шанхай, выглядит намного более интригующе. В действительности Сталин, глубоко обеспокоенный успехами японской армии на севере Китая, хотел переместить центр тяжести боевых действий на юг Китая, т.е. подальше от восточных границ Советского Союза. Ему удалось это сделать, благодаря местному командиру сил Гоминьдана генералу Чжан Чжичжуну, тайному советскому агенту. Несколько раз Чжан Чжичжун пытался убедить генералиссимуса нанести превентивный удар по японскому гарнизону в Шанхае, состоящему из 3 тыс. морских пехотинцев. Чан Кайши приказал ему не совершать никаких действий без его согласия. Наступление на Шанхай было очень рискованным. Город находился всего в 290 км от Нанкина – столицы Китая на тот момент времени, и поражение в этом районе, расположенном так близко к устью реки Янцзы, могло привести к стремительному продвижению японских войск к столице, а также в центр страны. 9 августа 1937 г. Чжан Чжичжун отправил группу отборных бойцов к Шанхайскому аэродрому, где они застрелили японского лейтенанта морской пехоты и сопровождавшего его солдата. По свидетельству самого Чжан Чжичжуна, после этого они застрелили китайского заключенного, приговоренного к смертной казни, для того чтобы представить происшедшее так, будто японцы стреляли первыми. Японцы, также не желавшие начинать боевые действия в Шанхае, поначалу даже никак не отреагировали, разве что вызвали подкрепление. Чан Кайши вновь приказал Чжан Чжичжуну не нападать на японцев. 13 августа японские военные корабли открыли огонь по китайским кварталам Шанхая. На следующее утро две дивизии войск Гоминьдана начали наступление на город. Атаке с воздуха также подвергся флагман Третьего японского флота старый крейсер Izumo, стоявший на якоре в районе набережной Вайтань, в самом центре города. Эта атака стала плохим началом. Огнем своей зенитной артиллерии японский крейсер с легкостью отогнал допотопные самолеты китайцев. Несколько зенитных снарядов попали в бомбодержатели одного из бомбардировщиков в тот самый момент, когда он пролетал над отелем «Палас», расположенным на Нанкинской улице, в самом центре международного района Шанхая. Бомбы упали на толпы собравшихся людей. Таким образом, под бомбами своего самолета погибли и были ранены около 1300 мирных жителей.
Обе противоборствующие стороны начали быстро наращивать свои силы в зоне боевых действий, что вскоре превратило битву за Шанхай в самое крупное сражение японо-китайской войны. 23 августа японцы, усилив свою группировку в самом Шанхае, высадили десант на побережье к северу от города, чтобы обойти позиции националистов с фланга. Японские десантные суда выгрузили на берег танки, а корабельная артиллерия нанесла китайцам серьезный урон, усугубившийся еще и тем, что у националистов практически не было артиллерии для того, чтобы нанести ответный удар. Попытки войск националистов заблокировать реку Янцзы провалились, а у малочисленной китайской авиации не было ни единого шанса побороться за господство в воздухе с превосходящей авиацией японцев.
В период с 11 сентября части националистов при активном участии в руководстве войсками со стороны фон Фалькенхаузена вели бои с японцами, проявляя невиданное мужество и неся при этом огромные потери. Большинство китайских дивизий, особенно элитные формирования Чан Кайши, потеряли более половины личного состава, включая почти 10 тыс. младших офицеров. Чан Кайши, будучи не в состоянии решить, что же делать дальше – продолжать сражение или отойти, – все же послал в бой подкрепления. Таким способом он надеялся привлечь внимание всего мира к неравной борьбе Китая с Японией как раз перед очередным заседанием Лиги Наций.
Всего японцы сосредоточили на Шанхайском фронте почти 200 тыс. человек – больше, чем они дислоцировали на севере Китая. На третьей неделе сентября они смогли прорвать китайскую оборону в нескольких местах, вынудив силы националистов отступить в октябре к реке Юньцзаобинь, представлявшую собой довольно внушительную водную преграду. Отступая, китайцы оставили один батальон защищать помещения промышленных складов, чтобы создать впечатление, будто войска националистов все еще держатся в Шанхае. Этот «один-единственный батальон» стал легендой китайской пропаганды в борьбе против японских захватчиков.
В начале ноября, после ожесточенных боев, японские войска все же смогли, используя маленькие металлические лодки, форсировать в нескольких местах реку Юньцзаобинь и захватить плацдармы на другом берегу. Затем, совершив еще одну высадку, на этот раз на побережье к югу от Шанхая, японцы вынудили войска националистов отступить. Дисциплина и боевой дух, которые в этих тяжелых боях были на высоте, в одночасье рухнули. Солдаты бросали винтовки, а беженцев затаптывали в панике, вызванной налетами японских самолетов. На протяжении трех месяцев боев в районе Шанхая японцы потеряли убитыми более 40 тыс. человек. Потери китайской стороны составили свыше 187 тыс. человек – в четыре с половиной раза больше.
Затем, в неистовом наступлении уже на Нанкин, японские дивизии соревновались друг с другом, кто дойдет до города первым, сжигая все на своем пути. Императорский флот Японии отправил вверх по течению реки Янцзы отряд минных тральщиков и канонерских лодок для обстрела города. Правительство националистов начало покидать Нанкин, отплывая вверх по реке Янцзы в город Ханькоу, который на некоторое время стал столицей Китая. Позднее эту роль возьмет на себя город Чунцин, расположенный в верхнем течении реки Янцзы, в провинции Сычуань.
Чан Кайши никак не мог принять решение – оборонять Нанкин или оставить его без боя. Город оборонять практически было невозможно, но и сдать такой важный для всего народа символ было бы крайне унизительно. Его военачальники также не могли прийти к единому мнению. Они опасались, что оборона города еще больше ожесточит японцев. Японское командование действительно планировало применить горчичный газ и зажигательные бомбы против китайской столицы, в случае если бои достигнут такого же накала, как во время сражения за Шанхай.
Китайцы хорошо знали повадки своего врага, но даже они не могли представить себе той степени жестокости, до которой дошли японцы, овладев городом. 13 декабря китайские войска оставили Нанкин и сразу же неподалеку от города неожиданно попали в окружение. Японские войска вошли в город с приказом расстреливать всех пленных. Одно только подразделение из состава 16-й японской дивизии расстреляло 15 тыс. китайских военнопленных. А одна японская рота перебила 1300 пленных. Немецкий дипломат докладывал в Берлин, что «помимо массовых расстрелов из пулеметов, японцы часто использовали другие, более извращенные способы убийств. Они обливали своих жертв бензином и затем поджигали их». Японцы грабили дома в городе и затем поджигали. Мирное население пыталось скрыться от убийств, насилия и полного хаоса в специально созданной «международной зоне безопасности».
Резня и насилие, учиненные японцами в отместку за неожиданно отчаянное сопротивление презираемых ими китайцев во время сражения за Шанхай, шокировали весь мир. Некоторые китайские источники сообщали, что число жертв среди мирного населения превышало 300 тыс. человек, однако более правдоподобно, что эта цифра – около 200 тыс. человек. Японские военные власти лживо заявляли, что военные убивали только китайских солдат, переодетых в гражданскую одежду, а число убитых не превышало 1 тыс. человек. Сцены резни в Нанкине были ужасны, трупы людей лежали и разлагались на каждой улице и практически в каждом общественном месте города, многие из них были изглоданы озверевшими собаками. Каждый пруд, ручей и река в городе были завалены разлагающимися телами.
Японские солдаты были воспитаны в милитаристском обществе. Целая деревня или городской квартал, оказывая дань уважения воинским ритуалам, обычно высыпала на улицу, чтобы проводить новобранца, отправляющегося на службу в армию. Японские солдаты воевали за честь своей семьи и своей деревни, а не за императора, как думали многие европейцы. Курс молодого бойца, который они проходили, должен был полностью разрушить их индивидуальность. Младшие командиры в японской армии постоянно оскорбляли и избивали новобранцев, чтобы сделать из них крепких солдат, распалить в них ярость, которую впоследствии они должны были выплеснуть на солдат противника и мирных жителей. С начальной школы всех их учили, что по отношению к «божественной расе» японцев китайцы «ниже свиней». По окончании войны один японский военнопленный признался, что хотя он и был в ужасе от пыток, которым на его глазах подвергли пленного китайца, он все же сам вызвался продолжить эти пытки, чтобы отомстить за нанесенные, по его мнению, «оскорбления японскому народу».
В Нанкине японцы закалывали штыками беспомощных раненных китайских солдат. Японские офицеры заставляли пленных становиться на колени в ряд, а затем практиковались в умении владеть самурайским мечом, отрубая головы одному за другим. Японские солдаты также получили приказ учиться пользоваться штыком на китайских военнопленных, которых для этого привязывали к дереву. Тех солдат, которые отказывались принимать участие в этих зверствах, жестоко избивали их командиры. Японская Императорская армия, прибыв в Китай, вывела процесс обесчеловечивания своих солдат на беспрецедентно высокий уровень. Капрал Накамура, призванный в армию против своей воли, писал в дневнике, как он и его товарищи заставили нескольких японских новобранцев смотреть на то, как они замучили до смерти пятерых китайских мирных жителей. Новобранцы были в ужасе от увиденного, но, как писал Накамура, «все новобранцы сначала так себя ведут, но вскоре они будут делать то же самое». Тосио Симада, рядовой второго класса, вспоминает свое «крещение кровью» по прибытии в 226-й полк, дислоцированный в Китае. Китайский военнопленный был привязан за руки и ноги к длинному шесту. Затем почти пятьдесят новобранцев выстроились в шеренгу перед ним, чтобы нанести ему удар штыком. «Мои эмоции, должно быть, парализовало. У меня не было к нему никакой жалости. В конце концов он начал умолять нас: “Давайте. Быстрее!”. Мы не могли попасть в нужное место. Тогда он взмолился: “Ну, быстрее же!” – то есть он хотел умереть как можно быстрее». Симада затем добавил, что его не так-то просто было и убить, поскольку штык застревал в нем, «как в тофу».
Йон Рабе, немецкий предприниматель из фирмы «Сименс», организовавший в Нанкине международную зону безопасности, проявив при этом большое мужество и гуманизм, писал в своем дневнике: «Я поражен поведением японцев. С одной стороны, они хотят, чтобы к ним относились как к великой державе, наравне с великими державами Европы, с другой же, проявляют такую грубость, жестокость и просто зверство, которое невозможно сравнить ни с чем, разве что со зверствами орд Чингисхана». Через двенадцать дней он писал: «У меня замирало дыхание и брала оторопь при виде женских тел с бамбуковыми палками, воткнутыми во влагалище. Даже женщин, которым было за семьдесят, постоянно насиловали».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?