Читать книгу "Финеас Финн"

– Великий неподвижный Акинетос! Помните, в «Орионе»? [9]9
  Отсылка к эпической поэме «Орион» (1843) английского поэта Р. Г. Хорна, где пылкому и деятельному Ориону противопоставляется бесстрастный и пассивный гигант Акинетос (слово «акинетос» по-гречески значит «неподвижный»).


[Закрыть]

– Мистер Кеннеди не Акинетос.

– Завидное положение он занимает, – язвительно хмыкнул Финеас.

– Да, завидное, – подтвердила леди Лора с полнейшей серьезностью.

Обед в «Морони» состоялся, и Финеас дал ей отчет о встрече с ее братом. Помимо него самого, присутствовало лишь двое других гостей, и оба они были приятелями лорда Чилтерна по скачкам.

– Я пришел первым, – сообщил Финеас, – и он очень удивил меня, сказав, что слышал обо мне от вас.

– Да, я ему рассказывала – и желала, чтобы вы познакомились. Мне хотелось бы, чтобы у него были знакомцы, способные думать не только о лошадях. Ведь у него неплохое образование, и он, несомненно, закончил бы учебу с отличием, если бы не поссорился с руководством колледжа в Оксфорде.

– Он получил ученую степень?

– Увы, его исключили. Нет смысла скрывать правду от друзей, ведь рано или поздно вы бы все равно об этом услышали. Его выгнали за пьянство.

Тут леди Лора разрыдалась. Финеас, усевшись рядом, принялся ее успокаивать и дал слово подружиться с ее братом, если только сможет.

Вскоре мистер Фицгиббон напомнил Финеасу про давешнее обещание – отправиться вместе в Мейо, чтобы помочь вести избирательную кампанию. Финеас не стал отпираться. Поездка заняла всего неделю и была примечательна главным образом тем, что укрепила дружбу между двумя ирландскими депутатами.

– Тысяча в год! – сетовал Лоренс Фицгиббон на жалованье, которое получил. – Разве это много? И теперь каждый, кому я должен хоть шиллинг, явится по мою душу. Ей-богу, мне бы следовало позаботиться о себе и поступить, как Кеннеди.

Глава 10
Вайолет Эффингем

Наступила середина мая. Месяц прошел с тех пор, как разрешилась великая трудность и правительство наконец было сформировано. За этот месяц все встало на свои места – с куда меньшими усилиями и большей непринужденностью, чем люди склонны полагать заранее. Мистер Майлдмэй, мистер Грешем и мистер Монк теперь были лучшими друзьями и неизменно поддерживали друг друга в палате общин, в то время как в палате лордов на их стороне выступала самая доблестная армия аристократических вигов, которая когда-либо объединялась для борьбы против собственных интересов за интересы нижестоящих. Отец леди Лоры вошел в кабинет министров – к ее величайшей радости. Леди Лора стремилась быть настолько близко к политике, насколько возможно для женщины, не отказываясь при этом от женской привилегии бездействия. Желание иных представительниц ее пола голосовать на выборах было ей отвратительно, а борьба за права женщин ненавистна. Тем не менее она льстила себе надеждой, что обладает некоторым политическим влиянием и потому может быть полезна. Теперь эту надежду подкрепило то, что граф Брентфорд стал лордом – хранителем Малой печати. Отец леди Лоры не отличался честолюбием и, если бы не дочь, вовсе отошел бы от политической жизни. Он был глубоко несчастен: упрямство довело его до ссоры с единственным сыном, и теперь граф, несомненно, жил бы круглый год в уединении своего поместья, предаваясь меланхолии, но по желанию дочери ежегодно приезжал в Лондон и – возможно, под ее же влиянием – иногда участвовал в дебатах в палате лордов. Пэру, если он даст себе такой труд, легко стать государственным мужем. Именно это и случилось с лордом Брентфордом, если мы сочтем государственным мужем любого, кто вошел в кабинет министров.

В то время у леди Лоры на Портман-сквер гостила ее близкая подруга по имени Вайолет Эффингем – сирота, наследница большого состояния и красавица, у которой имелась несносная тетка, охранявшая племянницу, словно дракон девицу в башне. Но, поскольку мисс Эффингем уже вступила в пору совершеннолетия и могла распоряжаться своим состоянием, леди Болдок, говоря по правде, вовсе не имела драконьей власти. Как бы то ни было, сейчас суровой тюремщицы рядом не было, и потому заточенная девица наслаждалась относительной свободой. Вайолет Эффингем была очень хороша собой, хотя ее красоту трудно было назвать совершенной: небольшого роста, со светлыми пушистыми локонами, которые, казалось, то и дело падали ей на лоб, хотя на самом деле ни волоска не выбивалось из прически; кроткий, мягкий взгляд серых глаз никогда не задерживался ни на ком надолго, но и мгновения хватало, чтобы он поразил ваше сердце своей невыразимой сладостью; нежнейшая белая кожа, которая, заливаясь краской, лишь едва заметно, почти неуловимо розовела, обретая оттенок, который почти невозможно описать словами; безупречные губы – не настолько маленькие, чтобы лицо казалось глуповатым, но почти божественно совершенные, соблазнительно полные, богатого рубинового оттенка. Зубы, которые она так редко показывала, были очень ровными и белыми, а на подбородке играла самая очаровательная ямочка, которая неизменно притягивала мужской взгляд. Единственным, что могло сойти за изъян, был нос, слегка островатый и, быть может, чересчур миниатюрный. Некая дама, желая принизить Вайолет Эффингем, как-то назвала ее курносой куклой, но я, как летописец, отрицаю курносость. Что же до «куклы», любой, кто знал ее, быстро понимал, что она не такова. Невысокого роста, казавшаяся еще меньше, чем была, с изящными руками и ногами, она словно бы обладала особой гибкостью, мягкостью – казалось, ее можно сжать, уместив в самые тесные рамки… О том, насколько тесные и каким образом это сделать, у разных людей имелись весьма разные мнения. Вайолет Эффингем определенно не была куклой. Она великолепно – и впрямь будто куколка – танцевала, но не хуже стреляла из лука, каталась на коньках и охотилась. По поводу последнего она выдержала немало схваток с леди Болдок, из которых дракон далеко не всегда выходил победителем.

– Милая тетя, – сказала Вайолет как-то раз прошлой зимой, – я еду на охоту с Джорджем. И прошу, не будем об этом спорить.

Джордж приходился кузеном ей и сыном дракону.

– Обещай, что останешься на месте сбора, – потребовал дракон.

– Не намерена никому ничего обещать, – отрезала племянница.

И что можно было сказать на это молодой женщине, которая уже две недели как достигла совершеннолетия?

В тот день она проскакала весь знаменитый маршрут от Бэгналлс-Горс до Фулшем-Коммон – и успела к моменту, когда гончие настигли лису.

Сейчас Вайолет Эффингем беседовала со своей подругой леди Лорой, обсуждая чрезвычайно – воистину чрезвычайно! – важные вопросы, касавшиеся их обеих.

– Я не прошу тебя принять его предложение, – сказала леди Лора.

– Весьма кстати – ведь он ничего мне не предлагал.

– Можно сказать, что предлагал. Ты же знаешь, он тебя любит.

– Меня любит много кто, по крайней мере я так думаю! Но что это за любовь? Все равно как мы с тобой, увидев в лавке что-нибудь миленькое, ахаем: «Прелестная вещица!» – и посылаем человека купить ее, пусть даже цена высока. Я знаю, что я такое, Лора: я – «прелестная вещица».

– Ты очень дорога Освальду!

– Но тебя, Лора, полюбят страстно – или, быть может, уже любят, ведь ты такая скрытная, что с тобой никогда ничего не знаешь, – и тогда будет шум, гам, резня и форменная трагедия. Мой же удел – благопристойная комедия, и мне никогда не выйти из этих рамок, если только не сбегу с каким-нибудь парвеню или не выкину чего-нибудь совсем неприличного.

– Право, не стоит.

– А мне бы хотелось – из-за тетушки. Да, взаправду хотелось бы. Вот была бы потеха, если б как-нибудь утром ей доложили, что я сбежала с бедным священником! Жаль, что этого никак не сделаешь, не скомпрометировав себя.

– Ох, Вайолет, ты говоришь невообразимые вещи!

– И поделом бы ей. А уж какую гримасу она при этом состроила бы! Вот что я непременно хотела бы видеть. Я знаю наверняка, что бы она сказала – обрушилась бы на бедную Гасси: «Именно этого я всегда и ожидала, Августа. Именно этого!» И тут вышла бы я, сделала реверанс и прощебетала: «Милая тетушка, я пошутила». Вот мой удел. Но ты совсем другая, ты хоть завтра сбежала бы с самим Люцифером, если бы так решила и если бы он пришелся тебе по нраву.

– Но, за неимением Люцифера, меня, вероятно, ждет весьма скучная жизнь.

– Неужели что-то решено, Лора?

– Ничего, и даже решать ровным счетом нечего. Но не будем обо мне. Он сказал, что готов на все, если ты согласишься.

– О да, он готов обещать.

– Но разве он когда-нибудь нарушал обещания?

– Откуда же мне знать, дорогая?

– Не притворяйся невинной овечкой, Вайолет. Ты знаешь его куда лучше, чем большинство девушек знает своих женихов. Ведь ты знакома с ним – более или менее близко – всю жизнь.

– Но обязана ли я выйти за него из-за этой несчастной случайности?

– Нет, если не любишь его.

– Я его не люблю, – проговорила Вайолет медленно и с нажимом, слегка подавшись вперед, будто тщась убедить подругу в своей серьезности.

– Сдается мне, Вайолет, ты скорее полюбишь его, чем кого-то другого.

– Я никого не собираюсь любить и сомневаюсь, что когда-нибудь передумаю. Кажется, я вовсе не умею влюбляться, как другие девушки. Мужчина может мне нравиться. Мне и сейчас нравится, быть может, полдюжины – настолько, что, собираясь с визитом или на бал, я непременно хочу знать, будет ли там кто-то из них. Наверное, я с ними флиртую. Во всяком случае, так, по словам Августы, считает тетушка. Но что до любви – желания выйти замуж, заполучить мужчину целиком в свое распоряжение и всего такого прочего – ничего подобного я никогда не испытывала.

– Но ты же собираешься замуж когда-нибудь, – сказала леди Лора.

– Разумеется. И поскорее. Мне опостылела жизнь с леди Болдок. Да, обычно я могу сбежать к друзьям, но этого мало. Я начинаю думать, что было бы приятно жить своим домом. Когда все время пропадаешь в гостях и не знаешь, где твои вещи, чувствуешь себя какой-то кочевницей.

На некоторое время воцарилось молчание. Вайолет Эффингем свернулась в углу дивана, склонив голову на плечо и поджав под себя ноги. На протяжении разговора она вертела в руках маленькую безделушку-куколку, придавая ей разные позы. Сторонний наблюдатель мог бы решить, будто игрушка занимает ее куда больше, чем разговор. Леди Лора сидела прямо на стуле у стола; разговор, казалось, полностью поглощал ее внимание. Поза ее не была небрежной или расслабленной, она не теребила ничего в пальцах и не отрывала взгляда от Вайолет, в то время как та глядела лишь на куколку, с которой играла. Теперь Лора подошла, чтобы сесть на диван рядом с подругой, которая немного подвинулась, давая ей место, но не прекратила своего занятия.

– Если ты собираешься замуж, Вайолет, то нужно кого-то выбрать.

– Ты совершенно права, душенька. Я не смогу выйти за всех сразу.

– И как ты будешь решать?

– Не могу представить. Наверное, брошу жребий.

– Прошу тебя, будь серьезнее!

– Хорошо, я буду серьезна. Я приму первое предложение, которое получу, когда окончательно решусь на брак. Ты не одобришь, но именно так я и намерена поступить. В конце концов, муж – это что-то вроде дома или лошади. Дом покупают не потому, что это лучший дом на свете, а потому, что нуждаются в нем. Ты идешь, ищешь подходящий; если он совсем нехорош – отказываешься. Но если тебе кажется, что дом тебе подходит, а ты уже утомлена поисками, ты его берешь. Так же покупают и лошадей – и так же обзаводятся мужьями.

– И ты еще не решилась на брак окончательно?

– Не совсем. В последнее время, до того как я уехала из Баддингема, леди Болдок вела себя немного пристойнее, чем обычно. Когда я сказала, что хочу завести пару пони, она лишь хмыкнула и воздела руки к небу – ни скрежета зубовного, ни проклятий, ни ругани. Даже не назвала меня погибшим созданием.

– Что ты имеешь в виду, говоря о проклятиях и ругани?

– Она сказала мне как-то, что если я куплю собачку, которую хотела, то навечно окажусь… сама понимаешь. Она не столь деликатна, как я, и произнесла это вслух.

– И что ты сделала?

– Купила собачку. И та укусила тетю за пятку. Тогда я устыдилась и отдала собачку Мэри Риверс. Щенок был такой чудесный! Надеюсь, с ним передалось и проклятие: Мэри мне никогда не нравилась. Но нужно было отдать бедняжку кому-нибудь, а она подвернулась под руку. Я сказала ей, что Пак ведет родословную от Абадонны, а она и глазом не моргнула. Наверняка продала его, ведь Пак стоил двадцать гиней.

– Значит, у Освальда тоже будет шанс – среди других фаворитов? – через какое-то время спросила леди Лора.

– Никаких фаворитов нет, и я никому не обещаю шанса. Почему ты так хлопочешь за брата?

– Потому что тревожусь. Потому что это его спасет. Потому что ты единственная женщина, которая ему дорога, и он любит тебя всем сердцем. И отец бы сразу помирился с ним, если б узнал, что вы помолвлены.

– Лора, дорогая…

– Что?

– Ты не рассердишься, если скажу прямо?

– Конечно, нет. После всего, что наговорила я, ты имеешь право на прямоту.

– Сдается мне, что все резоны, которые ты назвала, – это резоны, почему ему нужна я, а не почему мне нужен он.

– А разве его любовь к тебе – недостаточный резон?

– Нет, – помолчав, произнесла Вайолет самым тихим шепотом. – Если бы я знала, что он не любит меня, это был бы резон за него не выходить. Любить же меня может десяток мужчин – не скажу, что любит…

– Он – любит.

– Но я не могу выйти за всех десятерых. Что до его спасения…

– Ты знаешь, о чем я!

– Не думаю, что спасать молодых людей – моя обязанность. Порой мне кажется, что спасать саму себя уже достаточно хлопотно. Поразительно, какую склонность я чувствую к тому, чтобы пойти по дурной дорожке.

– Я совершенно уверена, что ты никогда не свернешь с хорошей.

– Спасибо, душа моя. Я постараюсь, но совершенно уверена, что жокею, который будет мной править, потребуется твердая рука. А лорд Чилтерн…

– Что ж, не умолкай. Что ты хочешь сказать?

– У него не лучшая репутация. Он ведь не из тех, кому заботливые мамаши мечтают доверить дочерей, правда? Положим, я люблю кутил, а чопорный зануда, который допоздна сидит в парламенте и говорит только о церковных налогах и избирательном праве, для меня невыносим. Я предпочитаю мужчин, что ведут себя неподобающе и всякое такое. И я на их месте непременно делала бы все, чего делать не следует. Но, как видишь, я не мужчина, и мне приходится быть осмотрительной. Для женщины дурная дорожка всегда очень дурна. Мне по нраву мужчины безрассудные, но я знаю, что за них лучше не выходить.

– Неужто войти к нам в семью, возглавить ее – это такая дурная дорожка?

– Хочешь сказать, что стать леди Чилтерн сейчас и леди Брентфорд в будущем – это повышение для той, кто всю жизнь была Вайолет Эффингем?

– Как ты жестока, Вайолет!

– Подумать только – ты зовешь меня жестокой, Лора! Я была бы счастлива стать сестрой тебе, дочерью твоему отцу. И другом Чилтерну. Я и так ему друг. Меня не отвратили от него никакие сплетни, и мне случалось защищать его до хрипоты. Но идти за него замуж я боюсь: риск слишком велик. Что, если не я спасу его, а он утащит меня в пучину?

– Этого не может быть!

– Разве? А мне кажется, очень даже может. Когда я была ребенком, мне всегда говорили вести себя хорошо. Но, сдается мне, для ребенка это необязательно – как и для мужчины. Пусть делают, что заблагорассудится: потом их можно наставить на путь истинный. Пускай падают: можно помочь им встать на ноги. Зато женщина должна вести себя хорошо постоянно, а это очень трудно, особенно когда рядом с ней дракон, который постоянно толкает ее не туда.

– Я хочу забрать тебя от дракона.

– Да, и передать грифону.

– Вайолет, ты совсем не знаешь Освальда. Он не грифон.

– Это не в упрек ему. Пусть будет любой другой дикий зверь, если хочешь. Я лишь хочу сказать, что он зверь, опасный и дикий. Не сомневаюсь, он благороден. Назовем его львом, если тебе так больше нравится. Но даже и благородный лев – это риск.

– Конечно, риск. Любой мужчина – это риск, кроме разве зануд, о которых ты говорила. Он прежде играл.

– Говорят, и сейчас играет.

– Куда меньше. И бросит вовсе, если ты будешь настаивать.

– О нем говорят и другое, Лора.

– Да. У него бывали периоды порочной жизни, и они едва не погубили его. Это похоже на приступы болезни.

– Но эти «приступы» так опасны! Разве он не в долгах?

– Да, но долги не слишком велики. Каждый шиллинг будет выплачен, каждый шиллинг! Учти, в этом я ручаюсь, а мне известны все его обстоятельства. Он никогда не лжет и рассказал мне все. Отец не может лишить его ни акра наследства, но даже если бы и мог, никогда бы этого не сделал.

– Я спрашивала не потому. Я говорила лишь, что такие привычки опасны. Приступ расточительства может доставить большие неприятности. И потом…

– Что же?

– Уж не знаю, к чему я перечисляю грехи твоего брата.

– Ты хочешь сказать, что он пьет?

– Не я. Так говорят люди. Так говорит дракон. Она редко бывает права – надеюсь, заблуждается и в этом.

– Заблуждаются те, кто называет это пристрастием.

– Тоже «приступы»?

– Не смейся надо мной, Вайолет, когда я заступаюсь за него, иначе я обижусь.

– Но, видишь ли, если я стану его женой, это… весьма важно.

– Тем не менее не стоит меня вышучивать.

– Милая Лора, ты знаешь, что я не вышучиваю тебя. Ты поступаешь прекрасно. Будь у меня брат, я сражалась бы за него точно так же.

– Вот потому-то я и хочу, чтобы ты вышла за Освальда: я знаю, ты будешь за него сражаться. Неправда, что он пьяница. Присмотрись: его рука так же тверда, как твоя. Загляни в его глаза. Разве ты увидишь в них приметы пьянства? Он был пьян, быть может, раз или два в жизни, но наделал ужасных вещей.

– Что, если он сделает ужасное со мной?

– Ты не найдешь человека с таким добрым сердцем и такой благородной душой. Я совершенно уверена, что, женись он завтра, он отряхнул бы с себя пороки, как лохмотья.

– Ты не станешь спорить, Лора, что идти за него замуж несколько рискованно.

– Конечно, рискованно. Но ведь этот риск существует всегда?

– Многие сказали бы, что здесь риск двойной, – промолвила Вайолет.

Тут отворилась дверь, и в комнату вошел тот, о ком они говорили.

Глава 11
Лорд Чилтерн

Читатель уже знает, что лорд Чилтерн был рыжим и краснолицым, и эта особенность его наружности, без сомнения, бросалась в глаза первой. Она же придавала ему вид довольно дикий, который при знакомстве часто пугал мужчин, но не оказывал того же действия на женщин: те, как правило, умеют смотреть глубже, чем дает себе труд сильный пол. Рыжей у лорда Чилтерна была и аккуратно подстриженная, без единого завитка, бородка, и волосы – очень яркие и тоже подстриженные коротко, багровым отливал цвет лица. Тем не менее он был весьма недурен собой: с правильными чертами, невысокий, но крепко сбитый, с легким прищуром, придававшим ему – возможно, неоправданно – решительный вид. Все соглашались, что он неглуп; в ранней молодости он имел репутацию серьезного юноши, склонного к наукам. Когда ему было двадцать три, завсегдатаи ипподрома предсказывали, что он сколотит на скачках состояние: он был проницателен, прекрасно разбирался в лошадях и обладал отличной памятью. К двадцати пяти он промотал собственные деньги, выжал из отца суммы боˊльшие, чем тот осмеливался называть вслух, и влез в долги по уши. Однако в одном или двух достопамятных случаях он пожертвовал своими интересами, чтобы не нарушить принятого на ипподроме кодекса чести, и о нем отзывались – на вкус говорящего – либо как об очень порядочном, либо как о чрезвычайно благородном человеке. В последнее время ходили слухи, будто он больше не выставляет лошадей на скачки, в чем многие сомневались, утверждая, будто он скрывается под именем мистера Макнаба, мистера Пардо или мистера Чикервика. На самом деле в описываемый момент ни одной лошади на ипподроме у лорда Чилтерна и правда не было.

Все, однако, знали, что он пьет. В Оксфорде он во хмелю схватил за горло констебля и едва не придушил его, за что и был исключен. Далее буйный нрав навлек на него крупные неприятности в Париже; дело дошло до суда, и газеты в обеих столицах опубликовали все позорные подробности вместе с именем виновника. Затем он подрался с каким-то проходимцем в Ньюмаркете – да так, что убил его голыми руками. В последнем случае удалось доказать, что лорд Чилтерн не выпил перед тем ни капли и зачинщиком не являлся – напротив, напали на него. После длительного расследования он был полностью оправдан и вышел из этой переделки с честью. По крайней мере, мог бы выйти, если бы не шедшая о нем дурная слава. Все мы знаем, что человеку с добрым именем простят и кражу коня, в то время как человека с худым приговорят и за взгляд через забор. Нашлось немало тех, кто якобы знал доподлинно: мол, в тот раз в Ньюмаркете лорд Чилтерн был в припадке белой горячки. Наихудшим последствием скандала стал полный разрыв отношений с отцом. Лорд Брентфорд отказывался верить, что в этот раз непутевый отпрыск был скорее жертвой, чем преступником. «У других людей сыновья так себя не ведут», – заявил он, когда леди Лора попыталась вступиться. Она так и не смогла убедить отца поговорить с сыном, но добилась, по крайней мере, чтобы того не выгоняли из дома. Он мог по-прежнему обедать с родителем за одним столом, если бы пожелал. Такого желания у лорда Чилтерна не возникало, однако он продолжал жить на Портман-сквер и, встречая графа в коридоре или на лестнице, просто раскланивался. Тот кланялся в ответ и проходил мимо – с видом самым несчастным и, без сомнения, чувствуя себя под стать. Взрослый сын – утешение отцу, если они добрые друзья; если же нет – он нечто противоположное. В этом доме сын был для отца занозой в боку.

– Что он делает, когда мы уезжаем из Лондона? – спросил как-то лорд Брентфорд у дочери.

– Остается здесь, папаˊ.

– Он по-прежнему ездит на охоту?

– Да, ездит. Снимает комнату в какой-то гостинице – кажется, в Нортгемптоншире. Туда ходят поезда. Но по большей части он в Лондоне.

– Чтоб такой жизнью жил мой сын! – воскликнул граф. – Конечно, ни один приличный человек его у себя не примет.

На это леди Лора не нашла что ответить: лорд Чилтерн вовсе не стремился бывать в домах у тех, кого граф называл приличными людьми.

…Генерала Эффингема, который был отцом Вайолет, и лорда Брентфорда связывала самая искренняя и крепкая дружба. В молодости они служили в одном полку и на всю жизнь остались близки. Когда единственный сын генерала в семнадцать лет погиб в очередной войне с маори в Новой Зеландии, оба оплакивали его целый месяц. В то время лорд Чилтерн еще подавал надежды, и каждый из отцов невольно сравнивал свою судьбу с чужой. Генерал Эффингем прожил достаточно долго и слышал, как граф сетует, что другу повезло больше. Теперь генерала уже не было в живых. После него осталась лишь Вайолет, дочь от второй жены, урожденной мисс Пламмер из семьи торговца с большим состоянием, чья сестра вышла замуж за лорда Болдока. Так Вайолет попала под опеку к родственникам матери, а не к друзьям отца. Но, как читатель уже успел понять, у нее были свои идеи о том, как вырваться из этого плена.

До злосчастного происшествия в Ньюмаркете и окончательной ссоры между отцом и сыном лорд Брентфорд, говоря с дочерью, дважды упомянул – лишь упомянул – мисс Эффингем в связи с лордом Чилтерном.

– Если он думает на ней жениться, буду рад обсудить с ним детали. Можешь ему так и передать, – было сказано в первый раз.

Граф тогда решил, что парижский инцидент искуплен и должен быть предан забвению.

– Она слишком хороша для него. Но пусть все ей расскажет, если будет делать предложение, – таковы были его слова во второй раз, после оплаты счетов лорда Чилтерна в Донкастере, где находился ипподром, общей суммой в двенадцать тысяч фунтов.

Убеждая отца заплатить, леди Лора очень красноречиво описывала некий честный – или, скажем, благородный – поступок брата, который стал причиной текущих денежных затруднений. С тех пор граф отказывался вникать в матримониальные планы сына и, когда леди Лора вновь заговорила о возможном браке как о спасении, велел ей умолкнуть. «Ты что же, хочешь погубить это бедное дитя?» – сказал он тогда.

Тем не менее леди Лора была уверена: приди она с известием, что все решено и Освальд помолвлен с Вайолет, отец смягчится и примет девушку как свою дочь. Что до выплаты нынешних долгов лорда Чилтерна, то у нее был на этот счет собственный план.

Мисс Эффингем, которая провела на Портман-сквер уже два дня, с лордом Чилтерном до сих пор не виделась. Она знала, что он живет в этом же доме – по крайней мере в нем ночует и, вероятно, завтракает в своих комнатах, – но также знала, что заведенные здесь обычаи вовсе не предполагают их встреч. Лора и ее брат, вероятно, виделись каждый день, но никогда не выходили в свет вместе и вращались в совершенно разных кругах. Когда Вайолет объявила леди Болдок о намерении провести первую половину лондонского сезона у подруги, та, разумеется, «накинулась на нее», как выражалась сама мисс Эффингем.

– В дом к нему? Да на нем же клейма негде ставить! – воскликнул дракон.

– На ком? На старом лорде Брентфорде, которого так любил папаˊ?

– Я про лорда Чилтерна, который только в прошлом году убил человека!

– Это неправда, тетушка.

– Про него известно и что похуже, гораздо хуже. Он вечно… пьян, вечно играет и вечно… Но мне и говорить с тобой о таком не следует. Его имя даже упоминать не стоит.

– Тогда зачем вы его упомянули, тетушка?

Леди Болдок продолжала накидываться на племянницу еще некоторое время – надо сказать, не слишком успешно, как обыкновенно и бывало. Вайолет, разумеется, настояла на своем.

– Если она выйдет за него, то погибнет окончательно, – сказала леди Болдок своей дочери Августе Борэм.

– Ей хватит здравого смысла не делать этого, мама, – отвечала та.

– Не думаю, чтобы у нее вообще был здравый смысл. Ни капли. Как бы мне хотелось, чтобы моя бедная сестра была жива!

Теперь лорд Чилтерн находился с Вайолет в одной комнате – сразу после разговора о возможности их брака. Собственно, разговор не был завершен, его прервало явление самого предмета.

– Я так рад видеть вас, мисс Эффингем, – сказал он. – Я пришел с мыслью найти вас здесь.

– Что ж, вот я, собственной персоной, – Вайолет встала, протягивая ему руку. – Мы с Лорой последние два дня обсуждали государственные дела и уже почти закончили наш спор.

Говоря это, она невольно присматривалась к его глазам и рукам – не потому, что желала проверить, права ли была его сестра, но потому, что прежде ей не приходило в голову, будто по таким признакам можно судить о пьянстве. Руки у лорда Чилтерна казались совершенно обыкновенными, но в глазах мелькало нечто пугающее. Казалось, он не колеблясь свернет жене шею, если у него возникнет такое побуждение. К тому же эти глаза, как и все остальное в нем, были красными – налитыми кровью. Нет, она никогда не сможет заставить себя стать его женой. К чему идти на двойной риск, если перед ней столько более безопасных возможностей? «Даже если бы я и правда его любила, я поступила бы так же», – подумала она.

– Боюсь, я никогда бы вас не увидел, если бы не пришел сюда, – сказал он, садясь. – Я не часто выхожу в свет, а когда выхожу, бываю не там, где вы.

– Мы могли бы условиться о следующей встрече, – рассмеялась она. – Моя тетя, леди Болдок, устраивает прием на следующей неделе.

– Она прикажет лакеям меня вытолкать.

– О нет! Вы можете сказать ей, что вас пригласила я.

– Не думаю, что Освальд и леди Болдок – хорошая компания, – возразила леди Лора.

– Или он мог бы отвести нас с тобой в Зоологический сад в воскресенье – как подобает другу и брату.

– Терпеть не могу это место, – ответил лорд Чилтерн.

– Когда вы там были в последний раз? – спросила мисс Эффингем.

– Когда приехал домой из Итона – однажды. И не намерен туда идти, пока не приеду из Итона снова. – Он продолжил уже другим тоном: – Все будут глазеть на меня, как на самого дикого из зверей.

– Что же, если вы не желаете идти ни в гости к леди Болдок, ни в Зоологический сад, нам придется ограничиться гостиной Лоры, – сказала Вайолет. – Разве только вы согласитесь отвести меня на вершину Монумента [10]10
  Монумент в память о Великом лондонском пожаре, или просто Монумент, – лондонский памятник в виде колонны высотой около 62 м с винтовой лестницей внутри, по которой можно подняться на смотровую площадку на вершине.


[Закрыть].

– На вершину Монумента – с превеликим удовольствием.

– Что скажешь, Лора?

– Скажу, что ты глупышка, – ответила та, – и я не стану участвовать в таком безумстве.

– Тогда не остается ничего, кроме как вам приходить сюда. Но раз вы живете в этом доме – а я уверена, что буду здесь каждое утро, – и вы ничем не заняты, и у нас тоже нет особых дел, полагаю, мы больше не увидимся до тех пор, пока я не уеду к тетушке на Беркли-сквер.

– Весьма возможно, – сказал он.

– Но почему, Освальд? – спросила его сестра.

Он провел рукой по лицу, прежде чем ответить:

– Потому что теперь мы вращаемся в разных кругах и больше не такие друзья, как прежде. Помните, мисс Эффингем, в Солсби я повез вас кататься в лес на старом пони, и мы вернулись только к вечернему чаю, и мисс Блинк пожаловалась моему отцу?

– Помню ли я? Это был самый счастливый день в моей жизни! Представь, Лора, карманы у твоего брата были набиты пряниками и карамелью, а к седлу приторочено три бутылки лимонада. Мне вовсе не хотелось домой.

– Возвращаться было жаль, – сказал лорд Чилтерн.

– Но тем не менее необходимо, – заметила леди Лора.

– О да, ведь карамель кончилась, – согласилась Вайолет.

– Тогда вы еще не звались мисс Эффингем, – проговорил лорд Чилтерн.

– Да, не звалась. Со временем этих досадных примет действительности становится все больше, верно? Вы тогда помогли мне снять туфли и сушили их в домике лесника. Теперь я вынуждена мириться с тем, что это делает моя горничная, а вместо добрейшей мисс Блинк у меня теперь суровая леди Болдок. И если бы я весь день каталась с вами по лесу, меня не отправили бы спать, а перестали принимать в обществе. Так что, как видите, изменилось не только мое имя.

– Да, но кое-что неизменно, – ответил лорд Чилтерн, вскакивая с места. – Например, я. По крайней мере в одном отношении. Я и тогда любил вас больше всех на свете – даже больше, чем Лору, – и продолжаю любить теперь. Не смотрите на меня так удивленно. Вы знали это прежде, знаете и сейчас. Знает и Лора. Бессмысленно скрывать это между нами троими.

– Но, лорд Чилтерн… – начала было мисс Эффингем, тоже поднимаясь на ноги, и умолкла в растерянности: он застал ее врасплох.

Сам факт признания в присутствии сестры был для нее до того удивителен, что она никак не могла найтись с ответом, который молодым леди в таком положении обычно подсказывает чутье.

– Вы всегда это знали, – бросил он, словно бы в сердцах.

– Лорд Чилтерн, вы должны простить меня, если я скажу, что ваши слова по меньшей мере чрезвычайно неожиданны. Я, с такой радостью обращаясь к воспоминаниям детства, не предполагала, что вы используете их против меня.

– Он не сказал ничего, чтобы рассердить тебя, – вмешалась леди Лора.