Текст книги "Три товарища и другие романы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tri-tovarischa-i-drugie-romany-191251.jpg)
Автор книги: Эрих Мария Ремарк
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 15 (всего у книги 69 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]
Мне хотелось сказать ей что-нибудь, но я не мог ничего сказать. Трудно для этого подобрать слова. И даже если нужные слова приходят, то как-то стыдно произнести их вслух. Ведь все эти слова принадлежат прошлым столетиям. Наше время еще не нашло слов для выражения своих чувств. По-настоящему оно умеет быть только развязным, а все остальное – подделка.
– Пат, – сказал я, – храбрый дружище…
В эту минуту вошел Жаффе. Он сразу понял все.
– Успехи великолепны, куда там! – заворчал он. – Так я и думал.
Я хотел ему возразить, но он решительно выставил меня вон.
XVII
Недели через две Пат окрепла настолько, что мы могли пуститься в обратный путь. Упаковав чемоданы, мы стали ждать Готфрида Ленца. Он должен был отогнать машину назад. Мы с Пат собирались поехать поездом.
День был теплый, как парное молоко. В небе недвижно висели ватные облака, горячий воздух томился над дюнами, море плавилось, как свинец, в светлой мерцающей дымке.
Готфрид явился после обеда. Еще издалека я завидел его соломенную шевелюру над планками заборов. И только когда он свернул в тупик, ведущий к вилле фройляйн Мюллер, я заметил, что он был не один; рядом с ним красовалось что-то вроде манекена автогонщика в миниатюре: огромная клетчатая кепка, надетая козырьком назад, массивные защитные очки, белый комбинезон и громадные, отливающие рубином уши.
– Господи, да ведь это Юпп! – ахнул я.
– Собственной персоной, господин Локамп! – ухмыльнулся Юпп.
– И в полном наряде! Что это с тобой?
– Сам видишь, – бодрым тоном произнес Ленц, тряся мою руку. – Готовится стать гонщиком. Восьмой день берет у меня уроки. Вот, умолил и сегодня взять его с собой. Подходящий случай для первой дальней поездки.
– Осилю я это дело, господин Локамп, вот увидите! – пылко заверил Юпп.
– Еще как осилит! – усмехнулся Готфрид. – Такого одержимого манией преследования я еще в жизни не видел. В первый же день он попытался обогнать на нашей развалюхе такси «мерседес» с компрессором. Носится, дьяволенок, как угорелый!
Юпп, сразу взмокший от счастья, смотрел на Ленца с обожанием.
– Думал, сделаю я этого пижона, господин Ленц! На повороте, как господин Кестер.
Я засмеялся.
– Хорошо начинаешь, Юпп.
Готфрид с отцовской нежностью взирал сверху вниз на своего питомца.
– Сначала сделай-ка так, чтобы чемоданы оказались на вокзале.
– Как, я один? – Юпп чуть не лопнул от волнения. – Так я один могу поехать на вокзал, господин Ленц, а?
Готфрид кивнул, и Юпп стремглав бросился в дом.
Мы сдали багаж. Затем вернулись за Пат и снова поехали на вокзал. До отправления поезда оставалось еще с четверть часа. Перрон был пуст, если не считать нескольких бидонов с молоком.
– Поезжайте, – сказал я. – А то доберетесь домой слишком поздно.
Юпп, сидевший за рулем, обиженно посмотрел на меня.
– Не нравятся тебе такие намеки, а? – спросил его Ленц.
– Господин Локамп, – повернулся ко мне Юпп, – у меня все рассчитано. Мы будем в мастерской ровно в восемь.
– Как в аптеке! – похлопал Ленц его по плечу. – Заключи с ним пари, Юпп. На бутылку сельтерской.
– На кой мне сельтерская? – возразил Юпп. – Может, на пачку сигарет? Готов рискнуть. – И он с вызовом посмотрел на меня.
– А ты знаешь, что дорога местами довольно неважная? – спросил я.
– Все учтено, господин Локамп!
– И многочисленные повороты?
– А что повороты? У меня нет нервов.
– Что ж, Юпп, – сказал я серьезно. – В таком случае заключаем пари. Но только при условии, что господин Ленц за руль не садится.
Юпп прижал руку к сердцу.
– Честное слово!
– Ладно уж. Но что это ты так судорожно сжимаешь в руке?
– Секундомер. Буду по дороге засекать время. Надо же знать, на что способна эта колымага.
– М-да, детка, – усмехнулся Ленц. – Юпп оснащен по первому классу. Похоже, наш старый бравый «ситроен» уже трясется от страха всеми своими поршнями.
Юпп пропустил иронию мимо ушей. Он, волнуясь, теребил свою кепку.
– Ну так, может, поедем, господин Ленц, а? Пари есть пари.
– Ну конечно, моторчик! До свидания, Пат! Пока, Робби! – Готфрид, согнувшись в три погибели, залез в машину. – Ну, Юпп, а теперь покажи даме, как стартует истинный рыцарь и будущий чемпион мира!
Юпп надвинул очки на глаза, помахал нам, как бывалый гонщик, и, включив первую скорость, лихо рванул по булыжнику площади в сторону шоссейной дороги.
Мы с Пат посидели еще немного на скамье перед вокзалом. Жаркое белое солнце распласталось на деревянной ограде перед платформой. Пахло смолой и солью. Пат сидела с закрытыми глазами, не шевелясь, запрокинув голову, подставив лицо солнцу.
– Устала? – спросил я.
Она покачала головой:
– Нет, Робби.
– А вот и поезд, – сказал я.
Паровоз выглядел как маленький черный жук на фоне бескрайней, подернутой дымкой дали. Наконец он, пыхтя, подошел к вокзалу. Мы сели в вагон, в котором было почти пусто. Вздохнув, поезд тронулся. Дым от паровоза, густой и черный, повис в воздухе. За окном медленно поплыл знакомый ландшафт – деревня с коричневыми соломенными крышами, луга с коровами и лошадьми, лес, а за ним и уткнувшийся носом в дюны, безмятежный и сонный домик фройляйн Мюллер.
Пат смотрела в окно, стоя рядом со мной. На повороте линия приблизилась к дому настолько, что можно было отчетливо различить окна нашей комнаты. Они были распахнуты, а с подоконников свисало постельное белье, ярко белея на солнце.
– А вон и фройляйн Мюллер! – сказала Пат.
– Да, в самом деле.
Фройляйн Мюллер стояла у дверей своего дома и махала рукой. Пат достала носовой платок, и он затрепетал на ветру.
– Она не видит, – сказал я, – платок слишком уж мал и тонок. На тебе мой.
Пат взяла мой платок и стала размахивать им. Фройляйн Мюллер энергично замахала в ответ.
Постепенно поезд втянулся в поля. Домик скрылся, отступили и дюны. За черной полосой леса еще мелькало поблескивающее на солнце море. Оно мигало, как усталый, но настороженный глаз. Потом потянулось уже только одно сплошное роскошное золото полей, мягкий ветер убегал по желто-зеленым колосьям к самому горизонту.
Пат отдала мне платок и села в угол купе. Я поднял окно. «Кончено! – подумал я. – Слава Богу, все кончено! Все это был только сон! Проклятое, дурное наваждение…»
Около шести мы прибыли в город. Я взял такси и погрузил в него чемоданы. И мы поехали к Пат.
– Ты поднимешься со мной? – спросила она.
– Конечно.
Я проводил ее до двери квартиры, потом спустился, чтобы вместе с шофером принести чемоданы. Когда я вернулся, Пат все еще стояла в передней. Она разговаривала с подполковником фон Хаке и его женой.
Мы вошли к ней в комнату. Был светлый ранний вечер. На столе стояла стеклянная ваза с красными розами. Пат подошла к окну и выглянула на улицу. Потом обернулась ко мне.
– Сколько же мы были в отъезде, Робби?
– Ровно восемнадцать дней.
– Восемнадцать дней? А мне кажется, что намного больше.
– И мне тоже. Но так бывает всегда, когда выбираешься из города.
Она покачала головой:
– Нет, я не об этом…
Она открыла дверь на балкон и вышла. Там, прислоненный к стене, стоял белый шезлонг. Притянув его к себе, она стала его молча разглядывать.
Когда она вернулась в комнату, у нее было другое лицо, и глаза потемнели.
– Ты только посмотри, какие розы, – сказал я. – Это от Кестера. Здесь и его визитная карточка.
Пат взяла карточку в руки, а потом снова положила ее на стол. Она взглянула и на розы, но я понял, что она их не видит. Мысли ее были там, возле шезлонга. Она так надеялась, что навсегда избавилась от него, а теперь он, возможно, снова должен был стать частью ее жизни.
Я не стал ей мешать и ничего больше не сказал. Не стоило ее отвлекать. Она должна была сама справиться со всем этим, и будет лучше, если это произойдет теперь, пока я еще здесь. Конечно, можно было бы сейчас отвлечь ее каким-нибудь длинным разговором, но потом это настроение все равно прорвется и, возможно, доставит еще больше муки.
Она стояла около стола, упершись в него руками и опустив глаза. Потом подняла голову и взглянула на меня.
Я молчал. Она медленно обошла вокруг стола и положила мне руки на плечи.
– Дружище ты мой, – сказал я.
Она прильнула ко мне, и я ее обнял.
– Теперь мы возьмемся за это дело всерьез, а?
Она кивнула и откинула волосы назад.
– Да, конечно. Просто что-то вдруг прорвалось…
– Ничего, пройдет.
В дверь постучали. Горничная вкатила чайный столик.
– Вот это хорошо, – сказала Пат.
– Хочешь чаю? – спросил я.
– Нет, кофе. Настоящего крепкого кофе.
Я оставался у нее еще с полчаса. Потом она явно устала. Я видел это по ее глазам.
– Тебе надо немного поспать, – предложил я.
– А ты?
– Пойду домой и тоже немного посплю. А потом зайду за тобой, часа через два, и пойдем ужинать.
– Ты устал? – спросила она с сомнением.
– Немного. В поезде было жарко. А потом мне еще надо будет заглянуть в мастерскую.
Она больше ни о чем не спрашивала. Усталость ее буквально сразила. Я отнес ее в постель, укрыл одеялом. Она мгновенно уснула. Я поставил рядом с ней розы и прислонил к ним карточку Кестера, чтобы ей думалось о приятном, сразу как проснется. Потом я ушел.
По дороге я задержался у телефона-автомата. Решил сразу же позвонить Жаффе. Сделать это из дома было бы затруднительно. Нужно было считаться с тем, что у нас подслушивает весь пансион.
Я снял трубку и назвал номер клиники. Спустя минуту к аппарату подошел Жаффе.
– Говорит Локамп, – сказал я, откашлявшись. – Мы сегодня вернулись. Около часа назад.
– На машине приехали? – спросил Жаффе.
– Нет, поездом.
– Хорошо. Ну и как дела?
– Неплохо, – сказал я.
Он ненадолго задумался.
– Вот что. Я обследую фройляйн Хольман завтра утром. В одиннадцать. Вы сможете ей это передать?
– Нет, – ответил я. – Я бы не хотел, чтобы она знала о нашем с вами разговоре. Завтра утром она наверняка позвонит вам сама. Может, вы тогда ей и скажете?
– Хорошо. Сделаем так. Я ей скажу.
Я машинально сдвинул толстую и замусоленную телефонную книгу. Она лежала на небольшой деревянной полке. Все пространство над ней было испещрено карандашными записями телефонных номеров.
– Можно мне тогда зайти к вам завтра днем? – спросил я. Жаффе не отвечал. – Я бы очень хотел знать, как она, – сказал я.
– Завтра я вам этого не скажу, – ответил Жаффе. – Я должен понаблюдать ее хотя бы неделю. А потом я сам вас извещу.
– Спасибо. – Полка приковала к себе мое внимание. На ней было что-то нарисовано. Толстушка в соломенной шляпке. А внизу было написано: «Элла – свинья». – А должна ли она теперь делать какие-нибудь процедуры? – спросил я.
– Об этом я смогу судить завтра. Но как мне кажется, дома ей обеспечен хороший уход.
– Не знаю. Я слышал, что ее соседи на той неделе собираются уезжать. Тогда она останется, по сути, одна, при ней будет только горничная.
– Ах так? Что ж, завтра поговорю с ней и об этом.
Я снова задвинул рисунок на полке телефонной книгой.
– А вы полагаете, что она… что такой приступ может повториться?
Жаффе помедлил с ответом.
– Возможно, конечно, – сказал он потом, – но маловероятно. Однако за это я могу поручиться лишь после обследования. Я позвоню вам.
– Спасибо.
Я повесил трубку. Вышел и постоял еще в растерянности около будки. Было пыльно и душно. Потом я пошел домой.
В дверях я столкнулся с фрау Залевски. Она, как пушечное ядро, вылетела из комнаты фрау Бендер. Увидев меня, остановилась.
– Что? Уже вернулись?
– Как видите. Есть новости?
– Для вас ничего. И почты никакой. Но вот фрау Бендер выехала.
– Да? Почему же?
Фрау Залевски приняла стойку «руки в боки».
– Потому что кругом одни негодяи. Ее подобрал христианский дом призрения. Вместе с кошкой и двадцатью шестью марками состояния.
И она поведала, что приют, в котором фрау Бендер присматривала за младенцами, закрылся. Возглавлявший его пастор погорел на биржевых спекуляциях. Фрау Бендер была уволена и даже не получила жалованья за два месяца.
– Ну и как, нашла она себе что-нибудь новенькое? – брякнул я, не подумав.
Фрау Залевски только выразительно на меня посмотрела.
– Ну да, где уж там, – сказал я.
– Я ей говорю: оставайтесь, заплатите, когда сможете. Но она не захотела.
– Кто беден, тот чаще всего и честен, – сказал я. – А кто будет жить в ее комнате?
– Супруги Хассе. Эта комната дешевле, чем та, в которой они жили.
– А что будет с ней?
Она пожала плечами:
– Посмотрим. На новых жильцов теперь рассчитывать особенно не приходится.
– Когда она освободится?
– Завтра. Хассе уже переезжают.
– А сколько эта комната стоит? – спросил я. Мне вдруг пришла в голову одна идея.
– Семьдесят марок.
– Слишком дорого, – сказал я, уже настроившись на бдительный лад.
– Это с чашкой-то кофе по утрам, двумя булочками да изрядной порцией масла?
– Тем более дорого. Кофе в исполнении Фриды можете сократить. Итого, пятьдесят, и ни пфеннига больше.
– А вы что, хотите ее снять? – спросила фрау Залевски.
– Может быть.
Я прошел к себе в комнату, где в задумчивости уставился на дверь, соединявшую ее с комнатой Хассе. Пат в пансионе фрау Залевски! Нет, это трудно себе представить! И все же я, поразмыслив, вышел в коридор и постучал в соседнюю дверь.
Фрау Хассе была дома. Она сидела в полупустой комнате перед зеркалом и пудрилась, не снимая шляпы.
Я поздоровался, окинув комнату взглядом. Она оказалась больше, чем я думал. Теперь, когда мебель наполовину вынесли, это особенно бросалось в глаза. Монотонные светлые обои были довольно новыми, двери и оконные переплеты выкрашены недавно, к тому же имелся весьма обширный и красивый балкон.
– Вы уже слышали, что он опять отмочил? – встретила меня фрау Хассе. – Я должна перебираться в комнату этой особы! Какой позор!
– Позор? – удивился я.
– Да, позор! – прорвало ее. – Вы ведь знаете, что мы с ней не выносили друг друга, а теперь Хассе заставляет меня жить в ее комнате, да еще без балкона, с единственным окошком! Только потому, что это дешевле! Можете себе вообразить, как она там торжествует в своем приюте?
– Ну, не думаю, чтобы она торжествовала.
– Еще как торжествует, эта якобы нянечка, эта тихоня, на которой пробы ставить негде! Да еще рядом эта девица Эрна Бениг! И кошками пахнет!
Я был ошарашен. Тихоня, на которой негде ставить пробы? Каким свежим и сочным становится у людей язык, когда они бранятся, как однообразны и стерты выражения любви и сколь, напротив того, богата палитра ругательств!
– Кошки – чистоплотные, красивые твари, – сказал я. – Кстати, я только что заходил в ту комнату. Там вовсе не пахнет кошками.
– Да? – враждебно зыркнула на меня фрау Хассе и поправила шляпку. – В таком случае это вопрос обоняния. Но я и пальцем не шевельну для этого переезда. Пусть сам перетаскивает всю мебель! А я отправляюсь на прогулку! Могу я себе хоть что-то позволить в этой собачьей жизни?
Она встала. Ее расплывшееся лицо тряслось от ярости так, что с него сыпалась пудра. Я заметил, что она ярко намалевала губы и вообще расфуфырилась до предела. Меня обдало как из парфюмерной лавки, когда она с шумом прошла мимо.
Я озадаченно посмотрел ей вслед. Потом еще раз внимательно оглядел комнату, обдумывая, куда бы поставить вещи Пат. Но вскоре я отбросил эти мечты. Пат здесь, постоянно, рядом со мной – нет, это невообразимо! Да мне бы и в голову никогда не пришла такая мысль, если б она была здорова. Теперь же – как знать… Я отворил дверь на балкон, измерив его глазами. Но потом покачал головой и вернулся к себе в комнату.
Она еще спала, когда я вошел. Я потихоньку сел в кресло рядом с кроватью, но Пат сразу проснулась.
– Жаль, что я тебя разбудил, – сказал я.
– Ты все время был здесь? – спросила она.
– Нет. Только сейчас вернулся.
Она потянулась и прижалась лицом к моей руке.
– Это хорошо. Не люблю, чтобы на меня смотрели, когда я сплю.
– Понимаю. Я тоже не люблю. Да я и не думал смотреть на тебя. Я только не хотел тебя будить. Ты не хочешь поспать еще немного?
– Нет, я выспалась. Сейчас встану.
Я перешел в соседнюю комнату, давая ей возможность одеться.
За окном постепенно темнело. Из открытого окна в доме напротив доносились квакающие звуки военного марша. У граммофона сидел мужчина с лысиной и в подтяжках. Вот он встал и принялся расхаживать по комнате, делая в такт музыке разные упражнения. Его лысина металась в полумраке, как беспокойная луна. Я равнодушно наблюдал за ним, испытывая чувство пустоты и печали.
Вошла Пат. Выглядела она чудесно – свежо, без малейших следов усталости.
– Ты блестяще выглядишь, – сказал я, опешив.
– Я и чувствую себя хорошо, Робби. Как будто проспала целую ночь. У меня часто бывают такие перемены состояния.
– В самом деле! Иной раз они случаются так быстро, что не успеваешь уследить.
Она прислонилась к моему плечу и посмотрела на меня.
– Значит, слишком быстро, Робби?
– Нет. Это я слишком медлителен. Я медлительный человек, Пат.
Она улыбнулась.
– Что медленно, то прочно. А что прочно, то всегда хорошо.
– Да уж я прочен – как пробка на воде, – сказал я.
Она покачала головой.
– Ты вообще совсем другой, чем думаешь. Ты гораздо прочнее, чем тебе кажется. Я мало встречала в жизни людей, которые настолько заблуждались бы на собственный счет, как ты.
Я снял руки с ее плеч.
– Да-да, милый, это и в самом деле так, – сказала она, кивая в такт своим словам головой. – Ну а теперь идем, отправимся куда-нибудь ужинать.
– Куда же мы пойдем? – спросил я.
– К Альфонсу. Мне надо все это снова увидеть. У меня такое чувство, как будто меня не было вечность.
– Хорошо! – сказал я. – А аппетит у тебя подходящий? К Альфонсу нельзя являться сытым. Вышвырнет вон.
Она рассмеялась.
– Аппетит у меня чудовищный.
– Тогда вперед! – Настроение у меня вдруг поднялось.
Наше появление у Альфонса было триумфальным. Поздоровавшись с нами, он тут же исчез и вскоре вышел в белом воротничке и белой бабочке в зеленую крапинку. Этого он не сделал бы и ради германского кайзера. Он и сам слегка растерялся от столь неслыханных признаков декаданса.
– Итак, Альфонс, чем вы нас порадуете сегодня? – спросила Пат, положив руки на стол.
Альфонс осклабился, выпятив губы, и прищурил глаза.
– Вам повезло! Сегодня есть раки!
Он отступил на шаг, чтобы полюбоваться произведенным эффектом. Мы были восхищены.
– А к ним да по стаканчику молодого мозельского вина! – восторженно прошептал он и снова отступил на шаг. Ответом были бурные аплодисменты, странным образом подхваченные и в дверях. В них вырос ухмыляющийся последний романтик со своим буйным соломенным чубом и облупившимся на солнце носом. – Готфрид? – вскричал Альфонс. – Это ты? Лично? Нет, ну что за день! Дай прижать тебя к груди!
– Сейчас будет зрелище, – шепнул я Пат.
Они бросились друг другу в объятия. Альфонс хлопал Ленца по спине так, что звон стоял, будто в кузнице.
– Ганс, – крикнул он затем кельнеру, – тащи сюда «Наполеон»!
Он поволок Готфрида к стойке. Кельнер принес большую бутылку, покрытую пылью. Альфонс доверху наполнил две рюмки.
– Будь здоров, Готфрид, отбивная ты несоленая!
– Будь здоров, Альфонс, каторжная ты морда!
Оба залпом опрокинули свои рюмки.
– Первый класс! – сказал Готфрид. – Коньяк для мадонн!
– Даже стыдно эдак-то его глушить, – подтвердил Альфонс. – Но разве будешь цедить, когда рад! Давай-ка хлопнем еще по одной!
Он разлил коньяк и поднял рюмку.
– За тебя, помидорчик ты мой прокисший!
Ленц засмеялся.
– За тебя, разлюбезный ты мой старикашка Альфонс!
Глаза Альфонса увлажнились.
– Еще по одной! – сказал он с чувством.
– Всегда готов! – Ленц подставил ему свою рюмку. – От коньяка я отказываюсь только в том случае, когда голову не могу оторвать от половицы!
– Вот это по-нашему! – Альфонс налил по третьей.
Отдуваясь, Ленц вернулся к столу. Он вынул свои часы.
– Без десяти восемь «ситроен» был уже в мастерской. Что вы на это скажете?
– Рекорд, – ответила Пат. – Да здравствует Юпп! Я тоже жертвую ему пачку сигарет.
– А ты получишь лишнюю порцию раков! – заявил Альфонс, не отступавший ни на шаг от Готфрида. Потом он вручил нам салфетки величиной со скатерть. – Снимите свои пиджаки и повяжите себе вот это вокруг шеи. Ведь дама позволит, не правда ли?
– Считаю это даже необходимым, – сказала Пат.
Альфонс обрадованно кивнул головой:
– Вы разумная женщина, я так и знал. Раков нужно вкушать со всеми удобствами. Не опасаясь испачкаться. – Он расплылся в улыбке. – А вы получите, конечно, кое-что поэлегантнее.
Кельнер Ганс принес белоснежный кухонный халат. Альфонс развернул его и помог Пат облачиться.
– Вам идет! – с похвалой отозвался он.
– Крепко, – засмеялась она в ответ.
– Рад, что вы это помните, – благодушно заметил Альфонс. – Просто согревает сердце.
– Альфонс! – Готфрид повязал салфетку так, что концы ее торчали далеко в стороны. – Пока что это напоминает парикмахерскую.
– Сейчас все пойдет как надо. Но сначала немного искусства.
Альфонс подошел к патефону. Вскоре грянул хор пилигримов из «Тангейзера». Мы слушали в тишине.
Едва отзвучали последние звуки, как отворилась дверь из кухни и кельнер Ганс внес дымящуюся миску величиной с детскую ванну. Она была полна раков. Он, пыхтя, поставил ее на стол.
– Принеси-ка и мне салфетку, – сказал Альфонс.
– Ты будешь есть с нами, голубчик? – воскликнул Ленц. – Какая честь!
– Если дама ничего не имеет против.
– Напротив, Альфонс!
Пат отодвинула свой стул, и он занял место рядом с ней.
– Вам же хорошо, что я с вами, – сказал он, слегка смущаясь. – Дело в том, что я приноровился довольно ловко разделывать раков, а для дам это скучное занятие.
Он запустил руку в миску и стал с необычайной скоростью разделывать для нее рака. Он управлялся своими огромными ручищами элегантно и ловко, а Пат оставалось только брать с вилки протянутые ей аппетитные куски.
– Вкусно? – спросил он.
– Изумительно! – Она подняла свой бокал. – Ваше здоровье, Альфонс!
Альфонс торжественно чокнулся с ней и медленно выпил свой бокал. Я посмотрел на нее. Я бы предпочел, чтобы она пила что-нибудь безалкогольное. Она почувствовала мой взгляд.
– Салют, Робби! – сказала она.
Она была на редкость красива и вся светилась радостью.
– Салют, Пат! – сказал я и выпил свой бокал.
– Разве здесь не прекрасно? – спросила она, все еще глядя на меня.
– Здесь чудесно! – Я снова наполнил свой бокал. – Твое здоровье, Пат!
Лицо ее осветилось еще больше.
– Твое здоровье, Робби! Ваше здоровье, Готфрид!
Мы выпили.
– Хорошее винцо, – сказал Ленц.
– «Атсберг» урожая прошлого года, – объяснил Альфонс. – Рад, что ты его оценил!
Он взял из миски второго рака и протянул Пат вскрытую им клешню. Она запротестовала.
– Этого вы должны съесть сами, Альфонс. Иначе вам ничего не достанется.
– Еще успею. Я ведь управляюсь быстрее других.
– Ну хорошо. – Она взяла клешню. Альфонс таял от удовольствия, продолжая угощать ее. Это выглядело так, будто огромный старый сыч кормил в гнезде маленького белого птенчика.
Напоследок мы все выпили по рюмке «Наполеона» и стали прощаться с Альфонсом. Пат была счастлива.
– Все было чудесно! – сказала она. – Я вам так благодарна, Альфонс. Все было замечательно! Правда!
Она протянула ему руку. Альфонс, что-то мыча, руку поцеловал. У опешившего Ленца глаза полезли на лоб.
– Заглядывайте! – сказал Альфонс. – И ты, Готфрид!
На улице под фонарем стоял наш маленький, всеми брошенный «ситроен».
– О! – невольно вырвалось у Пат, и она остановилась. По лицу ее пробежала тень.
– После сегодняшнего достижения я окрестил его «Геркулесом»! – сказал Ленц и распахнул дверцу. – Отвезти вас домой?
– Нет, – сказала Пат.
– Так я и думал. Куда же?
– В бар. Или ты не хочешь, Робби? – обернулась она ко мне.
– Конечно, – сказал я. – Конечно, зайдем еще в бар.
Мы не спеша поехали по улицам. Было тепло и ясно.
За столиками у кафе сидели люди. Слышалась музыка. Пат сидела рядом со мной. Мне вдруг показалось непостижимым, что она может быть больна, и хотя меня бросало в жар от одной этой мысли, я отказывался в это верить…
В баре мы застали Фердинанда и Валентина. Фердинанд был в ударе. Он вскочил и бросился Пат навстречу.
– Диана, – воскликнул он, – возвращающаяся с охоты!
Она улыбнулась. Он обнял ее за плечи.
– Смуглая храбрая амазонка с серебряным луком! Что же мы будем пить?
Готфрид отстранил руку Фердинанда.
– Люди патетические всегда не в ладах с тактом, – произнес он. – Дама прибыла в сопровождении двух кавалеров. Ты этого, кажется, не заметил, старый бизон?
– Романтики всю жизнь составляют не сопровождение, а свиту, – непоколебимо парировал Грау.
Ленц ухмыльнулся и обратился к Пат:
– Предлагаю вашему вниманию нечто особенное. Коктейль «Колибри», бразильский рецепт.
Он прошел к стойке бара, намешал там всякой всячины и затем вернулся с коктейлем к столу.
– Ну, каков он на вкус? – спросил он.
– Что-то жидковат для Бразилии, – ответила Пат.
Готфрид засмеялся.
– А ведь крепкий! На роме и водке.
Я сразу понял, что там нет ни рома, ни водки – фруктовый сок, лимонный, томатный и, может быть, несколько капель «Ангостуры». Коктейль совершенно безалкогольный. Но Пат, к счастью, этого не заметила.
Ей дали подряд три «Колибри», и я видел, насколько ей приятно, что с ней не обращаются как с больной. Через час все мы вышли, в баре остался один Валентин. И об этом позаботился Ленц. Он затащил Фердинанда в «ситроен» и уехал с ним. Так что у Пат не могло возникнуть чувства, будто мы уходим раньше других. Все это было очень трогательно, и все-таки на какое-то время у меня стало так тяжело на душе, хоть вой.
Пат взяла меня под руку. Она шла рядом со мной грациозно и плавно, как всегда, я ощущал тепло ее руки, видел, как по оживленному лицу скользят блики от фонарей, – и, убей Бог, не мог себе реально представить, что она больна, днем я это мог еще допустить, но вечерами, когда жизнь становится более нежной и теплой, исполненной обещаний…
– Зайдем еще ко мне? – предложил я.
Она кивнула.
В коридоре нашего пансиона горел свет.
– Черт побери! – сказал я. – Что там еще случилось? Подожди-ка минутку.
Я открыл дверь и заглянул в коридор. Он был пуст, но освещен, как узкая улочка ночью в предместье. Дверь в комнату фрау Бендер была распахнута настежь, и там тоже горел свет. Переднюю, как маленький черный муравей, пересек Хассе, сгибаясь под тяжестью торшера с абажуром из розового шелка. Он переезжал.
– Добрый вечер, – произнес я. – Переезд затянулся?
Он приподнял свое бледное личико с жиденькой щеточкой усов.
– Я всего час как вернулся из конторы. А другого времени на это у меня нет.
– А что, вашей жены нет дома?
Он покачал головой:
– Она у подруги. Слава Богу, у нее теперь есть подруга, с которой она проводит много времени.
Он простодушно улыбнулся и, довольный, потопал дальше. Я впустил Пат.
– Свет не будем зажигать, ладно? – спросил я, когда мы достигли моей комнаты.
– Нет, милый, зажги. На короткое время, а потом снова выключишь.
– Ты ненасытный человек, – сказал я, включив свет. Яркая лампа озарила все багрово-плюшевое великолепие моей комнаты. Я поторопился снова выключить свет.
От деревьев за открытым окном тянуло свежим ночным воздухом, как из леса.
– Хорошо-то как! – сказала Пат, забираясь на подоконник.
– Тебе здесь правда нравится?
– Да, Робби. Здесь летом как в большом парке. Великолепно.
– А ты никогда не обращала внимания на эту комнату, что рядом с моей?
– Нет, а с какой стати?
– Вот этот большой роскошный балкон слева относится к ней. Он со всех сторон закрыт, а напротив нет дома. Если бы ты жила в этой комнате, то могла бы даже без купальника принимать свои солнечные ванны.
– Ну да, если бы я здесь жила…
– Ты можешь здесь поселиться, – просто сказал я. – Как ты видела, комната освобождается.
Она посмотрела на меня и улыбнулась:
– Думаешь, это было бы хорошо для нас? Постоянно быть вместе? На виду друг у друга весь день?
– Мы вовсе не были бы на виду друг у друга весь день, – возразил я. – Ведь днем меня здесь не бывает. Да и вечером часто тоже. Но если бы мы наконец соединились, нам не нужно было бы вечно торчать в кафе и каждый раз так быстро расставаться друг с другом, как будто мы в гостях.
Пат устроилась поудобнее.
– Милый, ты говоришь так, как будто ты все уже обдумал.
– Так и есть, – сказал я. – Я думаю об этом весь вечер.
Она выпрямилась.
– Ты это серьезно, Робби?
– Да, черт побери, – сказал я. – А ты все еще сомневаешься?
Она немного помолчала.
– Робби, – сказала она потом, голос ее прозвучал заметно глуше, чем прежде, – а почему ты заговорил об этом именно сейчас?
– Я заговорил об этом сейчас, – сказал я, замечая, что не могу скрыть волнение, а волновался я потому, что чувствовал: речь у нас идет о гораздо большем, чем комната, – я заговорил потому, что за последние недели мог убедиться, какое это чудо – быть вместе. Я не могу их больше выносить, эти почасовые встречи! Я хочу больше получать от тебя! Я хочу, чтобы ты постоянно была со мной, мне надоели эти хитроумные прятки любви, они мне противны, они мне не нужны, мне нужна ты, ты и только ты, мне никогда не хватит тебя, и я не хочу обходиться без тебя и минуты.
Я слышал ее дыхание. Она сидела в углу подоконника, обхватив колени руками, и молчала. За деревьями медленно карабкался вверх красный лучик рекламы, осыпая матовым сиянием ее светлеющие в темноте плечи, а затем и юбку, и руки.
– Конечно, ты можешь надо мной смеяться, – сказал я.
– Смеяться? – удивилась она.
– Ну да, потому что я все повторяю: я хочу. Ты ведь тоже в конце концов должна хотеть.
Она подняла глаза.
– Знаешь, Робби, а ты изменился.
– Да?
– Изменился. Это видно из твоих же слов. Ты теперь говоришь: я хочу. Не спрашиваешь так много, как раньше. А просто хочешь.
– Ну, это не так много значит. Ты ведь всегда можешь сказать «нет», сколько бы я ни хотел.
Она внезапно наклонилась ко мне.
– Почему же я должна говорить «нет», – произнесла она нежным, дрогнувшим голосом, – если я тоже хочу?
Я, как-то вдруг опешив, обнял ее за плечи. Ее волосы коснулись моего лица.
– Это правда, Пат?
– Ну конечно, милый.
– Черт возьми, – сказал я, – а я представлял себе все это гораздо сложнее.
Она покачала головой.
– Ну что ты, ведь все зависит только от тебя, Робби…
– Я теперь и сам почти верю в это, – растерянно произнес я.
Она обхватила мою шею рукой.
– Иногда так славно ни о чем не думать. Не решать все самой. Иметь опору. Ах, милый, все это, в сущности, очень просто – не нужно только самим осложнять себе жизнь.
Я на миг стиснул зубы. И это говорит она!
– Верно, – сказал я. – Верно, Пат.
И совсем это было не верно.
Мы постояли еще немного у окна.
– Вещи твои перевезем все до единой. Ты ни в чем не будешь нуждаться, – сказал я. – Заведем себе даже чайный столик. Фрида его освоит.
– Чайный столик у нас уже есть, милый. Ведь это мой.
– Тем лучше. В таком случае завтра же начну тренировать Фриду.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?