Текст книги "Я умру за вождя и отечество"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ya-umru-zavozhdya-iotechestvo-251286.jpg)
Автор книги: Евгений Альтмайер
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 4
Минуло два года. Жизнь потихоньку возвращается в привычное русло. Тетушка, конечно, устроила Паулю казнь египетскую. Пришлось надолго позабыть беззаботное существование и вернуться к книжкам. Старая перьевая ручка дядюшки Вилли потихоньку перестала сажать кляксы на каждой странице. Быть может, в солдатской пряжке, где вокруг кайзеровской короны вьется чеканное «с нами Бог», кроется особое, способствующее постижению школьных премудростей волшебство?
Пожалуй, так оно и есть. Хотя Пауль и прилагает все усилия, чтобы с этой магией больше никоим образом не сталкиваться. Но вот что интересно: чем меньше в тетради клякс, тем довольнее тетушка. А это, в свою очередь, влечет расширение свободы, сжавшейся было до размеров школьной парты. Но стоит лишь вольному житью вернуться – и количество клякс опять неумолимо растет. Заколдованный круг какой-то.
Весна тридцать второго. На улицах потихоньку подсыхают здоровенные лужи – единственное напоминание о недавнем снеге. Водная гладь, отступая, оставляет здоровенные дыры в асфальтовом покрытии. Дворники, чертыхаясь, отвоевывают город у вылезшего из-под снега мусора.
Пауль обмакнул кисточку в ведерко с клеем и щедро крест-накрест провел по покосившемуся забору. На потемневших досках остался ясно различимый поблескивающий след. Рядом Фриц спешно приладил на удобренную стену плакат, торопливо разглаживая норовящий загнуться лист. Текст за прошедшие пару дней они успели выучить наизусть:
«Немецкие соотечественники!
Приходите на большое общественное предвыборное собрание в пятницу, 7 марта 1932 года, в восемь часов вечера, в пивоварне Шлоссбрауэрай в Шёнеберге, Хауптштрассе, 122—123.
Национал-социалист доктор Геббельс выступает на тему: Ленин или Гитлер?
Открытие зала в семь тридцать, взнос для покрытия издержек 20 пфеннигов / для безработных 10 пфеннигов.
Свободное высказывание!»
– А что, если коммунист придет и захочет высказаться, ему на самом деле дадут? – Неожиданно спросил Фриц, задумчиво разглядывая отпечатанный в типографии лист.
– Дадут, наверное. – Ответил после недолгого размышления Пауль. – Только если скажет что не то, башку проломят.
С другого плаката мрачно смотрят два крепких мужика, один сжимает в лапище тяжелый молот. «Рабочий! Голосуй за фронтовика Гитлера!».
С такими физиономиями обычно на похороны зовут, а не на выборы. Но Рыжий Отто мнения Пауля на этот счет не спрашивает, зато отсыпает по пфеннигу за каждый наклеенный плакат. Прибыльное, все-таки, дело эти выборы. Приятели на двоих сумели набрать полновесную рейхсмарку – целое состояние. Еще одной удачей стало, что ни тетушка, ни ее приятельницы до сих пор не застукали за таким времяпровождением. Вообще-то, все поджилки трясутся при мысли о том, что устроит фрау Майер нарушившему запрет воспитаннику. Но целая рейхсмарка!..
Заодно срывают, если вдруг попадется, коммунистическую агитацию, но с этим делом в Леопольдкиц откровенно туго. Ротфронтовцы попробовали как-то ее расклеить, но в результате все закончилось побоищем на уже привычном пустыре на окраине квартала. На этот раз кроме гитлерюгенда к делу подключились и штурмовики из СА. Говорят, пару коммунистов коричневорубашечники забили-таки до смерти. Полиция на этот счет равнодушно отмолчалась.
Рыжий Отто с парнями на этом не успокоились и пошли завоевывать Шпарплац. Пауля с Фрицем туда не звали, да они и не рвались: в отличие от Леопольдкиц, в соседнем квартале красные по-прежнему могут устроить пришельцам настоящую жару. Одному парню из гитлерюгенда даже нож под ребра сунули.
– Ба! Пауль! Чего это ты тут делаешь?
От раздавшегося за спиной жизнерадостного окрика внутри все похолодело. Ну, если тетушке расскажут – вот это будет катастрофа! Он не сразу сообразил, что обладателем веселого голоса является никто иной, как Рудольф. Пауль облегченно выдохнул. Он-то уж точно ни к кому не побежит с доносами.
– Агитаторами работаете, значит? – Брат выглядит настоящим пижоном. Серый костюм, начищенные туфли даже посреди вездесущей грязи сохраняют щеголеватый блеск. – Ого! Сам Геббельс выступать будет? Что это они опять в пивные возвращаются?
Нацисты в последнее время предпочитают дворец спорта. Огромный стадион идеально подходит для многотысячных митингов и долгих маршей. Штурмовики строятся в колонны, отбивают шаг, вокруг бесчисленные красные знамена со свастиками… красота. Правда, Пауль слышал, многие тоскуют по временам, когда сборища организовывались в пивных. Какая политика без кружки пива?
– Жаль только, все это без толку. Все равно Гинденбург победит, – добавил Рудольф, смерив взглядом кипу плакатов в руках у Фрица. – Все к тому идет.
Фон Гинденбург – национальный герой и прославленный полководец. Под его руководством Германия преодолела кошмар двадцатых, выдержала кризис… Словом, у любого здравомыслящего человека на выборах может быть только один кандидат. Ну или, по крайней мере, так говорит тетушка. Да и дядюшка тоже полагает, что кайзеровский фельдмаршал конкурентам не оставит и шанса.
– Папка говорит, что Гинденбург тоже хорош. – Непонятно почему вступился за полководца Фриц.
– Хорош, спору нет. Уж точно получше многих. – Не стал спорить Рудольф. – Только что толку? Сплошная демократия кругом. Канцлеров меняют, что твои перчатки. В Рейхстаге толпа дармоедов, только и умеют, что карманы набивать. Людей на улицу выкидывают, оставляют без последнего пфеннига, а эти уроды знай друг на друга вину сваливают. Как будто простому человеку от этого легче…
В голосе брата сквозит неприкрытая злость. Пауль понимающе закивал. Знакомые разговоры. Все вокруг об этом говорят. Только как-то так получается, что все вокруг партиями недовольны, но пройдут выборы – и в Рейхстаге опять сидят все те же.
– А Гитлер – он готов все в свои руки взять. Чтобы было ясно, кто правит и на ком вся ответственность. При нем-то вся эта чехарда быстро закончилась бы. А, что говорить…
Рудольф неопределенно махнул рукой.
– А ты куда такой нарядный?
– Работу ищу. Весь день по разным конторам шатаюсь, да пока без толку.
– Ты работу потерял? – Ахнул Пауль.
– Ясное дело. А за квартиру платить по-прежнему надо. – В голосе Рудольфа на миг послышалось уныние. Паулю стало не по себе. Не может же владелец квартиры просто выкинуть семью с маленьким ребенком на улицу! Или может?
– Ладно. – Брат упрямо тряхнул головой. – Прорвемся, где наша не пропадала. Должен же этот кошмар рано или поздно закончиться…
Чем ближе выборы – тем сильнее ощущение, что мир сходит с ума. На улицах то и дело драки. Нацисты дерутся с коммунистами по поводу и без. И вдвоем мутузят социал-демократов, которые тоже в должниках долго не остаются. Митинги следуют один за другим. И заканчиваются все теми же драками. Словом, здравомыслящий человек вообще лишний раз на улицу не сунется. Хотя и это помогает не всегда: нацисты расколошматили лавку Абрама Хермана. Вроде бы за то, что имел какие-то дела с коммунистами. Хотя, скорее всего, просто потому что еврей.
Хаос продолжался до самого тринадцатого марта. И – снова выборы. На этот раз Пауль остался дома. Он, как назло, опять притащил из школы очередное замечание. Попытка апеллировать к справедливости провалилась: тетушка категорически заявила, что таскать Людвига Шнайдера за волосы Пауль не имел никакого права. Даже если тот симпатизирует коммунистам и вообще первым полез в драку.
– Я прекрасно осведомлена, как это бывает, – строго заявила тетя. – Даже если он начал первым, ты, не сомневаюсь, сделал для того все необходимое.
Возразить нечего. Он и впрямь заявил Людвигу, что тот настоящий коммунист, потому что не дал списать задание по математике. Ну, сказано это было несколько грубее… Собственно, именно потому-то Людвиг ему в глаз и засветил. А дальше все как-то само собой получилось.
Оставаться дома обидно, но никуда не денешься.
Поздно ночью объявили результаты. Гинденбург набрал сорок девять процентов, Гитлер – чуть больше тридцати. Значит, будет второй тур.
Тут и вовсе началось что-то невообразимое. Социал-демократы объявили Гитлера врагом конституции, против которого должны сплотиться все разумные немцы. И не просто сплотиться, а обязательно вокруг Гинденбурга. Выдвинувшие Тельмана коммунисты немедленно объявили их предателями. Дескать, кто голосует за Гинденбурга – все равно что голосует прямиком за Гитлера. Националисты из «Стального Шлема» и Немецкой Национальной Народной Партии отказались поддерживать нацистов, за что те немедленно окрестили их евреями. Фриц Тиссен и Земельный Союз поддержали Гитлера и объявили, что никто другой порядка в стране не наведет.
Все вокруг бурлит и взрывается. Названия партий, движений, объединений смешались в безумную кучу. На улицах непрерывная агитация. Коммунисты, нацисты, еще черт знает кто раздают листовки, расклеивают плакаты и непрерывно друг друга бьют. И охотно лупят всех, кто подвернется под руку. Социал-демократы летают над городом на самолете и с воздуха разбрасывают листовки, призывающие голосовать за Гинденбурга, Тельмана, черта лысого – кого угодно, лишь бы не Гитлера. Папаша Фрица оказался в больнице с сотрясением мозга. Кто-то из красных врезал дубинкой по голове.
Все закончилось одиннадцатого апреля. Словно по мановению волшебной палочки в заваленном макулатурой городе воцарилась тишина. Гинденбург набрал пятьдесят три процента. Гитлер – тридцать шесть. Тельман получил всего десять – на три процента меньше, чем в первом туре. Говорят, кое-кто из коммунистов разочаровался в марксизме и теперь голосует за Гитлера.
– Приятно понимать, что разумных людей в Германии все-таки больше, чем обезумевшей шантрапы. – Удовлетворенно сказала тетушка за завтраком. С самого утра фрау Майер пребывает в прекрасном расположении духа. Как будто победа кайзеровского фельдмаршала сулит возвращение утраченных вечность назад старых добрых времен.
– Не вижу поводов для оптимизма, Гретхен, – заметил дядюшка, намазывая повидло на булку. – Гинденбург – человек-легенда. Спаситель отечества. И он вырвал победу с ощутимым трудом. Гитлер теперь – второй человек в государстве. На выборах в Рейхстаг нацисты наверняка возьмут первое место. Как ни вертись, а его назначение рейхсканцлером – вопрос времени.
Тетушка наградила супруга раздраженным взглядом, но промолчала.
Дядюшка Вилли как в воду глядел: выборы в парламент национал-социалисты и впрямь выиграли. Но Гинденбург наотрез отказался назначать Гитлера главой правительства. Фельдмаршал во всеуслышание объявил, что поста рейхсканцлера «богемскому ефрейтору» не видать, как собственных ушей. Штурмовики от таких заявлений натурально взбесились, но президент на их ярость плевать хотел. Новым канцлером стал фон Папен.
Иногда Паулю кажется, что мир вокруг сходит с ума. Все вокруг только и говорят, что о политике. Коалиция социал-демократов и центристов развалилась, в Рейхстаге бардак. Люди то ждут от Гинденбурга, чтобы перестал валять дурака и назначил Гитлера канцлером, то, наоборот, требуют, чтобы поднял войска и разобрался, наконец, с нацистами, коммунистами и вообще всеми подряд.
Президента заваливают письмами в поддержку Гитлера. Профессора из университета, банкиры, промышленники, землевладельцы… Гинденбург же, не иначе как назло всем, назначил новым канцлером фон Шлейхера. Обиженный фон Папен немедленно бросился дружить с нацистами.
Обычная жизнь с ее привычным распорядком кажется насмешкой над творящимся вокруг бедламом. Но школу, увы, никто не отменял. Математика, английский, география, геометрия – будто странный островок стабильности посреди политической круговерти. Да еще тетушка с дядюшкой изо всех сил пытаются делать вид, будто обыденная жизнь вовсе никуда не делась. День за днем проходят по единожды заведенному порядку: завтрак, неизменная газета дядюшки, кофе, булка с повидлом… И все в таком духе.
Гинденбург сдался в январе тридцать третьего. Говорят, последней каплей стало публичное обращение кронпринца Вильгельма. Сын свергнутого в восемнадцатом году кайзера потребовал от рейхспрезидента назначить Гитлера канцлером. Тетушка посчитала это настоящим предательством. Дядюшка лишь апатично пожал плечами. Разговоры о том, что старый фельдмаршал упирается исключительно из упрямого нежелания вручать важнейший государственный пост «какому-то ефрейтору» звучат уже и в окружении рейхспрезидента.
Отрывной календарь на кухне показал тридцатое января тридцать третьего, когда все газеты вышли с одной и той же передовицей. Адольф Гитлер назначен рейхсканцлером.
С неба светит ясное февральское солнце. Пауль, позевывая, вышел на улицу. Позади заскрипела, закрываясь, подъездная дверь. Месяц назад казалось, что вся Германия стоит на пороге невиданных и невероятных изменений.
Триумф фюрера нацисты отметили колоссальным факельным шествием. По берлинским улицам сквозь непроглядную ночь льется и льется бесконечный поток пламени. Штурмовики несут алые знамена со свастикой. Над марширующими колоннами грохочут песни. Мрачный и торжественный «Хорст Вессель» сменяется разухабистой «Когда солдаты…».
Пауль, конечно же, наплевав на любые запреты, отправился в центр Берлина, чтобы все увидеть своими глазами. И вид живого огненного змея, что извивается по замершим в тревожном молчании улицам, впечатался в память. Триумфальная, всесокрушающая мощь победителей расходится от этих людей. Бедно одетые, с фанатичным блеском в глазах… Лозунг, запечатленный на штандартах – «Германия, пробудись!» повторяется вновь и вновь, перемежаемый бесконечными криками «Хайль!»
Штурмовую колонну встречал на балконе своей новой резиденции сам рейхсканцлер. Пауль и его увидел – стоящим неподвижно, рука поднята в приветственном жесте. Штурмовики при виде Гитлера и вовсе взбесились. Все вокруг орут что-то восторженное. И ждут, что начнется нечто новое, невиданное ранее. Как будто Германия и впрямь проснется от неприятного, тяжелого сна – и сама удивится, что нищета и разруха вообще могли ей привидеться.
Дома Пауль оказался глубокой ночью. И, конечно, в первую очередь свел очередное знакомство с солдатским ремнем. Тетушка Гретхен в этот раз орудовала им с особым тщанием. Но несравнимо более страшное и потрясающее открытие принес следующий день. Оказывается, необходимость идти в школу никуда не делась. Хуже того – в школе ждут все те же старые добрые знакомые: математика, английский, геометрия, география. Полный набор. А он-то ждал…
Отойдя от дома на приличное расстояние и убедившись, что тетушка из окна уже не сможет его разглядеть, Пауль вытащил из ранца коробок и последнюю из оставшихся сигарет. Сломал две спички, пока прикуривал, но, наконец, с удовольствием затянулся. Не зря все-таки говорят, что политики только и делают, что врут. Вот и Гитлер из тех же. Обещал перемен, а где они, эти перемены? Ровным счетом ничего нового. Распустили Рейхстаг? И при Гинденбурге его распускали разок. Приняли новый декрет «О защите немецкого народа»? Так правители только тем и занимаются, что принимают всякие декреты да указы. Дядюшка Вилли, правда, сильно недоволен. Даже бросил в сердцах, что Гитлер, не иначе, собрался вбить свободной прессе гвоздь в голову. Паулю образное выражение жуть как понравилось, но разве ж недовольство дяди новой властью можно считать значимой переменой? Школа все та же, и старая фрау Вебер опять будет распекать за невыученный урок. На кой черт ему этот английский? Мрачные размышления нарушило появление Фрица. Товарищ бежит в его сторону. Глаза вытаращены, шапка съехала в сторону.
– Блау! Ты уже в курсе?! Очуметь, да?!
– Чего такое?
– Коммунисты сожгли Рейхстаг!
– Да ладно? – Недоверчиво переспросил Пауль.
– Я тебе говорю! Вчера ночью красные террористы подожгли.
– А ты откуда знаешь?
– Да батя вчера вместе с остальными что-то там охранял неподалеку. И вдруг – бам! Зарево на полнеба! Все вокруг бегают, никто ничего не понимает! Рейхстаг в огне! Вокруг светло, как днем, а над крышами столб дыма! Да такой чернющий, что аж ночью видно!
Фриц размахивает руками, явно подражая ошеломленному зрелищем родителю. А Пауль в очередной раз ощутил укол не то зависти, не то грусти. Был бы жив его отец, он бы, может, точно также ему все рассказывал.
– Ну ее к черту, эту школу. Пошли Рейхстаг смотреть!
Пауль какое-то время колебался. Со времени последней взбучки от тетушки времени прошло – всего ничего. Если он опять попадется, жди беды. Но любопытство живо уложило опасения на лопатки.
Сели на идущий по Мюллерштрассе трамвай. Странное дело, но люди в салоне погружены в собственные мысли и вовсе не выглядят встревоженными или взбудораженными. Сонно клюет носом пожилой господин в обветшалом пальто, несколько рабочих обсуждают какие-то бытовые дела, на них с осуждением смотрит строгая фрау, чем-то неуловимо напоминающая тетушку Гретхен. На одной из остановок пришлось соскочить, потому что внутрь зашли контролеры. Один из них крикнул что-то в вдогонку улизнувшим безбилетникам, но не погнался.
– Давай пешком дойдем, – предложил Пауль. Все-таки неловко ездить зайцем. – Тут недалеко.
– Вот еще! Три остановки. Следующего подождем. О! А это не то ли заведение, где мы извращенца с накрашенными губами видели?
– Точно! Оно. – Согласился Пауль.
Бару время на пользу не пошло. Стеклянная витрина вся в трещинах, щеголеватое название замазано. Лоток с журналами тоже куда-то исчез.
– Что, Рыжий Отто с парнями все-таки их проучили?
– Вряд ли. Гитлерюгендовцы тут все в щепки бы разнесли. О, вон трамвай едет!
Рейхстаг – монументальное здание в центре площади Республики. Пауль это место всегда недолюбливал. Толчея, автомобили непрестанно гудят в клаксоны, тут и там щеголевато одетые господа, корчащие из себя властителей вселенной. Степенные дамы в красивых платьях смотрят сверху вниз, будто на грязь под ногами. Родной Веддинг куда уютнее.
Сейчас, впрочем, богатеев в роскошных нарядах нет. Вместо них полицейские с перегородившими площадь рогатками. Сам Рейхстаг стоит мрачным огрызком самого себя – закопченный, покрытый черными подпалинами, проемы окон угрюмо щерятся стеклянными осколками.
– Батя рассказывал, как пожар потушили, приезжал Гитлер и еще целая куча важного народа, – рассказывает Фриц, с любопытством таращась на обгоревшую громадину Рейхстага. Пауль почувствовал мимолетное разочарование. Несколько лет назад в Леопольдкиц сгорел один дом. Здоровенную развалину долгое время никто не трогал, и она превратилась в место паломничества местных мальчишек. Они живо оборудовали там настоящий форпост и целых два года щеголяли черными разводами сажи, которая украшала одежду, стоило только зайти в импровизированную крепость. Пауль почему-то думал, что что-то подобное можно будет устроить и с Рейхстагом, но все входы перекрыты. У шлагбаумов дежурят злющие полицейские. Нечего и думать, чтобы пролезть мимо этих церберов.
– На кой черт коммунистам Рейхстаг жечь? Они ж вроде сами там сидели.
– Батя говорит, нацисты их совсем прижали, и они теперь вместо выборов хотят революцию делать. Слыхал, эсэсовцы и штурмовики обыскали штаб-квартиру красных и нашли ящики с гранатами и винтовками.
– Брешешь небось? – Недоверчиво прищурился Пауль, – С чего вдруг штурмовики к коммунистам с обыском пойдут? Что они, полиция?
– Пф! Полицией теперь Геринг руководит. – Фриц посмотрел на приятеля с плохо скрытым самодовольством. – Если он говорит, что штурмовики могут обыскивать коммунистов, значит, так оно и есть.
– Выходит, теперь будет гражданская война? Как в России?
Обидно выспрашивать подробности у приятеля, давая ему повод лишний раз раздуться от самодовольства. Но к кому еще прикажете идти за ответами? Дядюшка Вилли в последние дни ходит мрачнее тучи и все больше отмалчивается. Хотя он даже если и соблаговолит ответить – говорит так заумно, что пойди разбери. А у Фрица отец – штурмовик. Уж наверно поболе других понимает.
– Я думаю, если коммунисты захотят воевать, их живо прижмут. У нацистов СА, СС. И полиция им теперь подчиняется.
Какое-то время приятели бестолково ошивались вокруг обгоревшего здания. Полицейские награждают мальчишек раздраженными взглядами, но прогнать не пытаются. Люди вокруг идут по своим делам. Проходят мимо, сокрушенно качают головами. «Куда только Германия катится…»
На следующий день КПГ запретили указом рейхспрезидента. Тетушка ходит мрачная, словно грозовая туча. Правда, дело не в коммунистах, а в новом облике Мюллерштрассе. Гитлеровцы украсили улицу бесчисленными красными флагами со свастикой. Новый антураж безумно красив, но тетушке об этом лучше не говорить.
Пауль чувствует себя, как рыба в воде. Новый облик берлинских улиц приводит в состояние восторга. Знакомые гитлерюгендовцы ходят светящиеся, словно монетка в пятьдесят пфеннигов. Рассказывают много интересного: как вместе с полицией и эсэсовцами ловят и арестовывают коммунистов. Под руководством фюрера Гинденбург начал, наконец, принимать правильные и нужные законы. Скоро нацисты окончательно возьмут государство в железный кулак, и вот тогда начнутся по-настоящему интересные дела.
– Против классовой борьбы и материализма! За народность и идеалистическое мировоззрение! Я предаю огню писание Маркса и Каутского!
Посреди Опернплац в ночное небо рвутся огромные костры. До Пауля долетают волны сухого жара, а когда смолкает играющий торжественные марши оркестр, слышен оглушительный треск. Вокруг – огромное количество народа. Штурмовики, гитлерюгенд, парни в белых рубашках и коричневых галстуках из Германского Союза Студентов. Ну и просто праздные зеваки. Пауль здесь относится именно к этой категории. Немного обидно, что приходится смотреть на столь потрясающее действо со стороны, но никуда не денешься. Та часть площади, где пылают костры, отделена оцеплением из эсэсовцев.
С грохотом падает на землю здоровенный ящик. Доски треснули, на землю посыпались книги. Мимо под барабанную дробь проходят строем студенты. Звучит команда, ровная шеренга разворачивается, словно солдатская линия на параде. Парни подхватывают книги. Многие успевают подхватить сразу несколько, а кое-кто выцепил из бумажной кучи целую вязанку.
– Нет растлевающей душу половой распущенности! Да здравствует благородство человеческой души! Я предаю огню сочинения Зигмунда Фрейда!
Только что державшийся идеальным строй рассыпался. Студенты подбегают к пламени, что заливает тревожным багровым светом площадь, книги летят в костер. Огонь жадно набрасывается на новую добычу.
Снова оркестр, снова барабанный бой!
Вокруг – бесконечные крики «хайль!». Собравшиеся на площади кричат так, что даже заглушают раскатывающиеся из громкоговорителей речевки.
– Это все слишком однообразно! – Неожиданно доносится до Пауля крик молодого парня с фотоаппаратом. Он только что вертелся вокруг нескольких позирующих ему студентов. – Я уже сделал достаточно снимков. Нужно что-нибудь новенькое.
– Где я тебе «новенькое» достану? – Возражает ему организатор в партийной форме. – Если акцию проводят студенты, то их и нужно фотографировать. Хотя, погоди-ка. Эй, малец! А ну иди сюда!
Пауль сначала было подумал, что ослышался, но фотограф явно махнул ему рукой! Вот только попытка пробежать мимо эсэсовцев, что стоят вокруг с каменными физиономиями, окончилась полным провалом.
– Куда?! – Рявкнул здоровяк в коричневой рубашке, поймав попытавшегося прошмыгнуть мальчишку.
– Да пропусти ты его! – Подскочил фотограф. Эсэсовец в ответ пожал плечами. Железная хватка разжалась.
– А ну, бери книжку! – Пауль спешно цапнул с брусчатки увесистый том. – Сразу после речевки беги со всеми и бросай вон в тот костер. Все понял?! Сейчас… Сейчас… Пошел!
– Нет писакам, предающим героев мировой войны! Да здравствует воспитание молодежи в духе подлинного историзма! Я предаю огню книги Ремарка! – Усиленный громкоговорителем голос заметался по площади. Пауль бросился вперед. Так разогнался, что сам чудом не влетел в огромный, выше его, костер. Размахнулся, что есть сил, тяжеленная книжка полетела, кувыркаясь, в пламя.
– Отлично! – Раздался над ухом голос фотографа. – Отойди, не мешай другим.
Вроде от толпы зевак их отделяют шагов пятнадцать, но треск барабанной дроби почему-то кажется здесь совершенно оглушающим.
– Знаешь что? Давай дадим ему знамя. Дитрих! Дай штандарт!
– А не жирно будет? – Процедил свысока жирный Дитрих, смерив Пауля пренебрежительным взглядом. – А ну как уронит?
– Ничего я не уроню!!!
– Попробуй мешать моей работе, и завтра будешь объясняться с Геббельсом!!!
Два возмущенных вопля слились в один. Трудно сказать, какой из аргументов показался толстому эсэсовцу более убедительным, но знамя Паулю все-таки вручили. Он вцепился в тяжеленное древко что есть мочи. Лишь бы и впрямь не уронить – позору не оберешься!
– Вот здесь встань… Так… Теперь руку вскинь!
Пауль спешно вскинул правую руку в знакомом нацистском приветствии.
– Отлично! Все, теперь верни знамя.
Толстый Дитрих с ухмылкой принял штандарт обратно.
– Ну, малец, завтра знаменитостью будешь, а?
Фотограф, пытаясь перекричать оркестр, опять насел на организатора, требуя «чего-нибудь новенького». Все вокруг потеряли к Паулю интерес. Наверное, нужно вернуться за оцепление, к прочим зевакам. Но его же не выгоняют. Так и стоит посреди огненной кутерьмы. Вокруг гремит усиленный громкоговорителями голос. Прославляет фюрера и новую Германию. Призывы к моральному очищению и возрождению нации чередуются с проклятиями в адрес евреев и той гнили, которой они чуть было не заразили великий германский народ.
Пылающие костры рассыпают вокруг искры. Застывшие фигуры со знаменами, вскинутые к небу руки в жесте древнего германского приветствия1414
Вскинутая правая рука провозглашалась нацистами древним германским приветствием. В реальности этот жест скопирован с «римского салюта» итальянских фашистов. Те, в свою очередь, без особых на то оснований возводили его историю ко временам Римской империи. Скорее всего, подлинными авторами вскинутой правой руки «от сердца к небу» как торжественного салюта являются американские бойскауты начала XX века.
[Закрыть], грохот барабанов и крики «хайль!» – все смешалось в захватывающий круговорот, наполняющий сердце непередаваемым восторгом. Все-таки Гитлер и его нацисты не врали. Их всех просто не может не ждать сияющее и восхитительное будущее!
– Ну и как прикажете это понимать, молодой человек? – Тетушка держит «Народный обозреватель» двумя пальцами, будто в руках у нее не красивый листок, а грязная тряпка.
Прямо на передовице опешивший Пауль узнал самого себя. Глаза горят восторгом, ладонь вскинута в нацистском салюте, рядом партийный штандарт со свастикой, вокруг которой расправляют крылья золотые орлы. И летящая яркая подпись: «Юность Германии – в наших рядах!»
Красота какая!
Изумление от собственного нахождения на передовице самой настоящей газеты затмило даже ясное понимание: сейчас тетушка устроит такое, что он запомнит очень надолго.
– В школьном дневнике я через день нахожу все новые записи о прогулах, но на то, чтобы шляться в компании примитивной шантрапы у вас время неизменно находится. Думаю…
– Гретхен, позволь кое-что тебе объяснить. – Неожиданно вмешался дядюшка Вилли, отвлекшись от чтения книги. – В Германии новая власть. И юный Пауль с нею дружен. Этот факт в будущем вполне может благополучно сказаться на его карьере.
Пауль так и застыл с открытым ртом. Никогда раньше дядя не вмешивался в воспитательный процесс. Какой бы Содом с Гоморрой не устраивала тетушка, какие бы наказания ни придумывала, герр Майер всегда воспринимал это как безусловно наисправедливейшую данность. Лишение сладкого? Значит, лишение сладкого. Запирание в чулане? Так тому и быть. Славная порка солдатским ремнем? Восхитительно. Его супруге виднее, как обращаться с детьми.
Но на сей раз он вмешался. Да еще как!
– Есть еще кое-что, чего ты упорно не хочешь понимать, Гретхен. – Все также спокойно продолжил дядюшка Вилли, не обратив никакого внимания на яростный блеск в глазах супруги. – Очень скоро за подобные речи начнут резать языки. Убедительно прошу тебя: обстоятельно обдумывай каждое слово, которое ты в будущем захочешь высказать об Адольфе Гитлере и его партии.
Радостное весеннее солнце заливает улицы в бесчисленных алых знаменах. Пауль идет по ставшим вдруг незнакомыми берлинским бульварам. На лицах прохожих – буря эмоций. Радость и надежда, страх и опасливая настороженность – все мешается в яркую картину. Угрюмое равнодушие, столь привычное с самого детства, исчезло безвозвратно. И, уходя, изменило известный некогда мир, оставив взамен что-то новое.
Огромный Берлин, высокомерные витрины дорогих магазинов и мрачные трубы заводов. Изысканные выставки. Простота и обширность пивных. Все это осталось таким, каким было несколько месяцев назад, и при этом неуловимо изменилось, а вместе с Берлином меняется и страна, над которой город на Шпрее раскинул орлиные крылья и устремил в небо острые шпили.
Пауль, сам того не понимая, все эти дни ищет ответ на странный, мучительный вопрос: что же до такой степени изменило мир, казавшийся застывшей в граните догмой? И бесконечные радиоприемники на фонарных столбах отвечают голосом фюрера:
Настали великие времена. Германия пробудилась.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?