Читать книгу "Собиратель рая"

– Ты стонал во сне. Что тебе снилось?

Он рассказал ей свой сон. То, что было в нем мучительным, в пересказе делалось смешным, теперь он мог сам над ним посмеяться, избавляясь от пережитого страха и стыда.

– Мне тоже такое иногда снится, только я не совсем голая, а в майке, но она коротка мне и ничего не скрывает… Я ее пытаюсь книзу оттянуть, но потом забываю, и она снова поднимается, а вокруг люди… Ты, наверное, от меня этим сном заразился, а я от Короля – ему тоже часто снится, что он идет по улице голым, он мне рассказывал. Бывают заразные сны, которые от одного человека другому передаются.

– Может, это вообще всем людям снится? Как, например, полеты во сне? Каждый ведь когда-то летал, а я и до сих пор еще иногда…

– Не знаю. Вряд ли. Я у Колина спрашивала, ему никогда ничего такого не снилось. Я думаю, это только нашим снится, кто с Королем по барахолкам шарится. У него даже объяснение этому сну есть, он тебе не рассказывал?

– Не припомню, чтобы мы с ним о снах разговаривали. У меня с ним, знаешь, не та степень близости, что у тебя.

– Та степень близости у меня с ним давно была. Тогда он мне и говорил, что время, в которое живет человек, служит ему как бы одеждой, то есть дает ему свою одежду, скрывает его наготу. А у него, у Короля, своего времени нет, вот он себя и видит в чем мать родила. Не знаю, верить, нет…

– Сомнительно. Хотя кто его знает. У него со временем свои отношения…

– Можно тебя на пару минут?

– А в чем дело?

Мужик со сломанным носом, стоявший у скамейки, где отвалился на спинку другой, совсем по виду мертвый, начал было объяснять, что ему нужно от Кирилла, но накативший гул электрички за домами заглушил его слова. Тонкие губы немо шевелились на худом лице, презрительно кривившемся, когда он показывал на сидящего. И без того искаженное изломом переносицы, оно скашивалось тогда так, что на него делалось больно смотреть. Но отвернуться Кирилл не мог и всё время, пока громыхал поезд, глядел, не отводя взгляда, чувствуя растущее напряжение между глаз, словно кривизна в лице говорившего давила, вдавливалась в него. Только когда поезд стих, кривоносый догадался, что Кирилл его не слышит.

– Да подойди ты сюда, что ты встал там как вкопанный!

Подошел.

– Помоги парня до подъезда дотащить, а то замерзнет тут. Видишь, отрубился. Вроде и выпили не так много, а он уже готов. Слабак оказался. А с виду здоровый. Одному мне его не допереть.

– Да он у тебя вроде уже не дышит. Ему, похоже, всё равно теперь, где лежать.

– Не, ты что… Эй, Витёк, ты что, Витёк, коньки решил отбросить? Ты эти шутки оставь… – Кривоносый дважды ударил сидевшего по щекам, голова Витька мотнулась в одну, потом в другую сторону, как неживой предмет. Тогда кривоносый взял его снизу за отвисшую челюсть и резко дернул вбок. Витёк глухо застонал, давясь болью.

– Живой, – констатировал кривоносый. – Бери его слева, я справа. Я здесь рядом один открытый подъезд знаю, там замок сломан. За две минуты дотащим.

– Слушай, мне некогда. Я тут не просто так гуляю. Дело у меня. Важное.

– Говорю тебе, две минуты! Замерзнет человек! Давай, берись. И сумку его захвати, вон она, под скамейкой.

Когда Кирилл закинул сумку за спину, в ней что-то звякнуло. Вместе подняли грузного, заваливающегося Витька и, положив его руки себе на плечи, поволокли. Каждые несколько шагов Валера – так назвался кривоносый – совал Витьку локтем под ребро, надеясь привести его этим в чувство, тот громко рыгал после удара, но в сознание не приходил.

– Для чего тебе, урод, ноги даны?! – исходил напрасной злобой Валера. – Будешь ты идти или нет?

– Не бей ты его, видишь, бесполезно. Сами дотащим, раз взялись.

– Бесят меня такие! – хрипел на ходу Валера, придавленный тяжестью. – Не можешь на ногах держаться – не пей. Баба его бросила. Лучше б навалял ей как следует, чем так нажираться. Я от своей сам ушел, а если б не ушел, точно убил бы! Так руки и чесались… Но зачем, думаю, мне новый срок? Хватит уже с меня – шесть лет псу под хвост. Уф-ф… Давай, что ли, передохнем малость.

Положили Витька, удовлетворенно шмыгнувшего носом, на сугроб, распрямили спины и только тут заметили, что идет снег. Фонари, огни машин и окон расплылись и потерялись в нем, переулок, куда они свернули с бульвара, уперся в тупик белой сыплющейся мглы.

– Где он, твой открытый подъезд? – спросил Кирилл. – Далеко еще?

– Да здесь он, здесь, куда ему деться? Сейчас пустырь будет, за ним сразу дом.

– Ты уверен?

Валера нехорошо посмотрел искоса:

– Ох, не зли ты меня… Не видишь, я и так сейчас дерганый.

Зачем я с ним связался, с досадой подумал Кирилл. Теперь так просто не отделаешься. А если этот подъезд окажется закрытым, что тогда? Куда дальше этого бугая тащить?

– Понимаешь, я мать ищу. У меня мать пропала. Ушла гулять и пропала. Давно уже должна была вернуться, а ее всё нет. Здесь где-то поблизости бродит. У нее с памятью беда.

– Это плохо, мать нельзя терять, – с угрюмой назидательностью сказал Валера. – Мать – самый главный человек. Все бабы тебя предадут, сдадут с потрохами, как моя, одна мать никогда тебя не предаст. Ты ее найди. Обязательно найди.

– Вот я и пошел искать. А вместо этого с другом твоим вожусь…

– Ладно, тут всего ничего осталось. Берем Витька, и пошли.

Мимо пустыря тащились почти бесконечно, хотя, наверное, это только казалось так от тяжести ноши. Пустырь растворялся в мутной белесой мгле, не просвеченной ни одним фонарем, не имеющей конца и края. Изредка в ней возникало кренящееся на ветру дерево или дрожащий куст. Московская окраина, казалось, граничила здесь с Сибирью, с тайгой или тундрой, уходящей в бесконечность севера, где люди пропадают навсегда и никогда не возвращаются, напрасно даже пытаться искать их следы или останки.

Подъезд был открыт, Витька свалили под лестницу; когда Кирилл поставил рядом с ним его сумку, снова что-то звякнуло, и, заглянув в нее, Валера извлек бутылку водки.

– А Витёк-то парень не промах! Запасливый. Прихватил с собой, не поленился. Будешь?

Кирилл хотел было отказаться: пока тащили Витька, он согрелся и даже вспотел, но тут в открытую дверь подъезда ворвался со снегом порыв ледяного ветра, Кирилл выглянул наружу и увидел, что там уже настоящая метель.

– Давай.

Валера открыл бутылку и приложился первым, запрокинув голову, – на худой шее заходил вверх-вниз кадык. Оторвался, передохнул, вытер губы, протянул бутылку Кириллу:

– Жаль, закусить нечем.

– Да она и так легко идет. Эй, эй, не увлекайся, мне-то оставь.

Водка и правда сперва пилась как вода, Кирилл не почувствовал обычного ожога, только тепло, разлившееся в животе, и заслякоченный подъезд с искорябанными надписями синими стенами показался уютным, подвернувшимся специально, чтобы он мог передохнуть и обогреться. Где-то наверху было, видимо, не закрыто окно, и подъезд с первого до последнего этажа полнился гулом и свистом ветра, из лифтовой шахты доносились тягучие стоны и жуткие завывания, но всё равно здесь было лучше, чем на улице. Уходить уже не хотелось. Когда, заворочавшись, захрапел под лестницей Витёк, его храп прозвучал совсем по-домашнему. Валера, выбрав место почище, сел на лестницу, притулился к стене, предложил Кириллу:

– Что ты там мнешься? Садись.

– Мне идти надо, мать искать.

– Допьем, и пойдешь, кто тебя держит? Мать найти нужно, без нее никак… Никому нельзя верить, только матери! Все обманут, все тебя предадут, кроме нее. На меня жена, представляешь, заяву в отделение положила, что убить ее грозился! Я ее еще пальцем не тронул, а она сразу заяву! Что я ей сделал? Грызет меня и грызет, прямо зубами нервы перепиливает. А чуть на нее цыкнешь, сразу к ментам бежит. Что за человек?!

Его маленький рот брезгливо скривился, глаза после каждого глотка из бутылки делались всё водянистее, всё более потерянно блуждали вокруг, точно не находили ничего, на чем могли бы остановиться без отвращения.

– Да сядь ты, не стой над душой!

Кирилл сел рядом, и Валера уперся плечом ему в плечо, положил руку на колено и крепко стиснул – он как бы устанавливал этим прямой надежный контакт помимо слов, которым не доверял.

– Вот ты мне скажи, как по-твоему, менты, они должны быть? Я сейчас не о себе. Меня обидели – ладно, я свой срок отмотал. Я в высшем смысле… в смысле целого, то есть вообще всего… должны они быть, как ты считаешь?

Мысль о целом, распиравшая Валеру, была так масштабна, что не вмещалась в слова, и он пытался изобразить “вообще всё” жестами, ощупывая перед собой корявыми коричневыми пальцами со сбитыми, вероятно, о чьи-то зубы костяшками незримую сферу.

– Ведь без них же никак, да? Мы же без них друг дружке глотки перегрызем, правда?

– Похоже на то…

– Вот и я так думаю… А всё равно не-на-ви-жу… Видеть их не могу. Как встречу, сразу на другую сторону перехожу. Зло у меня на них. Понимаю, что в высшем смысле без них нельзя, а попадись мне один на один – убью…

Последнее слово было произнесено сдавленно-тихо, но, будто в ответ, в каменной высоте подъезда с удвоенной силой взвыло и заскулило, словно кому-то там что-то прищемили, и длинным утробным стоном отозвалась шахта лифта. Распахнулась входная дверь, и в облаке снежного дыма вошел закутанный в шарф полный мужчина в пальто. Опасливо покосился на сидящих на лестнице, обойдя их, прошел к лифту.

– А ты как думаешь, – обратился к нему Валера, – можно человеку человека убить? Если иначе с ним не получается? Если по-другому он не понимает?

– Не знаю… – Мужчина обернулся, и над закрывавшим большую часть лица шарфом блеснули в тусклом свете очки. – Всякое бывает… – Пожал плечами и пробормотал в шарф: – Лучше, наверное, все-таки не стоит…

Валера разочарованно махнул рукой, точно ожидал услышать совсем другое. Подошел лифт, и мужчина торопливо втиснулся в него, не дождавшись, пока двери полностью откроются.

Когда он уехал, Валера сказал:

– Я знаю: нельзя. Грех. Но что же с ней делать, если она у меня всю кровь выпила?! А без нее тоже паршиво: тоска гложет. Вторую неделю пью, всё зря. Эх, вломить бы кому-нибудь от всей души, сразу полегчало б. В нормальной драке человеком себя чувствуешь, а так… тьфу! – Он сплюнул на ступеньки.

Валера был худ, невысок и немолод, лет, наверное, под сорок, в общем, совсем не походил на тех набитых мускулами ухарей, для кого драка – развлечение, но такая корежила его не находящая выхода ярость, что было ясно: тому, кто схлестнется с ним, не поздоровится.

– Ты, может, тоже по зоне скучаешь? – спросил Кирилл.

– А кто еще скучает?

– Да есть у меня один знакомый. На блошинке торгует. Он зону, где сидел, даже во сне видит. Что ни ночь, говорит, снится. Даже обратно хочет, только здоровье не позволяет. – Валера задумался, основательно приложился к бутылке. – В смысле целого зоны, конечно, должны быть…

Очевидно, любое явление представало ему “в смысле целого”, требуя обдумывания “в высшем смысле”, поэтому и ярость его, минуя находившееся под рукой, в частности Кирилла, была направлена на мир в целом, на никчемное устройство мироздания. Но нельзя было, конечно, поручиться, что он не захочет вдруг обратить ее на то, что поближе. Для этого достаточно было неверной интонации, одного неудачного слова.

– Но чтобы снилась, не припомню. Мне сны вообще не снятся. Я или сплю, или не сплю. Если сплю, то ничего не вижу, мрак, а если не сплю, то раньше лежал и слушал, как моя во сне сопит…

Воспоминание вызвало у него улыбку, скривившую лицо, как приступ внезапной боли, и сразу вслед за ней новый прилив обиды заставил его стиснуть губы и с ненавистью сплевывать слова сквозь косо приоткрытую щель:

– Даже причмокивает, с-сука… Но теперь-то я уже вторую неделю по друзьям кочую. Забыл уже, как своя квартира выглядит. – Он отхлебнул еще, передал Кириллу бутылку и, прищурившись, отчаянно спросил: – Слушай, почему всё так, а? Почему?! Что я ей сделал? Что я им всем сделал?!

Кирилл допил оставшуюся водку и почувствовал, что опьянение, прежде незаметное, настигло его. Синие стены подъезда поплыли вбок, он удерживал их на месте одним напряжением взгляда, на которое уходила вся сила воли. Где-то высоко над ними хлопали двери, иногда раздавались голоса, а то вдруг завывало так, точно они сидели в аэродинамической трубе. В какой-то момент он заметил, что потерял нить Валериных слов и уже не понимает, кого тот грозится убить: жену, мента или жильцов подъезда, действующих ему на нервы, стуча дверьми.

– Я буду не я, если кого-нибудь сегодня не завалю… С ними только так и можно, по-другому с ними нельзя…

Валера был явно еще пьянее Кирилла, он был хорош уже на бульваре, когда колошматил отрубившегося Витька, и теперь, в подъезде, он выпил больше. Его пальцы вцепились клешней в колено Кирилла, видимо, так же, как сам Кирилл впился взглядом в искорябанные синие стены, чтобы удержаться в сползающей набок реальности.

– Всё, пойду я, пора мне… Мать нужно искать.

– Да погоди ты, никуда она не денется…

Кирилл собрался с духом, высвободился и резко встал, с трудом удержав равновесие, Валера потянулся за ним, ухватил край пальто, затрещала ткань…

– Стой, сказал!

Все-таки удалось вырваться. Выходя из подъезда, он оглянулся: Валера сидел, косо привалясь к стене, обняв руками колени в протертых джинсах и уронив на них голову. Про Кирилла он, кажется, уже не помнил.

На улице, заполняя всё видимое и невидимое пространство от земли до неба, мела метель. Но по сравнению с непрерывным гулом и свистом в подъезде она была бесшумна, точно язык проглотила, так что у Кирилла в первую секунду даже перехватило дыхание от ударившего в лицо ветра и внезапной тишины, полной движения снега.

Он шел, пряча лицо от ветра и удерживая рукой полу распахивающегося дафлкота – когда Валера вцепился в пальто, оторвалось несколько верхних застежек, так что дафлкот, и прежде бывший ненадежной защитой, стал продуваем насквозь. К счастью, сделалось немного теплее, а может, это спиртное в крови не давало Кириллу замерзнуть. Каким-то неведомым ему образом оно взаимодействовало со снегом, ветром и тьмой, повышая степень опьянения, его заметно шатало, ноги подкашивались, норовили поскользнуться на ровном месте. В конце концов он упал, а поднявшись, долго отряхивался, говоря сам с собой вслух: “Ба, да ты никак пьян?! Надо же! Какой стыд! На кого ты похож? И пальто порвал… Куда это годится? Как в таком виде ты собираешься искать свою мать? Которую неведомо где носит! Потому что она ни черта не соображает! И ни хрена, мать ее, не помнит!” Он хотел еще раз позвонить домой, но выронил телефон в снег, с трудом нашел, потом с нарастающей злостью слушал длинные напрасные гудки, рисуя себе теплые комнаты, где они раздаются, полные ждущих его неразобранных вещичек… Вперед, вперед, шевелись! Не настолько же он пьян, чтобы уснуть в сугробе или на скамейке, как Витёк! Кто тогда о нем позаботится, кто отнесет на себе в теплый подъезд с синими стенами, чтобы он не замерз насмерть? Некому о нем позаботиться, поэтому нужно собрать волю в кулак и идти, идти. У него же был план, продуманный метод, он хотел пройти по маршруту обычных прогулок матери, потом увеличивать круги, а вместо этого забрел в этот глухой район да еще набрался. Кирилл шел мимо пустыря, вдоль которого они тащили Витька, но он всё никак не кончался, пока Кирилл не задумался, тот ли это пустырь. Тот был по правую сторону, и этот тоже, но теперь-то он идет назад, значит, пустырь должен быть слева, а раз он справа, выходит, это уже другой. Чем один пустырь отличается от другого, кроме объема снежной пустоты, откуда задувает в самую душу ветер из тайги или тундры, из бескрайних бесчеловечных пространств, где теряется и гибнет любая надежда? Кирилл остановился, огляделся. Вдоль сияющей безлюдной улицы уводила взгляд цепочка всё более мутных фонарей, чем дальше, тем теснее жмущихся друг к другу, пока они не сливались в размытое пятно далекого света, тонущее в сплошной необъятной пелене. Мимо проехала машина, и, по мере того как дымными багровыми огнями удалялись ее фары, Кирилл чувствовал, как всё глубже, всё безнадежней проваливается в эту ночь. В снегопад улица казалась затерянной не на окраине города, а на окраине Вселенной, в глухом углу мироздания. Найти во Вселенной потерявшегося человека не было ни одного шанса, слишком мал человек в сравнении со снегопадом. Мысль о том, что он может вообще никогда не найти мать, была из тех, которые невозможно додумать до конца: в такую недоступную воображению тьму они уводят. Хотя то, о чем страшно думать, было, в сущности, очень простым: в огромном городе ежегодно пропадают без следа десятки, а может, сотни людей, потом, случается, их находят, а чаще спустя время находят то, что от них осталось. Или не находят совсем ничего. Или то, что уже не поддается опознанию. Да и кому охота возиться с этим опознанием? Но мать, по крайней мере, опознают, подумал Кирилл (точнее, это подумалось само, помимо его воли, он этого думать не хотел), у нее на шее висит картонка с именем, адресом и телефоном, сделать которую велел лечащий врач Марины Львовны. “Это совершенно необходимо, – объяснял ему врач. – С такими больными, как ваша мама, ни в чем нельзя быть уверенным. Она может тысячу раз возвращаться домой по одной и той же дороге, а на тысячу первый возьмет и забудет ее. И предсказать, когда это произойдет, невозможно. Уйдет за тридевять земель, может вообще пропасть с концами, думаете, мало было таких случаев? Они ведь уходят от нас, к сожалению, уходят. Куда? Кто ж их знает? Просто уходят, и всё. У меня в отделении полсотни таких, как ваша матушка, только на более поздней стадии, так за ними глаз да глаз, зазеваешься – тут же кто-нибудь улизнет”.

Доктор был доброжелательный, сочувствующий, понимал, как нелегко бывает с такими, как Марина Львовна, вот только… как же его звали? Сергей Петрович? Не похоже. Владимир Петрович? Опять нет. Кирилл бывал у него с матерью много раз, ни разу не ошибался, называя по имени-отчеству; куда же теперь они подевались? Черт, он ненавидел забывать! Это было предвестием болезни матери, напоминанием, что она передается по наследству и вот уже стучится в его двери! Всё водка виновата, наверняка какая-нибудь паленая, водка и этот ветер, свистящий в ушах, выдувая из головы слова и мысли! Сейчас, сейчас он вспомнит. С места не сойдет, пока не вспомнит! Кирилл встал и принялся потерянно озираться, будто надеялся выловить подсказку из снежных потоков, косо летящих сквозь конусы фонарей. Цепочка его следов исчезала под новым снегом у него на глазах так же, подумалось ему, как пропадает для матери каждый сделанный ею шаг. Как будто у нее за спиной непрерывно метет невидимая метель, стирающая недавнее прошлое. С одной стороны улицы стояли высокие дома, с другой – длинное низкое строение, наверное, какой-нибудь склад, и повсюду, где только были источники света, фонари или горящие окна, был виден летящий снег, ничего, кроме снега. В нем терялись все контуры, ориентиры, направления и приметы, пропадали люди и машины, взгляду не на чем было задержаться, не за что зацепиться. У Кирилла голова пошла кругом, и метель представилась ему вырвавшейся наружу болезнью Марины Львовны, кружащейся над ним, над улицей, над городом, над страной. Его замутило, и он подумал, что хорошо бы вырвало, тогда, наверное, станет легче. Но Кирилл мало ел, и сблевать не получилось.

Алексей Петрович – вот как зовут врача! Конечно же, Алексей Петрович, как он мог забыть?! Невысокий, в помятом халате, с обрюзгшим – точно давно не высыпался – лицом, избегающим глядеть в глаза, всегда косящим в сторону. И с постоянной рассеянной, а может быть, виноватой и извиняющейся улыбкой на губах. “Больные наши разваливаются, просто рассыпаются на глазах, что ты с ними ни делай, – признавался он Кириллу. – Вчера еще она поднимала по команде обе руки, а сегодня уже забыла, что значит “поднимать”, завтра забудет, что значит “рука”… И ничего нельзя поделать, только замедлить, никак не остановить! Никак!” Чему уж тут улыбаться? Кирилл подозревал, что от ежедневной работы с десятками рассыпающихся людей, которым он ничем не может помочь, доктор должен был и сам давно сойти с ума и только усилием воли сохранять видимость нормальности. Несколько раз Кирилл действительно замечал у Алексея Петровича странноватый блеск в глазах, но в целом видимость нормальности он поддерживал пока неплохо, даже перегаром от него почти не пахло, только слишком сильно туалетной водой, заглушающей перегар, да дрожь в руках становилась очень заметной, когда он брал какую-нибудь бумагу со стола. Она так и ходила ходуном в его пальцах, поэтому руки доктор держал, как правило, на коленях и старался ничего на своем столе не трогать.

– А матушка ваша еще молодец, – не слишком убедительно ободрял он Кирилла. И, оглянувшись на сидевшую рядом Марину Львовну, переспрашивал: – Правильно я говорю, молодец?

Мать с готовностью улыбалась, выражая полное согласие быть молодцом, раз доктор от нее этого хочет.

– Конечно молодец! Вы бы на других посмотрели. А она у нас еще ничего, очень даже ничего…

Марина Львовна вся прямо сияла, оттого что ее похвалили, нимало не смущаясь, что в ее присутствии о ней говорят в третьем лице.

– Ну что ж, пройдем небольшой тестик.

Каждый раз, когда Кирилл с матерью приходил к врачу, он задавал ей ряд вопросов, чтобы оценить ее состояние. Марина Львовна обычно без ошибки отвечала, какой сейчас год; если успевала подготовиться, называла месяц, число и день недели, легко вспоминала дату своего рождения и повторяла вслед за Алексеем Петровичем “стена, яблоко, окно” в обратном порядке. Лучше ли, хуже ли она справлялась со всеми подобными вопросами, кроме одного:

– Как называется страна, где мы живем?

Без заминки и даже с заметной гордостью Марина Львовна отчеканивала:

– Союз Советских Социалистических Республик!

Алексей Петрович качал из стороны в сторону головой.

– Нет? – удивлялась мать.

Снова качание. Врач молчал, давая ей шанс вспомнить без подсказки.

– Не Союз Советских Социалистических…

– Нет, – с сожалением говорил врач, как бы и сам сокрушаясь, что не Союз.

– Ну тогда я не знаю…

– Что у нас произошло в девяносто первом году?

– В девяносто первом году? Понятия не имею. – Марина Львовна недолго делала вид, что думает. – В девяносто первом году много чего произошло.

– Имеющее отношение к названию страны, где мы живем.

Мать пожимала плечами и оборачивалась за помощью к Кириллу, но тот не должен был ей подсказывать. Он уже говорил ей правильный ответ перед тем, как войти в кабинет, и теперь ему оставалось только удивляться, как быстро он выветрился из ее памяти, не оставив следа.

– В девяносто первом Союз распался и на его месте возникла…

Алексей Петрович делал паузу, предоставляя возможность матери закончить за него. Но она молчала, с искренним интересом на него глядя.

– Слово “Россия” вам ничего не говорит?

– Как это не говорит? Конечно, говорит.

– И что же это?

– Моя родина. Я в ней родилась. И не только я – мои родители, и бабушка, и прабабушка…

– Замечательно. Прабабушка – замечательно. Так как называется страна, где мы живем?

Торопясь и заметно радуясь возвращению от разговора о неведомом девяносто первом годе на твердую почву, к тому, что сидело в ней намертво, Марина Львовна произносила:

– Союз Советских Социалистических… – И только на последнем слове при виде обескураженного лица доктора ее покидала уверенность. – …Республик?

Алексей Петрович устало кивал головой. Пусть так. Союз так Союз. Ничего не поделаешь.

– Она не исключение, – сказал он однажды Кириллу. – Почти все мои пациенты по-прежнему там живут. И переселяться никуда не собираются.

– Упражнения не забываем? – обычно ближе к концу визита спрашивал Алексей Петрович.

– Делаем, – отвечал Кирилл, – только что-то без особого результата.

– Это ничего. Ничего. Только не бросайте. Главное – регулярность. – И повторял, не глядя на Кирилла, пряча глаза в бумаги на столе: – Регулярность – наше спасение.

Иногда он говорил это даже дважды, как заклинание, словно с каждым повтором его сила должна была увеличиваться.

Упражнения заключались в том, что Марина Львовна каждый вечер пыталась пересказывать Кириллу, что она делала днем, кого встречала на прогулке, что ела за завтраком и обедом и тому подобное – всё, что могла вспомнить. Из этого, как правило, ничего не получалось: события дня к вечеру исчезали из ее памяти начисто. Марина Львовна улыбалась, как она умела, и с таким искренним недоумением смотрела на сына, будто даже не понимала, о чем он ее спрашивает.

Отдельным упражнением был пересказ вечерних новостей по телевизору. Мать преданно глядела на экран, сопереживала всему, что там говорилось (хотя Кирилл подозревал, что отклик в ней вызывают скорее интонации и выражения лица ведущего, чем смысл его слов), но каждая следующая новость стирала из ее памяти предыдущую, и в итоге не оставалось ничего.

– Что нового? – рассказывала она Кириллу за ужином. – Да всё как обычно: войны, переговоры, разные беспорядки…

– А поточнее можно? – настаивал он. – Кто с кем воюет? Где проходят переговоры? Из-за чего беспорядки?

– Ну ты же сам всё знаешь… Всегда кто-то с кем-то воюет. И беспорядки тоже всегда: митинги, демонстрации, протесты…

– Нет, так дело не пойдет. Из-за чего митинги? Почему протесты? Что им нужно?

– А я знаю? Всегда кому-то что-то нужно. Чего им не хватает, то и нужно. Дай мне уже поесть наконец!

Она взглядывала на сына умоляюще, прося увеличенными очками глазами перестать мучить ее вопросами и не вынуждать признавать очевидное: что она не помнит ничего из того, что полчаса назад видела по телевизору. Но он не сразу сдавался и какое-то время еще продолжал пытать ее, иногда давая подсказки:

– Где у нас чаще всего бывают теракты? Где почти всегда идет война?

– Ну там… где горы.

– На Кавказе?

– Я и говорю, на Кавказе.

– Ты ничего не говоришь, это я вместо тебя говорю. Так что у нас там опять стряслось?

Марина Львовна поджимала губы, обиженно отворачивалась. Слезы были на подходе. Изредка Кириллу удавалось извлечь из нее отдельные детали: цвет галстука выступавшего с высокой трибуны, усы и бороду полевого командира, чудом уцелевшие на поверхности забытого, тогда как сам владелец галстука вместе с обладателем усов и бороды и всем, что они говорили и делали, навеки уходили на дно. Река времен, уносящая в своем течении все дела людей, текла в двух шагах от Короля, он жил на ее берегу, изо дня в день глядел в ее темную воду. И неизменно видел в ней (в стеклах очков Марины Львовны) свое отражение. Народы, царства и цари бесследно тонули в пропасти забвения, а отражение Кирилла оставалось на поверхности: мысль о нем никогда не покидала Марину Львовну, была единственным, что привязывало ее к сегодняшнему дню; больше ничего в настоящем ее всерьез не интересовало.

– Лучше ты мне расскажи, где ты был и что делал, пока я тут одна тебя целый день ждала.

Он добросовестно рассказывал, называл места и имена, перечислял вещи, которые купил или продал, наверняка зная, что уже к концу ужина мать всё это забудет. (Ненадолго запоминала она только те вещички, которые он показывал ей и давал потрогать, но через несколько дней всё равно могла без тени сомнения утверждать, что сама их покупала сто лет назад, когда Король еще пешком под стол ходил). Он понимал, что ей важен не смысл его слов, а сам процесс рассказа, звук его обращенного к ней голоса, интонация, подтверждающая ее связь с ним, последнюю живую связь между ней и внешним миром. Прежде, до болезни, у Марины Львовны было несколько подруг, первое время они регулярно звонили ей, но усилия скрыть болезнь заставляли мать уходить от всех тем в разговоре, где она чувствовала себя неуверенно; таких тем скоро сделалось большинство, и говорить стало не о чем. Подруги звонить перестали. Кирилл мог их понять. Он всё мог понять, но, несмотря на это, вечерний разговор с матерью часто заканчивался тем, что он уходил к себе, падал на кровать и лежал неподвижно, уставясь в потолок: ощущение напрасности, сопровождавшее его рассказ о дневных делах, распространялось, как эпидемия, со слов на сами дела, а с них – на весь мир, смываемый рекой времен в пропасть забвения у него на глазах. Пока лежал без движения, он мог представлять себе, что его вынесло на отмель этой реки, текущей мимо, но любое действие немедленно подхватывалось ею и уносилось прочь, так что лучше уж валяться, не зажигая света, не снимая обуви, не шевелясь. Наблюдать, как переплывают темный поток косые желтые полосы, отбрасываемые фарами проезжающих под окнами машин. Он мог лежать так часами, иногда засыпал одетым.

Наутро разглаживал ладонями смятую одежду, тер лицо, варил кофе: напрасные или ненапрасные, дела и вещи требовали его участия, внушали ему свою неотменимость. Нужно было чистить, смазывать, сортировать, приводить в божеский вид недавние приобретения, нуждающиеся в ремонте: по утрам Кирилл был особенно чувствителен к бессловесным жалобам вещей на заброшенность, забытость, в свете дня их обшарпанность резала ему глаза.

Мать поднималась позже. Проснувшись, она некоторое время сидела в постели с растерянной улыбкой, недоверчиво озиралась вокруг. Часто она не могла сразу узнать своей комнаты. Пока спала, невидимое течение сносило ее в прошлое, и ей казалось, что она должна находиться в той квартире в проезде Художественного театра, где Кирилл помнил себя идущим по длинному темному коридору, со стен которого свисали велосипеды и громадные черные корыта. Там прошло всё детство Марины Львовны и большая часть взрослой жизни, там она просыпалась теперь по утрам, и ей требовалось время, чтобы суметь вернуться в настоящее.

5.

Она перевела дух, глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь подавить подступившую панику (получилось немного шумно), и произнесла самым внушительным тоном, на какой только была способна, чтобы этот старик в заляпанном пятнами плаще понял, что не надо с ней так шутить, она этих шуток не любит.

– Как это “хлоп – и нету ничего”? Вы, наверное, что-то путаете. Проезд Художественного театра должен быть совсем рядом. Я в этом уверена…

Но слово “уверена” тут же потянуло за собой вопросы, которых она боялась: а с чего это она так уверена? Откуда она это вообще взяла? Знает ли она толком, где находится? Что это за улица, за район?

Растерянность, очевидно, отразилась на лице Марины Львовны, потому что старик смотрел на нее насмешливо, скривившись длинным небритым лицом и сощурив левый глаз (а может, он у него просто до конца не раскрывался).

– Все мы, мать, в чем-то уверены, кто в чем, каждый в своем. Только недорого наша уверенность стоит. Я, например, уверен, что доказал теорему Ферма. И что? А ничего! – Старик с удвоенной яростью пошуровал в урне кривой лыжной палкой, заглянул внутрь. – Нет, ничего. Хотя…