Читать книгу "Брак по расчету"

14
Эшфорд

Вернулся я тайком, чтобы никто не заметил, точно Арсен Люпен [20]20
  Арсен Люпен – джентльмен-грабитель, главный герой романов и новелл французского писателя Мориса Леблана.


[Закрыть]. Почему? Потому что вся одежда после купания в Темзе еще не высохла и источала неописуемый запах канализации, настолько сильный, что по дороге в Денби мне пришлось снять брюки, чтобы не испачкать сиденье автомобиля.

Сдергиваю с одного из столов у входа дамасскую скатерть и заворачиваюсь в нее.

Образцом мужественности в этом шелке лососевого цвета меня не назовешь, более того – я скорее похож на Мату Хари на задании, но еще не хватало, чтобы меня поймали в таком полуголом виде – так я потеряю последние крупицы авторитета, которые у меня еще остались в этом доме.

Не будь Харринг моим лучшим другом со времен учебы, после сегодняшнего вечера ему бы не поздоровилось. Но только он из всех людей в этом мрачном мире может рассмешить меня даже в самое неподходящее время. Да, талант Харринга – неуместные шутки на королевских приемах, церковных службах или похоронах, и он заботится о том, чтобы хоть кто-нибудь его да услышал.

У каждого из нас своя роль, и за правила приличия и примерное поведение из нас двоих отвечаю я.

Дело в том, что новость о моей свадьбе Харринг воспринял плохо. У нас с ним будто было негласное соглашение никогда не жениться или, по крайней мере, жениться как можно позже. И мой поступок оказался для него как кинжал в спину. Может, я не такой беспринципный, как он, и не такой одержимый, но все наши проделки и преступления мы придумывали вместе. Преступления, канувшие в Лету. Поэтому ему было особенно приятно бросить меня в реку, пусть и в другую.

Потребовалось все мое расположение и желание, чтобы, как только мы вернулись в клуб и остались одни, убедить его, что я все еще тот же Эш, которого он знает.

– Так вот, значит, как, обрекаешь меня одного остаться закоренелым холостяком?

– Не заставляй меня чувствовать себя виноватым, ты справишься.

– А я не за себя переживаю, а за тебя. Тридцать лет – и уже в кандалах! Не надейся, что сможешь прийти ко мне за помощью. Я тебя еще в незапамятные времена предупреждал. – Харринг прекрасно умеет скрывать разочарование за маской шута.

– Давай так, если мне понадобится помощь, я приду не к тебе.

– Конечно, если ты в самом деле влюбился… – Так вот что, он хотел доказательств, хотел услышать это от меня. А инстинкт Харринга всегда безошибочно разоблачал мою ложь. И если бы я сказал, что люблю Джемму, он бы мне не поверил.

– Харринг, так просто случилось. Я женился. Это произошло спонтанно, порывом. Я просто захотел это сделать, и все. Теперь у меня есть жена, но все не так, как ты думаешь. Ты представляешь традиционный брак, обычную жизнь женатой пары со всеми соответствующими ограничениями. Так вот знай, что я женился на женщине необычной, и история у нас нетрадиционная. Наша история столь же бурная, сколь невероятная, и, возможно, Джемма – единственная, на ком я когда-либо мог жениться. Любой другой захотел бы свадьбу как по учебнику. Но не Джемма.

На этих словах Харринг скептически приподнимает бровь:

– Что ты имеешь в виду?

– Она нонконформистка и полностью поддерживает открытые отношения. Вот что я имею в виду, когда говорю, что ничего не изменилось.

Выражение лица Харринга сменилось со скептического на недоверчивое.

– Позволь мне прояснить: вы поженились, «согласен ли ты» и так далее, «пока смерть не разлучит вас», и теперь говоришь мне, что брак у вас открытый?

Я просто киваю, чтобы не раскрывать карты. Опустив при этом тот факт, что поженились мы из-за денег, и что на самом деле мы друг друга презираем, и у нас нет ничего общего, не говоря уже о кровати.

– Тебе улыбнулась удача, мой друг. Ты не представляешь, сколько бедолаг хотели бы оказаться на твоем месте.

Блин, похоже, у меня получилось искренне!

– Да, но, Харринг, это останется между нами: все, что я сказал, не должно покинуть эту комнату. Разговоров о моей свадьбе и так предостаточно, не хватало еще, чтобы и эти детали утекли.

– Старик, мне никогда еще так не хотелось встретиться с твоей женой. Я хочу своими глазами увидеть это чудо!

Чудо? Падая на кровать, не могу не думать о словах Харринга. Джемма храпит, как товарный поезд.

Одна из отрицательных сторон (если положительные вообще есть) смежных комнат в том, что всего пара дверей отделяет меня от Джеммы и от глубокого сна.

Харрингу не терпится с ней встретиться. Я уже знаю, что он воображает ее воплощением женственности, парализующей движение транспорта, но я бы Джемму так не описал. Изящная, грациозная – ага, как фура на четырех осях. Я могу только надеяться, что Харринг не вынесет ее болтливости и потеряет сознание через три минуты после рукопожатия.

За миг до сна меня посещает ужасная мысль: завтра слуги придут убирать наши комнаты и, хотя спальни у нас отдельные, им может показаться необычным, если не подозрительным, что первую ночь под одной крышей новые герцог и герцогиня провели каждый в своей постели, запершись в комнатах. Хотя бы одежду надо повсюду разбросать, а простыни сбить так, чтобы были видны признаки неудержимой страсти. Следовательно, хотя бы одна из кроватей должна выглядеть нетронутой.

Я не могу спать в кровати. Просто безумие, в собственном доме я не могу спать со всеми удобствами на своей же трехспальной кровати! Вот о чем я думаю, пытаясь устроиться на диванчике. Придется с Джеммой как-то договориться: не могу же я следующие несколько месяцев спать еще неудобнее, чем мои охотничьи собаки; придется поделить: одну ночь я, одну ночь она – более чем демократично.

По крайней мере, первые недели, когда молодожены должны давать волю страсти. А потом можно перейти к политически приемлемому показателю в пару раз в неделю.

Наконец, составив мысленный достоверный календарь наших сексуальных имитаций, я засыпаю.

В дверь стучат, и стучат они будто мне прямо по черепу. Чтоб тебя, Харринг, и твое бренди с шампанским. «Бренданское», как он его называет. Надо не забыть сказать ему, что вкус столь же ужасен, как и название. Если я все же не умер, то чувствую себя немногим лучше трупа.

– Входите, – стону я. Но ничего не происходит.

С трудом тащу себя к двери, открываю – но в коридоре никого нет. Неужели мой авторитет уже настолько подорван, что слуги подшучивают надо мной, стучат и убегают?

Стук продолжается, и я начинаю думать, что это всего лишь плод моего воображения, но потом понимаю, что раздается он позади: стучат в дверь между моей комнатой и комнатой Джеммы.

Поворачиваю ключ и вижу Джемму в проходе между комнатами, на своего рода нейтральной территории, которая, как я уже чувствую, станет нашим тайным полем битвы.

– Выглядишь ужасно, – спокойно замечает она.

– Я только проснулся, еще даже в душе не был. А у тебя какое оправдание? – отвечаю я, разглядывая ее смелый макияж и какие-то невероятные кудри.

– Я уже готова, – отвечает она, не уловив сарказма.

Я пожимаю плечами:

– Вот именно.

– Ну, если я правильно помню, вчера вечером ты сказал, что мы вместе спустимся на завтрак. Я бы предпочла, чтобы ты сдержал обещание, потому что вряд ли смогу вынести еще одну тираду от твоей матери о пунктуальности, расписаниях, этикете и обо всем том, что так нравится вам, аристократам.

– Дай мне пять минут.

Направляюсь в душ, ругаясь про себя, и уже собираюсь бросить одежду в стирку, как ко мне приходит озарение: я выворачиваю одежду наизнанку и разбрасываю по полу в комнате Джеммы, оставляя четкий след от своей комнаты к ее кровати.

– Ты что удумал? – возмущается она.

– Где твоя вчерашняя одежда? Можешь дать?

– Нет, если не скажешь, что ты делаешь!

– А ты как думаешь? – спрашиваю я, театрально указывая на одежду на полу.

Она поднимает руки в знак капитуляции.

– Скоро придут слуги убирать комнаты, и, если мы хотим, чтобы они поверили в нашу историю о любви с первого взгляда, лучше создать впечатление, что мы исполняли трюки в духе «Цирка дю солей». Так что если ты не из тех редких женщин, которые занимаются сексом одетыми, как лыжница на зимних Олимпийских играх, не будешь ли ты столь любезна передать мне свою одежду?

– Я сделаю кое-что получше! – И правда, Джемма не просто бросает свои вещи на пол рядом с моими, но и начинает яростно ворошить кровать, сдергивая с нее подушки и простыни. Что ж, во всяком случае, она меня поняла и согласилась. Пришлось попотеть, но она согласилась.

Секундочку. Что она делает с этой простыней? Почему она привязывает ее к столбику балдахина?

– Джемма, какого черта?

– Ты никогда не слышал про бондаж? – отвечает она как ни в чем не бывало.

– Нет! Точнее, да, но нет! – возражаю я. – Слушай, Джемма, ценю твои усилия, но достаточно того, чтобы слуги вообразили, что мы занимались самым обычным сексом, не обязательно просвещать их на счет моих сексуальных предпочтений!

– Никакого бондажа?

– Нет, – кратко отвечаю я.

– А это? – уточняет она, помахивая кричащими красными туфлями на шпильках.

– Нет, никаких фетишей.

– Ну ты и зануда! – возмущается она, бросив туфли обратно в гардеробную.

– Не волнуйся, эти подробности ты никогда не узнаешь.

– Надеюсь, – отвечает Джемма, поморщившись.

– Отвращение взаимно. – Я первым спускаюсь по лестнице, но перед зимним садом нас ждет Ланс. – Джемма, – сквозь зубы шепчу я, – можешь, пожалуйста, не возмущаясь и не споря, сделать вид, что ты довольная и счастливая новобрачная?

– Чтобы почувствовать себя альфа-самцом, тебе всегда нужно обращаться со мной как со слабоумной?

Так и знал, что все закончится спором.

15
Джемма

Все оказалось гораздо сложнее, чем планировалось. Мне надо было просто какое-то время пожить в уединенном загородном особняке, а вместо этого предстоит бег с препятствиями, при этом меня еще и к Эшфорду за лодыжку привязали.

Что я имею в виду? То, что нас заставляют поддерживать этот фарс с влюбленными новобрачными, а энтузиазма при этом как у приговоренного к смерти.

У меня дома завтрак был самой лучшей частью дня: бутерброды с шоколадной пастой, горячее молоко с медовыми злаками, модные журналы и звездные хроники по телевизору.

Нет, только не в Денби. Сегодня я обнаружила, что на завтрак едят копченую ветчину и лосось, пьют морковный сок и водянистый кофе. И никаких журналов, только газеты, которые Эшфорд не столько читает, сколько – я в этом уверена – использует в качестве баррикады против меня. Кто вообще их читает? Они такие скучные, черно-белые, буковки маленькие и картинок нет.

Дельфина сидит на безопасном расстоянии и встречает нас сухим приветствием, не поднимая глаз от тарелки, а как только мы садимся, отодвигает блюдо и собирается вставать. Но входит Ланс и со своим обычным достоинством объявляет:

– Лорд Давенпорт и его супруга прибыли с визитом. Я могу предложить им разместиться в голубой гостиной и подождать, пока вы не сможете их принять?

Дельфина падает обратно на стул, будто у нее подгибаются колени.

– Мюррей и Одри Давенпорт? Именно они? – потрясенно переспрашивает она.

– Точно так. Они только что вернулись из своего последнего путешествия и заехали поздороваться, – подтверждает Ланс, слегка поклонившись.

– Пригласи их, – шепчет она едва слышно, а потом впервые поворачивается к нам: – Я сама приму их. Поприветствую и постараюсь представить им правдоподобную версию вашей свадьбы. Через полчаса, не раньше, когда они до последней капли впитают в себя мои слова, вы зайдете, быстро и вежливо поздороваетесь и вернетесь к своим делам. Задерживаться не стоит – по крайней мере, пока мы официально не представим вас в обществе, – решительно объявляет она.

Эшфорд даже не выглядывает из-за своей газеты «Таймс» и только отмахивается от матери:

– Делай, как считаешь нужным.

Дельфина выходит из комнаты, ворча:

– Конечно, «делай, как считаешь нужным» говорит! Всегда я должна залатывать прорехи. Это мне приходится тушить пожары и останавливать бушующие реки!

– Мама, когда ты доберешься до таяния полярных льдов и дыр в озоновом слое, Давенпорты уже уйдут, – остужает ее пыл Эшфорд.

Нечто общее у нас все же есть: отношение к Дельфине.

Я наблюдаю за этой интермедией матери и сына, пока Эшфорд не складывает газету и не обращается ко мне своим обычным резким тоном:

– Когда мы пойдем туда, говорить с Давенпортами буду я. Ты только поздороваешься, а я позабочусь обо всем остальном.

– Отлично, запишу себе в список дел, на которые мне наплевать, – с фальшивой улыбочкой отвечаю я.

– Рано или поздно, Джемма, до тебя дойдет. Давенпорты лишь первые из длинной очереди тех, кто под предлогом краткого неформального визита будут стучаться к нам в двери посмотреть на счастливых молодоженов. Давенпорты – друзья нашей семьи уже много лет, и потом, поверь, лучше, если ты познакомишься с нашим кругом вот так, постепенно, а не на большом приеме, где помимо них тебе придется встретиться с еще двумя сотнями незнакомцев.

– Эшфорд, мы договорились, что я буду жить своей жизнью.

– Мы договорились создать правдоподобную картинку супружеской жизни. И я вынужден настаивать, чтобы ты больше не упоминала эту историю. Повсюду всегда есть уши.

– Я чувствую себя заложницей.

– Не изображай из себя жертву.

– Если ты так хочешь, чтобы я играла роль счастливой жены, мог бы хотя бы на людях обращаться со мной без этого твоего высокомерия и, по крайней мере, не как со слабоумной.

– Я не обращаюсь с тобой как со слабоумной, – возражает Эшфорд, потягивая кофе.

– Ах, значит, нет? Ты говоришь со мной, только чтобы раскритиковать, унизить или отдать приказ, как собаке.

– А ты – только чтобы съязвить или поспорить. Ты бы очень упростила всю ситуацию, если бы просто делала то, что я тебе говорю, без лишних возражений.

– Лишних возра… Хорошо, что ж, не думала, что придется сделать это так скоро, но я вынуждена сыграть эту карту. – Закатываю рукава, чтобы придать больше важности следующей фразе: – Эшфорд, должна тебе напомнить, что это мои деньги покрыли твои долги, возможно, я заслуживаю хотя бы минимального уважения.

Он поднимается, стряхивая воображаемые крошки со своего голубого кашемирового свитера.

– Твои деньги связаны с моим титулом, так что, если ты на данный момент закончила разыгрывать драму, можем идти. Если не доведешь Давенпортов до инфаркта, буду тебе благодарен. – И он выходит из столовой, не дожидаясь меня.

В гостиной, или, точнее, малой гостиной, как ее называют аристократы (целая комната, предназначенная только для встреч с близкими друзьями, целая комната, просто чтобы поговорить, представляете?), Дельфина уже устроила театр одного актера, развлекая гостей в роли любящей матери.

– И вот уже когда я смирилась с тем, что он останется холостяком и будет просто болтаться по дому, он меня удивил! Эшфорд вошел в Денби под руку со своей женой, улыбаясь, точно ребенок в рождественское утро! Должна признаться… Я уже какое-то время замечала в нем перемены. Он часто ездил в Лондон без явных поводов, возвращался когда ему вздумается, всегда с таким таинственным и мечтательным видом. От матери такое не утаишь, и я почувствовала, что здесь не обошлось без девушки, но про свадьбу я и подумать не могла. Она такая необычная личность. Человек искусства, так занята в театре! Там все плакали, узнав, что Эшфорд увезет ее от них!

Сидящая на диванчике рядом с Дельфиной женщина сжимает в руках чашку чая, но не делает и глотка.

– И все же мы все готовы были поставить состояние на то, что Эшфорд женится на Порции.

– Не представляю, как это возможно! – замечает моя свекровь. Какова лгунья! И продолжает рассказывать свою версию событий: – Эшфорду сложно угодить, порой даже я не понимаю, что или кто ему нравится, но точно не Порция. Они просто друзья и дружат уже столько лет, что сейчас скорее как брат и сестра! – И она смеется, на мой взгляд, крайне наигранно. А потом поворачивается к нам – мы ждем за дверью. – О! А вот и наши голубки! Эшфорд, Джемма, входите, поприветствуйте наших гостей!

Черт бы побрал эту Дельфину, которая пытается изображать идеальную свекровь. Но она хотя бы умеет играть роль – Эшфорд этого таланта лишен или, по крайней мере, утруждаться не хочет.

Эшфорд делает вид, что нежно кладет руку мне на спину и ведет внутрь, при этом на самом деле меня не касается. Интересно, что будет, если я отклонюсь назад и коснусь его ладони? Наверняка он с паническим воплем подпрыгнет до потолка!

– Одри, Мюррей, какой сюрприз! – сердечно здоровается Эшфорд.

– И это ты говоришь про сюрпризы? Мы только-только вернулись из Индии, как нам говорят, что сын моего дорогого друга женился!

– Позвольте вас представить. Вот она, моя Джемма. – И кивком головы он приглашает меня сделать шаг вперед.

– Привет! – Но не успеваю я поздороваться, как тут же замечаю по выпученным глазам и Эшфорда и Дельфины, что что-то не так.

– Надо сказать «большая честь», – сквозь зубы выдыхает Эшфорд.

– Это большая честь для меня, – повторяю я и склоняюсь в реверансе, как на моих глазах тысячу раз делали актеры театра.

Эшфорд, схватив меня за локоть, поднимает меня в прежнее положение.

– Не выставляй себя на посмешище! – продолжает шептать он.

Леди Давенпорт поправляет очки на носу:

– Какая поразительная девушка.

– Еще бы, второй такой… не сыскать. Сразу видно, что вы человек искусства, – продолжает Мюррей. – Вам будет не хватать театра?

Я пытаюсь не расхохотаться ему в лицо и ответить в соответствии с версией Дельфины:

– Театр был частью моей жизни, и я до сих пор не уверена, что поступила правильно, отказавшись от него. Эшфорду предстоит доказать мне, что я сделала правильный выбор! – Я поворачиваюсь к своему мужу и подмигиваю.

Но беспристрастное выражение его лица не меняется.

– Думаю, я тебе уже это доказал, солнышко.

– Ты можешь лучше, – шепчу я.

Мюррей растерянно смотрит на нас, а потом возвращается к теме театра:

– Мы могли видеть спектакль, над которым вы работали?

Зависит от разных факторов. У вас есть маниакально-депрессивные наклонности? Нет, вряд ли.

– Это довольно нишевые спектакли, очень сильные по работе и содержанию…

После моего расплывчатого ответа на краткий миг воцаряется тишина, затем вопрос задает уже Одри:

– Вы скоро планируете отправиться в свадебное путешествие?

– Да, – отвечает Эшфорд.

– Нет, – говорю я.

Мюррей покашливает, будто чтобы скрыть наш двусмысленный ответ.

– И куда хотите поехать?

– На Кубу, – тут же откликаюсь я.

– В Афины, – в тот же миг заявляет Эшфорд.

Тут уже вмешивается Дельфина и заметает сор под ковер:

– Они еще не решили, даже сегодня за завтраком это обсуждали! Они хотят увидеть весь мир, но еще не знают, с чего начать. – И снова этот наигранный смешок.

– И правильно. Мы с моей Одри тоже обожаем путешествовать. Женаты больше тридцати лет, а еще не устали от самолетов, поездов и смены часовых поясов.

– Как вы познакомились? – спрашивает Одри, чтобы сменить тему.

– В театре, – отвечает Эшфорд.

– На танцах, – произношу я.

Тут уже и Мюррей, и Одри, и Дельфина озадаченно смотрят на нас, и Эшфорд бросается исправлять ситуацию:

– Я пошел в театр, а затем заглянул в гримерную навестить друга, а там была она.

Я продолжаю, чтобы поддержать эту версию:

– Да, но нельзя сказать, что там мы узнали друг друга. Мы увиделись, нас представили, потом кто-то предложил поехать в аргентинский бар выпить, и только тогда мы познакомились по-настоящему. Мы болтали, смеялись и танцевали танго.

Все трое будто бы приходят в себя, оживившись от наших объяснений. Особенно Мюррей:

– Эшфорд! Ты умеешь танцевать танго?

– Так и не скажешь, да, Мюррей?

– Как бы я хотела, чтобы мой муж танцевал танго, – вздыхает Одри.

– Дорогая, я пытался, чтобы порадовать тебя, но мне просто не дано! – Потом Мюррей вновь поворачивается ко мне: – Ты родилась в Лондоне, Джемма?

– Да, моя мама из Лондона, а папа из Ш… – Но не успеваю я закончить фразу, как Эшфорд опять хватает меня за локоть и тащит к выходу.

– Нам пора. Нужно обсудить детали свадебного путешествия.

Я едва успеваю уловить последние слова беседы:

– Ее отец из Ш…? – переспрашивает Одри.

– Исчез, – сообщает Дельфина. – Ужасная история, чудовищная потеря. Но не будем грустить в такой счастливый день. Кто-нибудь хочет еще чаю?

16
Эшфорд

Я хочу впасть в кому и проснуться завтра. Или войти в какой-нибудь транс. Что угодно, что лишит меня сознания на следующие четыре часа.

Нет, на нас не надвигается армагеддон. Хуже. Вот-вот начнется официальный прием в честь нас с Джеммой: представление новых герцогов Берлингемов обществу.

Глядя на лестничные пролеты, мне хочется броситься головой вниз с тройным кульбитом, но тогда я приземлюсь прямо в кучу гостей в зале, которых развлекает моя мать в ожидании нашего появления. А от Джеммы ни слуха ни духа. Больше не мешкая, я стучусь к ней: тишина, ничего.

Это, вообще, мой дом или нет? И комната моей жены, так? Так что я имею право войти, если хочу (знаю, правильнее сказать «когда хочу», а не «если», но я же никогда не хочу)!

Открываю дверь, но внутри ни души – только телевизор, включенный на канале МТV, где показывают Ники Минаж во всем ее блеске.

– Джемма? – зову ее я.

– Я здесь!

Черт! Со мной разговаривает шкаф.

На долю секунды я надеялся, что ее поглотил пол.

– Не хочешь выйти? Мы уже настолько опаздываем, что таким темпом придем аккурат к приему следующего года! – Я настойчиво стучу в гардеробную.

– Я еще не готова! Дай мне десять минут, – нахально, как и всегда, просит Джемма.

– Можешь выйти и без всех своих десяти слоев макияжа на лице! Я женился на тебе не ради твоей красоты.

– Знаю. Ты женился на мне ради денег.

– Да, Джемма. Как и ты.

«Ты тоже женился на мне из-за денег» – теперь наша ежедневная мантра. Мы непринужденно бросаем эту фразу в беседах вместо знаков препинания. Не знаю, как это началось, но теперь она стала регулярной. Возможно, это необходимо, чтобы вернуться в реальность и держать дистанцию после всех этих тошнотворных «любимый» и «солнышко», которыми мы вынуждены обмениваться на людях.

Я бы обошелся и без этого, но Джемма настолько меня раздражает, что с ней во мне просыпаются худшие черты. С каждым днем я все больше чувствую себя дистиллированной желчью.

Прислонившись к дверному косяку, оглядываю комнату: все перевернуто вверх дном. Апофеоз хаоса. Неудивительно, что она всегда выглядит, как… как… как будто ее нарисовал Пикассо! Да, когда я ее вижу, я будто смотрю на картину Пикассо: все в беспорядке, сплошные углы и неправильные пропорции. Вот только у Пикассо такой художественный стиль, а у Джеммы, думаю, получается случайно: эта кричащая одежда, либо слишком провокационная, либо не подходящая к случаю, эти волосы непонятного цвета, чрезмерный макияж. Я, правда, не понимаю, зачем она часами напролет ухудшает свою внешность.

– Джемма, я тут состарюсь, тебя дожидаясь!

– Вряд ли, – с сарказмом отвечает она. – Еще больше не получится.

Эшфорд, спокойно. Ты должен сохранять спокойствие. Нет.

– Знаешь, что я скажу? Что пойду один! – объявляю я и собираюсь выйти из комнаты.

– Стой, я готова! – говорит она, выходя. – Пошли.

Я приостанавливаюсь и озадаченно смотрю на нее:

– Ты пойдешь так?

Она собрала волосы в высоченный хвост, и ее крашеные светлые, переходящие в ярко-розовые пряди выглядят еще более фосфоресцирующими, чем обычно. Проклятый неоновый цвет. Платье, которое я заказал ей из ателье, так и валяется позабытое в коробке, на ней же ярко-фиолетовый наряд с глубоким декольте и короткий, так что бо́льшая часть ног тоже открыта. Не говоря уже о чудовищно-безвкусной бижутерии, которую она откопала на худших барахолках Лондона.

– Тебе что-то не нравится? – вызывающе уточняет Джемма, качнув головой так, что волосы мотнулись в одну сторону, а большие сережки-кольца в другую. Как же она меня раздражает.

– А ты сама что скажешь? – автоматически приподняв бровь, интересуюсь я.

– Скажу, что пойду так.

– Я же отправил тебе идеальное платье для приема! – восклицаю я, терпение уже находится на грани.

– Видела, но предпочитаю это. Не беспокойся, у меня еще будет возможность надеть то.

– Например?

– Например, на похороны, – с самым естественным видом отвечает она.

Я не слишком бережно хватаю ее за запястье, накручиваю на шею шелковый платок, прикрывая часть декольте, и тащу в коридор.

– Идем. А то проспорим всю ночь. Я знаю, ты это можешь, поэтому лучше закончим сейчас!

Она не отвечает, только раздраженно пыхтит до самого конца пути.

Когда гости собираются у подножия лестницы, мы слышим голос моей матери:

– И вот, после долгого ожидания, встречайте моего сына Эшфорда, герцога Берлингема!

Ланс, стоящий позади, довольно однозначно кашляет.

– И его жену, очаровательную Джемму, – сухо добавляет мама, на этот раз гораздо тише и раздраженнее.

Гости у входа замирают в тишине, и не думаю, что от восхищения – скорее, от замешательства.

Я знаю, что́ все они думают: этот вечер должен был состояться не после, а до свадьбы, для объявления о помолвке. Будущую герцогиню следует представлять задолго до события, в элегантном платье, сшитом на заказ. Все ожидали увидеть рядом со мной другую женщину, но стоит там Джемма, нравится им это или нет.

Она здесь, и они обязаны относиться к ней со всем уважением, так как любое оскорбление по отношению к ней будет оскорблением и по отношению ко мне.

Я мельком смотрю на нее и замечаю, что она уже ведет себя по-другому. Это уже не тот флегматичный и ленивый вид, как раньше в коридоре. Она напряжена, глаза широко распахнуты, а ладонь со всей силы сжимает мою.

В холле полно народу, и все взгляды направлены на нее.

– Ты сломаешь мне руку, – шепчу я.

– Что, черт побери, это за толпа? Мы на параде? – тихонько бормочет Джемма.

– Не преувеличивай, мама пригласила лишь немногих близких знакомых, неформальный вечер только для своих.

Да, человек сорок наберется, но на официальных приемах спокойно может быть и сто, и сто пятьдесят приглашенных. Не то чтобы мне это нравилось. Мама пригласила всех своих древних развалин, и самая младшая из них, Сесилия Фэнсворт, жена лорда Фэнсворта, судя по багровеющим щекам, как раз вступила в менопаузу.

Также пришли Давенпорты, Портеры (хотя Антонию можно назвать королевой слухов, и я не понимаю, зачем мама ее пригласила… Видимо, из чистого мазохизма), Норфолки, лорд Бальфур со своей третьей женой и – внимание, фанфары! – герцог Маутморский и Уильямширский, его королевское высочество лорд Седрик Невилл.

Моя мать пытается впечатлить лорда Невилла целую вечность. Он дальний родственник правящей королевской семьи, а в голове матери это достаточно близкая связь с королевой. Следовательно, она приглашает бедного Невилла на каждое мероприятие, а он с той же неизменной регулярностью эти приглашения отклоняет. То, что сегодня он пришел, выводит меня из равновесия. А рядом с ним сгорает от нетерпения его жена, леди Летиция, которая, если это вообще возможно, еще бо́льшая сплетница, чем леди Антония. Теперь мне вполне ясно, почему он здесь и, судя по выражению его лица, не особенно этому рад: моя свадьба – главный скандал сезона, и каждый хочет своими глазами увидеть, да и унести кусочек истории домой, на память, почти как туристы, разбирающие Берлинскую стену на камушки.

Знаю, вам эти имена ничего не скажут, но с самого моего рождения эти люди, хочу я того или нет, являются частью моей жизни, и эта константа лишний раз напоминает мне о порочном круге, в котором я заперт без шанса на побег.

Все было бы более сносно, будь здесь Харринг, но он уже летит со своей командой на следующий этап «Формулы‐1».

Мы спускаемся по лестнице, и моя мать вцепляется в Джемму как стервятник, надеясь таким образом удержать ее под контролем, а леди Антония тем временем хватает меня за правую руку под предлогом сопроводить в зал.

– Итак, самый желанный холостяк королевства устроил нам сюрприз? Знаешь, было много ставок на то, когда же ты решишь жениться.

– Это меня не удивляет, леди Антония. Насколько я помню, вы превращаетесь в заядлого букмекера, стоит только случиться событию, достойному ставок.

– Никто не выиграл. – В ее тоне я различаю затаенное разочарование.

– Банк всегда выигрывает, – уклончиво замечаю я.

– И тебе неинтересно, кто был главной претенденткой? – Голос ее становится все более визгливым.

– Удивите меня. – Готов поставить свою почку, что имя начинается на «П».

– Порция.

– В самом деле? – Уловит она мой сарказм или нет?

– Все поставили на нее.

– В таком случае никто не сорвал куш.

– И тем не менее все были уверены, что к концу этого сезона ты поведешь ее к алтарю. Я сама…

Я провожаю ее до места за столом и помогаю сесть.

– Леди Антония, приятно было пообщаться, но, если позволите, я пойду поищу свою жену, боюсь, моя мать ее монополизировала, – перебиваю ее я и отхожу. – Знаете, она ее обожает! – Не могу удержаться.