Текст книги "Голоса деймонов"
![](/books_files/covers/thumbs_240/golosa-deymonov-176643.jpg)
Автор книги: Филип Пулман
Жанр: Зарубежная публицистика, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Теперь он разобрал на большей бутылке слова «Обратные солнечные лучи», и после некоторых сомнений ему показалось, что на другой он может различить нечто вроде «Обратные арктурианские лучи».
Он поднял глаза и вопросительно уставился на друга. ‹…›
– Что это за обратные лучи?
– Свет, возвращающийся к своему источнику, – пробормотал Найтспор.
– И какого рода этот свет?
Найтспор, казалось, не хотел отвечать, но, поскольку Маскалл все сверлил его глазами, он выдавил:
– Если бы свет не тянул так же, как он давит, как бы цветы ухитрялись поворачивать головки вслед за солнцем?[27]27
Перевод Ю. Барабаша.
[Закрыть]
Каково, а? Чтобы долететь до Арктура, только и остается, что сесть на космический корабль, заправленный обратными арктурианскими лучами. Обратный свет потащит корабль прямиком к своему источнику, и всего за девятнадцать часов путешественники доберутся до цели (надо полагать, что назад свет движется еще быстрее, чем вперед).
Разумеется, это полный бред, – и, разумеется, какая разница, бред это или не бред? Ведь на самом деле важно не то, как они туда доберутся, а что они будут делать, когда окажутся там: важен не лес, важна тропа. Поэтому, когда мне понадобился способ путешествовать из одной вселенной в другую, я не стал тратить время на какие-то хитроумные выдумки, а просто взял и прорезал дыру. Во второй книге моей трилогии мальчику Уиллу достается чудесный нож – настолько острый, что лезвие его проходит между молекулами воздуха. И вскоре Уилл понимает, как им пользоваться. Цитирую:
Теперь дело пошло быстрее. Почувствовав то, что нужно, он уже знал, что искать, и меньше чем через минуту нашел в воздухе крошечную помеху. Это было похоже на осторожное нащупывание острием скальпеля едва заметного промежутка между двумя стежками. Он потрогал препятствие ножом, отвел нож немного назад, снова потрогал для пущей уверенности, а потом, как велел ему Джакомо Парадизи, наискось разрезал воздух серебристым лезвием.
Старик не зря предупреждал Уилла, чтобы он не удивлялся. Мальчик не выронил нож – прежде чем дать волю своим чувствам, он аккуратно положил его на стол. Лира уже вскочила на ноги; от изумления у нее отнялся язык, потому что перед ними, посреди пыльной комнаты, возникло точно такое же окно, как на лужайке под грабами. Это была дыра в воздухе, сквозь которую они могли видеть другой мир.
Чудесный нож, с. 193
И так далее. Если у тебя есть чудесный нож, ты можешь открыть дорогу в любой из других миров, и проблема путешествий решается раз и навсегда.
Для «Янтарного телескопа» – третьей, заключительной книги трилогии – мне понадобился новый мир, такой, в который Лира и Уилл еще не попадали. Если вы читали «Чудесный нож», то, возможно, помните, что доктор Мэри Малоун покидает свой (то есть наш) мир, потому что ей сказали, что она должна сделать нечто важное в другом месте. Часть «Янтарного телескопа» посвящена ее путешествию в этот новый мир и изготовлению инструмента, название которого стало названием книги. Мэри отправляется туда, чтобы подготовить дорогу для Уилла и Лиры, хотя еще не понимает, зачем это нужно.
Мир этот населен существами на колесах, и сейчас я хочу рассказать немного о том, как я их создал. (Тут самое место вспомнить, что я очень плохо знаю научную фантастику. Совершенно не исключено, что проблему колесных существ решили задолго до меня – в любом из тех научно-фантастических романов, которые я так и не прочитал; и, более того, решили куда изящнее и умнее, чем я. Но факт остается фактом: я могу рассказать вам только о том, что знаю. А потому – приступим!)
Поначалу я не знал, откуда у этих созданий взялись колеса: это была загадка, и мне стало интересно разгадать ее. Как у живого существа могут появиться колеса? Колесо – это фактически прообраз всех человеческих изобретений, первая масштабная технологическая идея. Главная проблема, естественно, состоит в том, что колесо должно быть съемным – иначе оно просто не сможет вращаться. Колесо может соприкасаться с осью только через подшипник. Оно не может быть частью оси.
Мы с Томом, моим сыном, отправились на утреннюю прогулку вокруг озера Блед (это в Словении), и я решил обсудить с ним эту проблему. Тому тогда было пятнадцать. Обычно я ни с кем не говорю о своих книгах, пока они не дописаны, но этот вопрос относился не к тропе, а к лесу. Обсуждать лес я могу и в ходе работы над книгой, это мне не мешает.
Мы с Томом рассуждали так: колеса либо связаны с организмом в целом, либо нет. Иными словами, либо эти существа могут снимать свои колеса, либо колеса – неотъемлемые части тела. Во втором случае колеса должны состоять из живых тканей. Значит, они нуждаются в кислороде, питательных веществах и так далее; спрашивается, откуда они могут все это брать?
Можно было бы представить себе кровеносные сосуды из какого-то бесконечно растяжимого и гибкого материала – такие, чтобы они могли сколько угодно наматываться на ось при вращении колеса, но не занимали много места. Однако эта идея показалась нам неуклюжей, и мы ее отвергли. Был еще такой вариант: кровь или ее эквивалент поступает в отверстие ступицы через отверстие в оси, а края этих отверстий соединяются друг с другом, как бескамерная шина – с автомобильным колесом (коротко говоря, в основе этой механики лежит давление).
Но я чувствовал, что назревает какая-то принципиально другая идея, и хотел продумать вариант со съемными колесами. Какого они происхождения – искусственного или природного? По берегам озера, где мы гуляли, росло много деревьев, и в какой-то момент идея семенной коробки практически упала мне на голову. Семенные коробки! Очень большие… плоские, идеально круглые… очень твердые, но с мягкой сердцевиной, сквозь которую можно продеть коготь – ось колеса. Симбиоз – отличная задумка: колесные существа зависят от деревьев, которые снабжают их семенными коробками, а деревья в свою очередь зависят от этих существ как от разносчиков семян. Если много ездить на таком колесе, коробка в конце концов лопнет, семена разлетятся и вырастут новые деревья. Вдобавок где-то рядом маячила еще одна мысль… но ухватить ее пока не удавалось.
Как должны выглядеть эти существа? Примерно как мы? Позвоночные с четырьмя конечностями, на каждую из которых надевается колесо и получается эдакий живой автомобиль? Мне это не нравилось. Мне казалось, они должны двигаться быстро и очень маневренно, а если у них будет по колесу на каждой конечности, то чем они будут отталкиваться от земли, чтобы катиться вперед? Конечно, не обязательно ограничиваться четырьмя конечностями – можно дать им сколько угодно рук и ног. Но четыре – это аккуратно и экономно.
С другой стороны, почему они должны быть устроены так же, как мы? Допустим, эти существа выглядят как мотоциклы – с двумя колесами, расположенными друг за другом. Так они могут и быстро передвигаться, и легко удерживать равновесие. А еще две конечности растут у них по бокам, и ими они могут отталкиваться от земли. Но как это может быть, если основой скелета служит позвоночник, расположенный по центру? Никак. Значит, надо придумать скелет другой формы: например, ромбовидный каркас, по углам которого крепятся конечности. Ну вот, почти готово! (Но та другая, все еще неясная мысль напоминала о себе все настойчивее…)
Между тем Том указал мне на одну очень важную деталь, которую я чуть было не упустил из виду. В нашем мире колесо распространилось так широко, потому что мы проложили много дорог, по которым можно ездить. Но что толку от колес в мире, полном скал и камней, болот, зыбучих песков и лесов с густым подлеском? Одним словом, для чего этим колесным существам могут понадобиться колеса, если нет дорог? Значит, должны быть дороги. Мы задумались: искусственные ли это дороги или все-таки природного происхождения?
Конечно, со временем наши существа могли научиться прокладывать дороги или улучшать уже имеющиеся. Но все-таки изначально в этом мире должны были иметься гладкие от природы и достаточно длинные участки поверхности, по которым можно ездить на колесах. Иначе у наших созданий не было бы никакой эволюционной причины заинтересоваться семенными коробками. Хорошо; допустим, в этом мире много вулканов, и лава их по составу такова, что может растекаться по ландшафту, как реки. И, предположим, средняя температура воздуха такова, что лавовые потоки остывают с нужной скоростью и образуют твердую гладкую поверхность, а не разламываются на кристаллические колонны (вроде базальтовых столбов на ирландской Дороге гигантов).
Мы с Томом решили, что в этом нет ничего невозможного. Значит, пусть так и будет. Проблема дорог была решена. Можно было бы, конечно, посоветоваться с геологами (вот одно из преимуществ жизни в Оксфорде: специалисты по любому вопросу, какой только взбредет в голову, всегда под рукой – на расстоянии велосипедной поездки). Можно было бы упросить кого-нибудь вычислить точную комбинацию минералов, из которых должна состоять лава, и точную температуру воздуха, которая должна давать такой результат… Но я так и не собрался это сделать. Может, когда-нибудь соберусь, а может, и нет. Вопрос в том, тропа это или лес. Если тропа – то рано или поздно соберусь, а если лес – то все это ни к чему.
Точно так же я мог бы углубиться в вопрос об эволюции ромбического скелета. В сущности, это было бы несложно: например, одна маленькая случайность в эпоху сланцев Бёрджес – и на нашей планете так бы и не появились позвоночные. И, возможно, мы, и наши предки, и все родственные нам формы жизни ходили бы на семи парах ног и жили в кремниевых раковинах.
Итак, мне не составило бы особого труда – если бы я захотел – придумать цепочку случайностей и вероятностей, которая привела бы к развитию скелета, основанного не на гибком позвоночнике, а на жестком каркасе. На самом деле ромбовидная форма скелета допускает большое разнообразие биологических видов: так, в придуманном мной мире есть большая морская птица с двумя ногами-веслами по бокам и двумя длинными крыльями, впереди и сзади, которые она поднимает и использует как паруса. Она может и мчаться по ветру, и лавировать, а ноги обеспечивают ей маневренность и скорость. И если дать себе труд, можно придумать еще великое множество вариаций на тему ромбовидного скелета. Все эти вариации обитают в фазовом пространстве – где-то в чаще леса.
Кроме того, не все живые существа в этом выдуманном мире имеют ромбовидные скелеты – точно так же, как и в нашем мире обитают не только позвоночные. В том мире позвоночные тоже есть – например, змеи, о которых я еще скажу позже.
Но вернемся к основному разумному населению этого мира – к существам на колесах. Чтобы они достигли необходимого уровня мыслительного и технологического развития, нужно, чтобы им было чем держать инструменты: какой-то эквивалент отстоящего большого пальца. Но как быть, если все четыре конечности заняты передвижением? Готовое решение этой проблемы обнаруживается в животном царстве нашей планеты: кончик слоновьего хобота. Он мускулистый и сильный, он пронизан нервными окончаниями, он почти бесконечно гибкий и чувствительный. Вот и отлично: пусть у наших колесных созданий будут хоботы!
И тут наконец всплыла та самая мысль, о которой я уже упоминал. Всю дорогу она маячила где-то рядом и дразнила меня, но никак не давалась в руки. Но стоило подумать про хоботы, как эта идея вспыхнула всеми красками прямо у меня перед глазами – да так, что отмахнуться от нее я уже не мог.
Идея эта связана с тем, о чем я толкую с самого начала, – с разницей между тропой и лесом. Придумывать таких существ – хорошее развлечение для прогулки с сыном по берегу озера в Словении, но какое отношение они имели к истории, которую я писал? В чем смысл? Добавят ли эти колеса к истории нечто важное или останутся чисто декоративным элементом? Иными словами, останутся ли они частью леса или смогут стать частью тропы?
Разумеется, они должны были стать частью тропы, иначе я не стал бы тратить на них время! Образно говоря, колеса должны были как-то двигать историю. История должна была как-то зависеть от колес. Напомню: если колеса остаются просто живописной подробностью, всего лишь частью леса, читатель откладывает книгу.
![](i_003.jpg)
Мулефа. Модель Эрика Дюбуа
Итак: одна из важных тем истории, заданная с самого начала, – тема загадочной субстанции, которую я назвал Пылью (с большой буквы «П»). Мэри Малоун, доктор физики из нашей Вселенной, отождествляет ее с темной материей – предметом своих научных изысканий. Но во вселенной Лиры Пыль вызывает у властей серьезную озабоченность, потому что Лира живет в теократическом мире. По мнению богословов, Пыль – это физическое проявление первородного греха: человек начинает притягивать к себе Пыль, когда становится взрослым и поддается так называемым мирским соблазнам; попросту говоря – соблазну познания. Во вселенной Лиры есть свой вариант Книги Бытия, и в нем говорится, что Пыль принес в мир тот самый змей, который искусил Еву отведать плод с Древа познания добра и зла. Поэтому Пыль страшна и ненавистна.
Однако Лира придерживается иной точки зрения (которую, по странному совпадению, разделяю и я). Она твердо убеждена, что Пыль – это добро. Это не значит, что она становится на сторону зла, принимая его за добро; нет, она просто понимает, что коль скоро потеря невинности неизбежна, остается только принять эту потерю с радостью как начало нового этапа на пути развития, а не прятать голову в песок. Познать добро и зло – не значит встать на сторону зла, что бы ни думала по этому поводу Церковь, полагающая, будто ей известны ответы на все вопросы,
Так или иначе, поскольку сама Пыль, и тайна ее предназначения, и вопрос о том, как к ней относиться, занимают столь важное место в истории, я подумал: а что, если использовать моих колесных существ для прояснения этой тайны? Если это получится, то они уж точно не свернут с тропы повествования и не заблудятся в лесу. Хорошо, но как соединить колеса с темой Пыли?
Посмотрим. Мои колесные существа – разумны, наделены самосознанием, как и мы с вами (иначе о них было бы неинтересно писать). Они тоже подвержены воздействию Пыли. Они связаны с Пылью, как и мы. С религиозной или мифологической точки зрения наша связь с Пылью объясняется Искушением и Грехопадением и толкуется как нечто такое, от чего нас должен освободить Спаситель, способный очистить людей от последствий познания. С эволюционной же точки зрения эта связь возникает с появлением дара речи или с развитием способности к осмыслению собственного опыта.
Колесные существа тоже могут объяснять свою связь с Пылью при помощи какого-нибудь мифа, но с точки зрения физики связь эта должна иметь физическое происхождение. Предположим, в тот момент, когда эти существа открыли для себя колеса, случилось нечто важное: возник не только физиологический, но и умственный и нравственный симбиоз? Но я стараюсь всеми силами избегать мистицизма. Я терпеть не могу дуалистическую идею о разделении всего сущего на материю и дух и стараюсь находить всему объяснения в физическом мире. Поэтому я принялся размышлять не о добре и зле, не о совести и чувстве вины, а об осях, подшипниках и смазке.
Дело в том, что колесо не будет вращаться на оси без подшипника. Для гладкого вращения требуется шариковая обойма, игольчатый ролик или еще что-то в этом роде. Если в центре семенной коробки есть отверстие, может ли в нем находиться нечто подобное? Может быть, сами семена играют роль шарикоподшипников? Но нет, это как-то чересчур затейливо. Мне это не понравилось. Но что насчет гладкой поверхности? Если внутренняя поверхность отверстия семенной коробки и нижняя сторона когтя (та, на которую приходится вес тела, когда существо вставляет коготь в коробку) будут прилегать друг к другу идеально и будут гладкими и твердыми, как тефлон, то никакого подшипника и не понадобится. К тому же сама семенная коробка, подобно древесине алойного дерева, может содержать масло, которое будет смазывать эти поверхности и делать их еще более гладкими.
Ага! А не может ли это растительное масло быть носителем Пыли? И не может ли оно соединяться с животным маслом, которое выделяют когти моих колесных существ, и так попадать в кровоток, а затем… Похоже, я оказался на верном пути. И теперь стало понятно, зачем нужен симбиоз и как он работает: эти существа получают свои колеса только тогда, когда становятся взрослыми, по-настоящему сознательными и ответственными. Пока они не выросли, колеса им просто-напросто велики. До тех пор, пока они не получат колеса, они остаются невинными, как человеческие дети, – потому что никак не соприкасаются с Пылью. Пыль, или развитое, зрелое сознание, или познание добра и зла, приходит тогда, когда эти существа начинают полноценно взаимодействовать с миром: вступают в симбиоз с деревьями. Чтобы в полной мере осознать самих себя, эти существа нуждаются в семенных коробках. Мы тоже не осознаём себя по-настоящему до тех пор, пока не начинаем взаимодействовать с миром.
И тут я понял еще кое-что: хоботы подразумевают взаимозависимость и необходимость в сотрудничестве. Технология колесных существ основывается на обработке дерева, а не металла. Существа эти научились выращивать самые разнообразные деревья и выводить новые сорта и порода. Из растительного сырья они делают все, что им нужно, в том числе веревки и рыболовные сети. Но чтобы сплести сеть, нужно вязать узлы, а вязать узлы одной рукой – или, в данном случае, хоботом – слишком трудно. Нужно два хобота. Поэтому двое существ становятся лицом к лицу и работают в паре. Все, что они делают, подразумевает сотрудничество.
Когда среди них появляется Мэри Малоун – позвоночное существо с двумя конечностями, не задействованными для опоры, способное вязать узлы без посторонней помощи, – ее самодостаточность поражает их и одновременно пугает. Точно так же пугается Лира, впервые увидев Уилла – мальчика из нашего мира: ведь у него нет деймона, из-за чего он кажется Лире не вполне человеком.
Но деймоны относятся к другой части тропы, хотя и они по-своему помогают раскрыть концепцию Пыли. Я же хочу договорить про колесных существ и прочитать вам один короткий отрывок, объясняющий название книги – «Янтарный телескоп».
Чтобы вам было понятно, о чем пойдет речь: Мэри Малоун изучала некие новооткрытые элементарные частицы, которые называла Тенями. Возможно, они и были так называемой темной материей, а возможно – и нет. Но они определенно были каким-то образом связаны с человеческим сознанием. После многих приключений Мэри попадает в тот самый пасторальный мир, населенный колесными существами. Каким-то образом – сейчас неважно, как, – она находит с ними общий язык. И вот в один прекрасный день она обнаруживает, что эти существа тоже кое-что знают о Тенях, о тех самых элементарных частицах, – одним словом, о Пыли. Вот разговор Мэри с ее подругой Аталь:
Но Аталь удивила ее, сказав:
– Да, нам понятно, о чем ты говоришь, мы называем это… – И она произнесла слово, по звучанию напоминавшее слово свет на их языке.
Мэри переспросила:
– Свет?
И Аталь сказала:
– Не свет, а… – Она произнесла слово медленнее и объяснила: – Как свет на воде, когда там маленькая рябь, а солнце садится и отражается маленькими яркими лоскутками, – так мы их называем, но это или-слово.
Мэри уже знала, что или-словом они называют метафору. И сказала:
– То есть на самом деле не свет, но вы это видите, и это похоже на отражение закатного солнца в воде?
– Да. У всех мулефа это есть. И у тебя тоже. Так мы и поняли, что ты похожа на нас, а не на травоядных, у них этого нет. Хотя ты выглядишь странно и жутко, ты такая, как мы, потому что у тебя есть… – И Аталь опять произнесла слово, которого Мэри не могла хорошо расслышать и воспроизвести: что-то вроде шраф или сарф, сопровождаемое коротким движением хобота влево ‹…›
Она [Мэри] спросила:
– Как давно появились мулефа?
Аталь сказала:
– Тридцать три тысячи лет назад. ‹…› С тех пор как у нас есть шраф, у нас есть память и чуткость. До этого у нас ничего не было.
– Как случилось, что у вас появился шраф?
– Мы узнали, как пользоваться колесами. Однажды безымянное существо обнаружило семенную коробку, она стала с ней играть, и во время игры она…
– Она?
– Да, она. До этого у нее не было имени. Она увидела, как змея пролезает через отверстие в семенной коробке, и змея сказала…
– Змея говорила с ней?
– Нет! Нет! Это или-слово. В предании говорится, что змея сказала: «Что ты знаешь? Что ты помнишь? Что ты видишь впереди?» И она сказала: «Ничего, ничего, ничего». Тогда змея сказала: «Продень ногу в отверстие семенной коробки, с которой я забавлялась, и станешь мудрой». И она продела ногу туда, куда проползла змея. И в ногу ее проникло масло, и она стала видеть яснее, и первое, что она увидела, был шраф. Было это так странно и приятно, что ей захотелось поделиться новостью со всеми сородичами. Она и ее супруг взяли первые коробки и тогда узнали, кто они, узнали, что они мулефа, а не травоядные. Они дали друг другу имена. Назвали себя мулефа. Они дали имя колесному дереву и всем животным и растениям.
– Потому что они стали другими, – сказала Мэри.
– Да, другими. И дети их тоже, потому что, когда падали семенные коробки, они показали детям, как их использовать. И когда дети подросли, они тоже стали испускать шраф, а когда стали такими большими, что смогли ездить на колесах, шраф вернулся с маслом и остался с ними. Так они поняли, что должны сажать новые колесные деревья, ради масла, но коробки были крепки, и семена очень редко прорастали. И первые мулефа поняли, как надо помочь деревьям – ездить на колесах, чтобы они лопались. Так мулефа и колесные деревья всегда жили вместе.
Янтарный телескоп, с. 222
Разумеется, эта история напоминает доктору Малоун что-то знакомое – и не только библейский миф. И вот она принимает решение: нужно попытаться увидеть этот шраф. Увидеть Тени, увидеть Пыль. Аталь сравнила шраф с игрой отраженного света на воде, и Мэри предположила, что Тени, должно быть, в чем-то ведут себя как свет – что они тоже поляризуются. Значит, можно попробовать изготовить зеркало для телескопа, при помощи которого можно будет их увидеть.
Как я уже сказал, мулефа не работали с металлом: их технологии были основаны на древесине и веревках, коре и соке деревьев, а также на животном сырье – кости и роге. Используя все подручные материалы, Мэри изготавливает прозрачную пластину из древесного лака. Та получается плоской, как настоящее зеркало, и желто-коричневой, как янтарь: вот вам и янтарный телескоп.
Но, посмотрев сквозь пластину, Мэри по-прежнему не видит Теней, хотя и наблюдает множество необычных оптических эффектов. Тогда она разламывает пластину пополам и получает две пластины, но и это не помогает.
Аталь приходит посмотреть, чем занимается Мэри, хотя на самом деле ей это не очень интересно: Аталь хочет, чтобы подруга поухаживала за ее когтями. Мулефа занимаются этим каждый день – чистят и смазывают друг другу когти и отверстия в колесах.
И вот что происходит дальше:
Мэри ‹…› отложила свои пластинки и провела пальцами по когтям Аталь и внутри колесного отверстия, более гладкого и скользкого, чем тефлон. Контуры его и когтя совпадали в точности, и когда Мэри проводила пальцами внутри отверстия, никакой разницы в фактуре не ощущалось: мулефа и семенная коробка как будто представляли собой единый организм и только чудом могли разниматься и снова складываться.
Мэри ‹…› с удовольствием очищала отверстия в колесах от набившейся туда пыли и грязи и смазывала душистым маслом когти, между тем как Аталь хоботом разглаживала ей волосы.
Удовлетворенная Аталь надела колеса и поехала готовить ужин.
Мэри снова занялась пластинками и сразу же сделала открытие.
Она раздвинула пластины сантиметров на двадцать, так, чтобы они снова дали яркое изображение, но на этот раз произошло кое-что еще.
Посмотрев сквозь них, она увидела окружавший фигуру Аталь рой золотых искр. Они видны были только через маленький участок пластины, и Мэри поняла почему: в этом месте она дотрагивалась до поверхности масляными пальцами.
– Аталь! – позвала она. – Вернись! Скорее!
Аталь повернула и поехала назад.
– Дай мне немного масла, – сказала Мэри. – Смазать лак.
Аталь охотно позволила ей провести пальцами по поверхности отверстий в колесах и с любопытством наблюдала, как Мэри смазывает одну из пластинок прозрачным душистым маслом.
Потом она сложила пластины, потерла одну о другую, чтобы масло распределилось равномерно, и опять раздвинула сантиметров на двадцать.
Посмотрела сквозь них – все изменилось. ‹…› Куда бы она ни посмотрела, всюду было золото, как описывала Аталь, – блестки, где-то плававшие в воздухе, а где-то двигавшиеся направленно, потоком. А среди них тот мир, который она могла видеть невооруженным глазом: трава, река, деревья, но там, где находилось разумное существо, кто-нибудь из мулефа, рой блесток был гуще и двигались они энергичнее. ‹…›
– Не представляла, что это так красиво, – сказала Мэри подруге.
– Ну конечно, – ответила Аталь. – Удивительно, что ты их не видела. Посмотри на малыша…
Она показала на ребенка, игравшего в высокой траве, – он неуклюже прыгал за кузнечиками, вдруг останавливался, чтобы рассмотреть лист, падал, поднимался, подбегал к матери и что-то говорил ей, потом его внимание привлекала какая-то палочка, он пытался поднять ее и, обнаружив, что по хоботу ползут муравьи, взволнованно трубил… Вокруг него плавал золотой туман, так же как вокруг навесов, рыболовных сетей, вечернего костра ‹…› в нем все время возникали маленькие потоки и вихри намерений, они клубились, разделялись, отплывали в сторону, исчезали, сменяясь новыми.
Вокруг его матери золотые искры роились гораздо гуще, и потоки их были гораздо сильнее и постояннее. Она занималась стряпней: сыпала муку на плоский камень, раскатывала тесто для тонких лепешек, посматривая между тем на ребенка, и Тени, или шраф, или Пыль, омывавшая ее, казалась овеществленной ответственностью и мудрой заботой.
– Ну вот, ты видишь наконец, – сказала Аталь. – Тогда пойдем со мной.
Мэри посмотрела на подругу озадаченно. Непривычный был тон у Аталь: она как будто говорила: ты готова наконец; мы ждали этого; теперь кое-что изменится.
Со всех сторон приближались мулефа – с холма, от своих сараев, с реки, – члены ее группы, но и чужие, незнакомые, смотревшие на нее с любопытством. Их колеса катились по утрамбованной земле с низким, ровным звуком.
– Куда я должна идти? – спросила Мэри. – Почему все едут сюда?
– Не беспокойся, – сказала Аталь, – иди со мной, тебя никто не обидит.
Янтарный телескоп, с. 229
Вот так доктор Малоун и находит способ увидеть Пыль, и вот почему книга называется «Янтарный телескоп». И вот почему существа на колесах – это часть тропы, а не только леса; они принадлежат к линии истории, а не только к ее миру. Помимо всего прочего, мне самому гораздо интереснее, когда что-то из мира истории прочно вписывается в саму историю. Ведь история – это не просто последовательность событий. Это еще и система паттернов (по крайней мере, потенциально). Линия истории может принять такую форму, которая окажется красивой сама по себе, в отрыве от содержания, – эстетически привлекательной независимо ни от чего.
Создавать паттерны – это особое удовольствие, и в этом – одна из причин, по которым я сочиняю истории. Есть и много других причин: сочинительство приносит мне деньги; благодаря ему я стал достаточно известным, чтобы меня, например, пригласили сюда, в Финляндию; кроме того, я не умею делать ничего другого настолько же хорошо. Но все же одна из важных причин, по которым люди вообще занимаются искусством того или иного рода, – это возможность создавать паттерны.
Некоторые паттерны историй – очень древние, основанные на традиционном фольклоре. Например, тройственность событий или предметов: три желания, трое братьев, три подарка и так далее.
Другие паттерны прочно связаны с самими основами нашего мировосприятия. Например, американский критик Марк Тернер провел потрясающее исследование из области нарративной и когнитивной теории. В своей книге «Литературное мышление» он объясняет, какую роль в наших механизмах обработки психологических событий играют так называемые «образные схемы». Не вдаваясь в детали, скажу только, что образная схема – это схематический паттерн какой-нибудь простой перцептивной структуры (например, движение по дороге, или наливание жидкости в сосуд, или появление чего-то нового, или пребывание под каким-то предметом).
Понимание явлений возникает тогда, когда мы проецируем свое знакомство с этими микроскопическими нарративами на предметы и события реального мира, на поток сенсорных впечатлений. И тогда вместо хаоса мы начинаем видеть крохотные фрагменты истории, которые можно соединить друг с другом и превратить в историю побольше.
Впрочем, теория образных схем – это не просто другая тропа, это вообще другой лес. Я всего лишь хочу сказать, что паттерны красивы и что создавать их – дело занятное и увлекательное. Например, я невероятно обрадовался, когда увидел, что могу завязать конец своей огромной истории той же нитью, которая вплелась в нее в самом начале, три книги тому назад. Но что это за нить, я вам не скажу: если вы хотите это узнать, придется вам самим прочитать все тысячу двести страниц, отделяющие конец от начала.
Вот что я подразумеваю под тропой, и вот что я подразумеваю под лесом. Спасибо за внимание!
Эта речь была прочитана в Университете Турку в августе 1999 года на конвенте научной фантастики «Финнкон».
Конвенты научной фантастики и фэнтези время от времени оказывали мне честь и приглашали выступать с речами. Но на таких собраниях я всегда чувствовал себя немного не в своей тарелке, хотя меня принимали очень радушно. Дело в том, что я вообще не фанат чего бы то ни было, хотя мне нравится многое. Участники этих конвентов поражают меня своей эрудицией, хотя иногда я перестаю понимать, как люди, которые тратят столько времени на собрания, ухитряются успевать что-то еще. Есть и еще одна причина, по которой я чувствую себя немного неуютно: на таких конвентах ко мне относятся как к автору фэнтези, а между тем я всегда настаивал на том, что «Темные начала» написаны в жанре твердого реализма. Ну вот. Я очень рад, что мне представилась возможность сказать об этом еще раз.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?