Текст книги "Мудрая кровь"

Глава 14

Хотя думать о том не перестала, поскольку, ослепив себя, мистер Моутс так и остался жить у нее. И каждый раз, встречая его, домовладелица задавалась тем же вопросом. Сначала она попросила мистера Моутса съехать, поскольку он не носил темных очков и ей не нравилось смотреть на месиво, в которое он превратил свои глаза. По крайней мере домовладелица так считала. Если не удавалось занять мозг какой-нибудь мыслью, то, стоя рядом с мистером Моутсом, она неизменно приглядывалась к его глазницам – словно ища в них то, чего прежде не видела. Раздраженная, домовладелица считала, будто мистер Моутс неким тайным образом ее дурит. Добрую часть дня он просиживал на крыльце, однако сидеть рядом с ним было все равно что находиться подле себя самой. Мистер Моутс не раскрывал рта – если только ему не хотелось поговорить.

Задашь ему вопрос утром, а ответ получишь после полудня – если получишь вообще. Мистер Моутс предложил плату сверх условленной – лишь бы сохранить за собой комнату, потому что запомнил дорогу до нее. Домовладелица согласилась не отбирать комнату, хотя бы до тех пор, пока не выяснит, как именно ее дурят.

Каждый месяц Хейз получал деньги от государства – за увечья, причиненные войной его внутренностям, и потому не ходил на работу. Хозяйку платежеспособность людей всегда впечатляла. Видя, что к кому-то плывут деньги, она следовала к началу потока, и вскоре тот сливался с ее собственным источником дохода. Она считала, будто налоги, которые она ежемесячно платит в казну, расходятся по карманам недостойных по всему миру; будто правительство отсылает их за границу – черномазым и всяким арабам – и выдает здесь, на родной земле, слепым и прочим глупцам, только и могущим расписаться в карточке получения. И, возвращая себе любое количество денег, она чувствовала, как торжествует справедливость. Справедливость домовладелица видела во всем, помогающем заполучить обратно любые ценности – деньги или что-нибудь иное. Словно некогда ей принадлежала вся Земля и хозяйка лишилась владений. Домовладелица просто не могла смотреть на какую-либо вещь, не испытывая при этом желания заиметь ее. И больше всего на свете ее раздражало чувство, словно где-то под боком спрятано нечто ценное и при том невидимое.

Домовладелице казалось, будто слепец что-то видит. На лице у него ярко читалась напористость, словно проповедник стремится к чему-то, видимому лишь издалека. Даже когда он смирно сидел в кресле, лицо его выдавало устремленность вперед. Впрочем, проповедник был слеп – домовладелица вскоре убедилась в этом, когда мистер Моутс снял с глаз временную повязку. Она долго и внимательно смотрела в его глазницы, прежде чем уверилась: мистер Моутс сотворил с собой обещанное. Прочие квартиросъемщики первое время, встречая слепца в коридорах, на цыпочках медленно проходили мимо и подолгу смотрели ему в глазницы. Впрочем, сейчас они уже не обращали на мистера Моутса никакого внимания; некоторые из новеньких жильцов знать не знали, что мистер Моутс сам себя ослепил. Весть о самоослеплении мистера Моутса разнесла по дому дочь Хоукса – едва он лишил себя зрения, девушка побежала, вопя, по всем комнатам. Жильцы не мешкая явились посмотреть. Если есть на свете гарпии, думала домовладелица, то девка Хоукса – одна из них.

Подокучав мистеру Моутсу несколько дней, она удалилась; сказала, дескать, не рассчитывала на честного перед Христом слепца, дескать, соскучилась по папочке, бросившему ее и уплывшему на судне для перевозки бананов. Домовладелица надеялась, что «папочка» – на дне соленого моря. Он задолжал хозяйке за месяц. Через две недели, однако, девка вернулась – снова докучать мистеру Моутсу. Нрав у нее был как у осы: целыми днями она кричала на мистера Моутса, но тот и не думал отвечать.

Домовладелица содержала порядочный пансион и об этом не преминула сообщить мистеру Моутсу. И еще – что если девка остается жить с ним, то плата повышается вдвое. И что есть вещи, которые домовладелица терпеть готова, и вещи, которых она терпеть не собирается. Затем она оставила мистера Моутса подумать над ее словами и вынести решение. Ушла она, впрочем, недалеко – осталась стоять тут же, скрестив руки на груди. Мистер Моутс не ответил – отсчитал еще три доллара и отдал их домовладелице.

– Этой девке, мистер Моутс, – сказала домовладелица, – только денег ваших и надо.

– Она их получит. Я заплачу ей, лишь бы убралась отсюда.

От одной мысли, что ее деньги пойдут на содержание шантрапы, домовладелица содрогнулась.

– Не делайте этого, – попросила она мистера Моутса. – У ней прав на то нет.

На следующий день она вызвала представителей социальной службы – чтобы забрали девку в арестный дом. На этот шаг домовладелица право имела.

Потом она решила выяснить, сколько государство платит мистеру Моутсу и сколько он получает как незрячий. Узнать это она тоже сочла себя вправе. В следующий раз, когда мистеру Моутсу прислали пенсию, она распарила конверт, вскрыла его, а через несколько дней посчитала себя обязанной повысить мистеру Моутсу арендную плату. По договору хозяйка готовила ему еду, и когда повысились цены на продукты, домовладелица сочла своим долгом повысить и плату за комнату. Впрочем, от ощущения, будто ее надувают, она так и не избавилась.

Зачем ослеплять себя, сохранив при этом жизнь, если только не имеешь какого-то плана? Если не видишь чего-то, будучи слепым ко всему остальному? Домовладелица решила непременно выяснить о мистере Моутсе все.

– Откуда ваша семья, мистер Моутс? – спросила домовладелица как-то, когда они сидели на крыльце. – Полагаю, они уже умерли?

Хозяйка полагала себя вправе полагать все, что угодно ей. Мистер Моутс, однако, никак не нарушил своего молчаливого состояния.

– И у меня все умерли, – сказала домовладелица. – А у мистера Флада все живы, кроме него самого. – Она же была миссис Флад. – Его родня приезжает ко мне, когда им хочется халявы. Вот у мистера Флада деньжата водились. Правда, он погиб – его самолет разбился.

Через некоторое время мистер Моутс соизволили ответить:

– Моей семьи больше нет.

– Мистер Флад, – повторила домовладелица, – погиб, когда самолет разбился.

Ей начало нравиться сидеть на крыльце вместе с мистером Моутсом, хотя она и сомневалась, что он знает о ее присутствии. Даже когда он отвечал на вопросы, домовладелица сомневалась, будто он отвечает ей лично, миссис Флад, домовладелице. Не кому-то другому. Бывало, они просиживали на крыльце по полдня (он – тихо, она – раскачиваясь), не проронив и двух слов, хотя миссис Флад могла бы разговаривать долго, со вкусом. Если же она не разговаривала, а лишь позволяла мыслям свободно течь в голове, то вскоре подавалась вперед и глядела на мистера Моутса с раскрытым ртом. Любой, кто видел ее в таком положении с тротуара, думал, будто она милуется с трупом.

Миссис Флад пристально следила за привычками мистера Моутса. Ел он мало и против ее меню не возражал. Если бы она ослепла, то целыми днями просиживала бы у радио, поедая торты, мороженое и отмачивая ноги в тазике. Мистер Моутс ел все, без разбору. При этом он постоянно худел, кашель его становился тяжелее; развилась хромота. Едва пришла осень, как мистер Моутс подхватил вирус, однако на крыльцо выходить не перестал. Вообще ходьба занимала у него половину дня. Проснувшись рано утром, мистер Моутс начинал бродить туда-сюда, туда-сюда по комнате (миссис Флад слышала, поскольку жила прямо под ним), затем выбирался на улицу и ходил до завтрака и после него. До полудня он тоже гулял по улице. Изучив четыре или пять кварталов, расположенных вокруг пансиона, мистер Моутс шатался по ним. Впрочем, он мог зайти в один из кварталов и там стоять (хозяйка же не видела его передвижений вне дома); или топтаться у себя в комнате на месте; он мог бы умереть и лишиться всего, что имеет сейчас, – всего, кроме упражнений. Он мог бы, думала домовладелица, в монахи пойти… Чего-то миссис Флад явно не понимала. Ей не нравилось, когда что-то скрывает от ее глаз чистое небо. Как хорошо, когда видишь все ясно.

Домовладелица никак не могла догадаться, что голова слепца содержит и что выдает. О своей собственной голове хозяйка думала как о распределительном щите, управляющем остальными частями тела. Голову же мистера Моутса она, снаружи, могла лишь представить как огромный черный мир, больше мира окружающего, такого великого и умещающего в себе небо и планеты, да и все, что есть, было и еще только будет. Откуда мистер Моутс знает, движется ли время вперед или назад? И движется ли он в ногу со временем? Слепоту хозяйка представляла себе, как если бы она сама шла по тоннелю, в дальнем конце которого – крохотная точка света. Точку света домовладелице вообразить пришлось, иначе слепоту она себе представить не сумела бы. И вообразила она ее в виде звезды с рождественской открытки. В голове возник образ: мистер Моутс идет назад в Вифлеем – и хозяйка невольно рассмеялась.

Неплохо было бы заставить мистера Моутса делать что-нибудь своими руками. Занять его, дабы он вышел из себя и вернулся к реальному миру, ибо домовладелица уверилась: слепой постоялец связь с ним утратил. Ей порой казалось, будто он забывает о ее существовании. Она предложила мистеру Моутсу раздобыть себе гитару и научиться бренчать на ней; даже представила себе картину: вечер, они сидят на крыльце, и мистер Моутс тренькает на гитаре. Потом хозяйка купила два каучуковых дерева – дабы придать крыльцу вид поуютней. Прохожие будут видеть с тротуара каучуковые деревья, из-за которых доносится треньканье, и мистер Моутс перестанет казаться мертвецом. На предложение домовладелицы мистер Моутс так и не ответил.

После оплаты аренды и содержания у него от пенсии оставалась еще добрая треть, которую он ни на что не тратил. Мистер Моутс табака не покупал, виски не пил; единственное, что он, такой одинокий, мог сделать с деньгами, – потерять их. Домовладелица представила, какую выгоду получила бы вдова, останься таковая после смерти мистера Моутса. На глазах у хозяйки пансиона мистер Моутс не раз ронял деньги из карманов и даже не думал подбирать их. Однажды, убираясь у него в комнате, миссис Флад нашла в мусорной корзине четыре долларовые купюры и мелочь. И как раз в этот момент слепец вернулся с прогулки.

– Мистер Моутс, – обратилась к нему домовладелица. – У вас тут в мусорной корзине долларовая купюра и немного мелочи. Как вы промахнулись? Знаете же, где корзина стоит.

– Это остатки, они мне не нужны.

Рухнув на стул, миссис Флад спросила:

– Вы что, каждый месяц их выбрасываете?

– Только остатки.

– Бедные и нуждающиеся. А как же бедные и нуждающиеся? Вы о них не подумали? Если вам деньги не нужны, они послужат другим.

– Забирайте.

– Мистер Моутс, – холодным тоном произнесла миссис Флад. – Я вам не благотворительная организация!

Она поняла, что мистер Моутс – сумасшедший и нуждается в попечении со стороны человека разумного. Сама хозяйка миновала средний возраст и носила огромную зубную пластину. Однако при этом миссис Флад была наделена длинными, как у скаковой лошади, ногами и вытянутым носом (который один из постояльцев назвал «греческим»). Волосы она носила собранными, подобно гроздьям винограда, и висящими над бровями, над ушами и до середины шеи. Впрочем, все эти достоинства никак не могли привлечь внимания мистера Моутса, и единственно правильным решением хозяйка посчитала заинтересоваться тем, что интересует слепца.

– Мистер Моутс, – спросила как-то миссис Флад, когда они днем сидели на крыльце, – почему вы больше не проповедуете? Слепота – не барьер в подобной работе. Людям хотелось бы посмотреть на слепого проповедника, это ведь что-то новенькое. – Она уже привыкла говорить с ним, не дожидаясь ответов. – Можно завести собаку-поводыря, вы с ней много народу сможете собирать. Людям нравится смотреть на собак.

У меня, – продолжала миссис Флад, – религиозной жилки нет. Я верю, что сегодняшняя правда может обернуться завтрашней ложью. И в то, что время получать удовольствие от жизни – сейчас и длится оно, пока даешь другим наслаждаться ею. Я, мистер Моутс, хоть и не верю в Иисуса, ничуть не хуже тех, кто в Него верит.

– Вы даже лучше их, – сказал слепец, внезапно подавшись вперед. – Если б вы верили в Христа, то не были бы такой доброй.

Он впервые сделал ей комплимент!

– Ну что вы, мистер Моутс. Думаю, вы хороший проповедник. Вам определенно следует возобновить работу. Вам и трудиться-то не придется. Сейчас у вас занятия нет – вы лишь гуляете, так почему бы не начать снова проповедовать?

– Больше не могу, – пробормотал он.

– Почему?

– Времени нет, – ответил мистер Моутс, резко встал и пошел с крыльца, словно бы миссис Флад напомнила ему о некоем срочном деле. Слепец шагал так, будто ходьба причиняла ему боль, а он терпел ее, потому что должен.

Вскоре хозяйка выяснила, почему мистер Моутс хромает. Как-то она прибиралась у него в комнате и сумела стянуть запасную пару обуви. Заглянула в ботинки, словно надеялась найти внутри нечто скрытое, тайное. И обнаружила гравий, толченое стекло и мелкую каменную крошку. Высыпав содержимое обувки на ладонь, миссис Флад принялась просеивать его через пальцы, ожидая увидеть блеск чего-нибудь драгоценного. Но мистер Моутс носил в туфлях мусор, который любой человек мог набрать где-нибудь в переулке. Постояв еще какое-то время на месте, миссис Флад спрятала туфли обратно под кровать. Через несколько дней домовладелица еще раз осмотрела обувь мистера Моутса и нашла в ней свежие камни. Кого ради он истязает себя? Чего добивается? Миссис Флад по-прежнему ощущала, будто от нее что-то скрывают.

– Мистер Моутс, – однажды решилась она спросить, когда слепец обедал на кухне, – для чего вам камни в туфлях?

– Это плата, – жестко ответил он.

– За что?

– Не важно – за что. Я просто плачу.

– Откуда же вы знаете, что плата не напрасна? – не отставала миссис Флад.

– Не ваше дело, – грубо произнес мистер Моутс. – Вам все равно не увидеть.

Медленно прожевав кусок еды, домовладелица хриплым голосом спросила:

– Мистер Моутс, как по-вашему: мы слепнем, когда умираем?

– Надеюсь, что да, – помолчав, ответил он.

– Почему? – спросила миссис Флад, пристально глядя на слепца.

Выждав немного, мистер Моутс произнес:

– Когда глаза бездонны, они вмещают гораздо больше.

После этого ответа домовладелица надолго застыла, глядя прямо перед собой и ничего не видя.

Позже все внимание, в ущерб прочим вещам и занятиям, она сосредоточила на мистере Моутсе. Сопровождала его во время прогулок, а он словно не замечал ее присутствия. Разве что иногда хлопал себя по щеке, будто речь домовладелицы докучала ему, как писк комара. Видя долгие приступы свистящего кашля, миссис Флад стала надоедать мистеру Моутсу заботой о его здоровье.

– Кроме меня, за вами больше некому присмотреть, мистер Моутс. Никто в глубине души так не озабочен вашей жизнью. Если не я, то никто о вас и не вспомнит.

Миссис Флад стала готовить слепцу деликатесы и приносить их прямо к нему в комнату. Мистер Моутс съедал угощение с кислой миной, возвращая потом тарелку без благодарности. Словно все внимание он обратил на что-то далекое и домовладелица только отвлекала его.

Как-то утром он сообщил, дескать, отныне будет есть вне пансиона. И назвал заведение за углом, которым заправлял какой-то иностранец.

– Вы еще пожалеете! – ответила домовладелица. – Подцепите инфекцию. Никто в здравом уме не ходит кушать в эту грязную дыру. Годами не мытую! Это вы, мистер Моутс, ничего не видите. Сумасшедший дурак, – пробормотала она вслед мистеру Моутсу, когда тот вышел. – Погоди, вот придут холода – где будешь есть? Зимой, когда ветер принесет тебе новый вирус?

Долго ждать не пришлось. Зима еще не наступила, а мистер Моутс успел подхватить грипп. И миссис Флад с довольным видом приносила ему кушать в постель. В одно утро она застала его спящим; мистер Моутс дышал тяжело, из-под расстегнутой на груди сорочки виднелись мотки колючей проволоки. Выронив поднос, миссис Флад попятилась к двери.

– Мистер Моутс, – прохрипела она, – зачем вы так с собой? Это же неестественно.

Слепец сел на кровати.

– Зачем вы обмотались проволокой? Это же неестественно, – повторила домовладелица.

Застегиваясь, мистер Моутс ответил:

– Нет, естественно.

– Тогда это ненормально. Словно из ужасов – о том, как люди поступать давно перестали. Мы ведь больше никого не варим в смоле, святыми не становимся и котят в стенах не замуровываем. Нет резона так поступать. Люди давно подобное забросили.

– Нет – пока я не заброшу.

– А я говорю: забросили, – повторила миссис Флад. – Какой вам резон себя мучить?

– Я нечист.

Миссис Флад уставилась на него, совершенно позабыв о разбитой посуде.

– Знаю, – спустя минуту произнесла она. – У вас кровь на рубашке и на постели. Вам бы прачку…

– Я не в том смысле.

– У чистоты один смысл, мистер Моутс, – пробормотала домовладелица. Затем взглянула себе под ноги, на осколки посуды и месиво из еды. Вышла в коридор и, достав из чулана совок с метелкой, вернулась. – Кровь лить – не полы мести, мистер Моутс, – заметила миссис Флад в очень саркастичном тоне. – Если б вы не верили в Христа, то не совершали бы таких глупостей. Вы, должно быть, слукавили, давая имя своей замечательной церкви. Не удивлюсь, если вы окажетесь агентом папы римского или какой-нибудь подозрительной организации.

– Я не лукавлю, – ответил мистер Моутс, ложась обратно и кашляя.

– О вас больше некому позаботиться, только мне, – напомнила миссис Флад.

Поначалу она думала выйти за него замуж, а после передать в руки врачей для безумных, однако постепенно план претерпел изменения. Домовладелица задумала женить мистера Моутса на себе и беречь его. У нее вошло в привычку следить за лицом мистера Моутса; хозяйка хотела проникнуть во тьму за ним и увидеть, что в ней таится. Миссис Флад казалось: медлить больше нельзя. Пора брать мистера Моутса – сейчас, пока он слаб. Грипп подточил его силы, и мистер Моутс уже не ходил – ковылял. Зимние ветры хлестали дом со всех сторон, издавая такие звуки, словно в воздухе летали ножи.

– В такой день никто в своем уме на улицу не выйдет, – сказала миссис Флад одним жутко холодным утром, заглядывая в комнату к мистеру Моутсу. – Слышите, как ветер воет, мистер Моутс? Вам повезло, у вас есть теплое жилье и человек, который о вас заботится, – говорила она голосом мягче обычного. – Вы счастливее прочих слепцов и больных. За вами присматривают.

Она вошла и присела на стул у самой двери. Присела на краешек и подалась вперед, раздвинув ноги и положив руки на колени.

– Позвольте заметить, мистер Моутс, вы на редкость счастливый человек. Однако я не могу каждый день бегать по лестнице, это меня изматывает. И я подумала, как нам быть.

До сего момента мистер Моутс лежал неподвижно, но вдруг вскочил и сел, будто встревоженный тоном ее голоса.

– Знаю, из своей комнаты вы съезжать не хотите. – Хозяйка подождала реакции слепца. Мистер Моутс обратил лицо в ее сторону, что значило: он слушает. – Вам здесь нравится, покидать эту комнату вы не хотите, а еще вы больны, за вами нужен уход.

Сказав так, миссис Флад затаила дыхание; ее сердце затрепетало. Мистер Моутс на ощупь отыскал свои вещи в изножье кровати и принялся торопливо натягивать их поверх сорочки.

– И я подумала, как бы нам устроить, чтобы у вас был дом, опека, а мне не пришлось бегать по лестнице… Куда вы собираетесь, мистер Моутс? Ведь не на улицу, в такую-то погоду? Я думала, думала, – продолжала миссис Флад, глядя, как одевается слепец, – и пришла к выводу, что наилучший выход для нас с вами – женитьба. При обычных обстоятельствах я бы на такой шаг не решилась, но согласна на него ради слепого и больного. Если мы не поможем друг другу, мистер Моутс, нам никто не поможет. Никто. Мир совершенно пуст.

Костюм мистера Моутса, бывший в начале дней своих ярко-синим, поблек; шляпа приобрела пшеничный оттенок. Слепец подобрал ее с пола и стал обуваться – в туфли, по-прежнему набитые гравием.

– Человеку без дома нельзя, – произнесла миссис Флад. – И я даю вам крышу над головой. Жилье, где не нужно о себе беспокоиться.

Подобрав трость, лежавшую рядом с обувью, мистер Моутс приблизился к домовладелице.

– У меня и в сердце для вас местечко найдется, – произнесла миссис Флад, чувствуя, как это самое сердце трепещет, подобно птице в клетке. Хозяйка не знала, чего хочет мистер Моутс сейчас – обнять ее или?..

Безо всякого выражения на лице он прошел мимо домовладелицы, в коридор.

– Мистер Моутс! – вскричала миссис Флад, резко поворачиваясь на стуле. – На иных условиях я вам оставаться под крышей моего дома не позволю. Не могу более бегать по лестнице. Мне ничего не надо – лишь помогать вам. О вас некому заботиться. Всем, кроме меня, плевать, живы ли вы или мертвы! И податься вам больше некуда!

Мистер Моутс уже нащупывал тростью первую ступень лестницы.

– Или вы хотите отыскать себе другую комнату? – повысив тон, спросила миссис Флад. – А может, вы хотели в другой город уехать?

– Никуда я не хочу, – ответил мистер Моутс. – Нет для меня другого дома и другого города.

– И ничего нет, мистер Моутс, и время вспять не идет. Если не примете предложенного, то окажетесь на холоде, в кромешной тьме. Далеко ли уйдете?

Продолжая ощупывать лестницу тростью, мистер Моутс постепенно добрался до первого этажа.

– Не стоит возвращаться туда, где вам не нравится, мистер Моутс, – крикнула ему вслед миссис Флад. – Двери вам не откроют. Можете забрать пожитки и топать куда захотите. – Домовладелица долго стояла на верхней ступени лестницы. – Он еще вернется, – пробормотала она себе под нос. – Вот продует его…

В ту ночь пошел сильный ледяной дождь, и миссис Флад, лежа у себя в постели, разрыдалась. Она хотела броситься на улицу – в холод и сырость, – чтобы найти слепца, отыскать его в какой-нибудь ночлежке с дырявой крышей, где он лежал бы, забившись в угол. Вернуть его к себе и сказать: «Мистер Моутс, мистер Моутс, да оставайтесь вы у меня сколько угодно, хоть навсегда. Или же парой пойдем куда вам заблагорассудится. Оба пойдем».

Миссис Флад прожила трудную жизнь – без боли и без радости – и теперь чувствовала, что наступает последняя часть пути, на которой она заслужила друга. И если суждено ей ослепнуть при смерти, то кто поведет ее, как не слепой? Кто лучше сможет вести слепого, как не слепой, знающий, каково это – не видеть?

Наступило утро, и миссис Флад выбралась на улицу. Обошла пять известных мистеру Моутсу кварталов, постучалась в каждую дверь – спрашивая, не видел ли кто слепого. Не добившись успеха, домовладелица вернулась в пансион и вызвала полицию – попросила, чтобы слепого нашли по ее описанию, дескать, он ушел, не заплатив за аренду. Затем миссис Флад целый день прождала, пока мистера Моутса доставят в полицейской машине или пока он сам вернется, по доброй воле. Однако мистер Моутс не возвращался. Ветер выл, дождь шел; должно быть, слепец упал в каком-нибудь переулке и захлебнулся в луже. Миссис Флад принялась бродить по комнате, постепенно ускоряя и ускоряя шаг, думая о бездонных глазах мистера Моутса и о посмертной слепоте.

Двумя днями позже молодой патрульный, объезжая участок, заметил его лежащим в сточной канаве около стройки. Подведя машину поближе, водитель посмотрел на тело и произнес:

– Разве мы не слепого искали?

Второй патрульный сверился с записью в блокноте.

– Слепой в синем кузтюме, не заплатил аренду.

– Так вот же ж он, – указал первый коп на канаву.

Напарник придвинулся к окну и тоже выглянул наружу.

– Кузтюм-то не синий.

– Нет, синий. Не прижимайся ко мне. Выйди лучше, покажу тебе, что кузтюм синий.

Выбравшись из салона, копы обошли машину и присели на корточки у края канавы. Оба носили новехонькие ботинки с высоким голенищем, новую форму; оба имели светлые волосы, бакенбарды, и оба были толстые. Правда, один – чуть толще второго.

– Похоже, кузтюм был синий, – признал тот, который потолще.

– Дума’шь, он труп? – спросил напарник.

– Сам его спроси.

– Не-а, не труп исчо. Шевелится.

– Сознание потерял, наверна, – сказал коп, который был толще напарника, и достал новенькую дубинку. Патрульные посмотрели, как слепой шарит рукой подле себя, словно ищет что-то. Потом он спросил хриплым шепотом, где он и день ли сейчас или ночь?

– День, – глянув на небо, ответил коп, который был чуть худее напарника. – Щас отвезем тя назад, и заплатишь аренду.

– Я пойду своим путем.

– Сначала аренду заплати. Все до цента!

Видя, что слепой пришел в себя, второй – более толстый коп – ударил его по голове дубинкой.

– Не хочу возиться. Ты, – сказал он напарнику, – бери слепошарого за ноги.

Слепой умер в машине, но копы этого не заметили. Привезли его к домовладелице, заставившей их перетащить мистера Моутса к ней на кровать. Потом она выпроводила патрульных на улицу, заперла дверь и, поставив стул у изголовья кровати, села.

– Ну, мистер Моутс, – сказала хозяйка, – вот вы и дома!

Его лицо оставалось строгим и безмятежным.

– Я знала, что вы вернетесь. Ждала вас. Можно больше не платить за комнату, и живите, где нравится: внизу ли, наверху… Как вам угодно, я буду вас ждать. А если захотите – вместе уйдем куда надо.

Она еще ни разу не видела его таким спокойным. Миссис Флад взяла сухую и безвольную руку мистера Моутса и прижала ее к своей груди. На лице постояльца под кожей четко проступал рисунок черепа. Миссис Флад заглянула в обожженные глазницы – те, казалось, вели в темные тоннели, в глубине которых исчез мистер Моутс. Домовладелица наклонялась все ниже и ниже, стараясь заглянуть в них еще глубже, отыскать ответ – как ее провели и в чем… все тщетно.

Зажмурившись, миссис Флад увидела точку света – такую далекую, неудержимую. Миссис Флад как будто что-то не пускало вперед. Так она и сидела, глядя из-за опущенных век в глаза Хейзелу Моутсу и чувствуя, что добралась до начала чего-то, что начать никак не могла. А мистер Моутс уходил все дальше и дальше, дальше и дальше, превращаясь в точечку света.