Читать книгу "Мудрая кровь"

Хейз не обернулся.

Онни-Джей глубоко вздохнул.

– Знаешь, кого ты мне напомнил при первой встрече? – Выдержав минуту паузы, он тихо ответил: – Иисуса Христа и Авраама Линкольна, друг.

Лицо Хейза исказило гневом, стершим следы прочих эмоций.

– Врешь, – едва слышно ответил Хейз.

– Друг, как можешь ты такое говорить?! Ведь я три года вел на радио программу, религиозную, для всей семьи. Не слыхал? Называлась «Исповедальня»: четверть часа хорошего настроения, музыки и размышлений. Я настоящий проповедник, друг.

Хейз остановил машину.

– Вылезай, – сказал он.

– Друг мой! – воскликнул Онни-Джей. – Советую не говорить таких вещей! Я проповедник и звезда радио, и это истинная правда.

– Вылезай из машины, – повторил Хейз и потянулся открыть дверь со стороны блондина.

– Не знал, что ты поступишь с другом вот так, – произнес Онни-Джей. – Я только хотел спросить тебя о новом Иисусе.

– Вылезай, – вновь повторил Хейз и начал выталкивать Онни-Джея из машины. Спихнув его на край сиденья, толкнул еще раз – и Онни-Джей выпал из салона на дорогу.

– Не думал, что друзья на такое способны, – пожаловался блондин, а Хейз, убрав его ногу с подножки, захлопнул дверь. Нажал на педаль газа, но машина не тронулась с места – лишь в утробе ее, где-то под сиденьем Хейза, раздался звук, похожий на то, как если бы человек всухую полоскал горло. Поднявшись на ноги, Онни-Джей заглянул через окно в салон «эссекса».

– Если б ты только сказал, где этот твой новый Иисус… – начал он.

Хейз несколько раз подряд надавил на педаль газа, но и сейчас ничего не вышло.

– Проверь дроссель, – посоветовал Онни-Джей, становясь на подножку.

– Здесь нет дросселя, – огрызнулся Хейз.

– Может, все же проверишь? Пока ты не уехал, давай поговорим о Святой Церкви Христовой Без Христа.

– Моя церковь – Бесхристовая. А о тебе я узнал предостаточно.

– Не важно, сколько Христов ты помещаешь в название, если ни одного Христа нет в значении, друг, – обиженно заметил Онни-Джей. – Лучше прислушайся ко мне. Я не какой-нибудь любитель, я артист. Если хочешь добиться чего-то на поприще религии, то лучше тебе быть добрым. Идеи у тебя хорошие, но в напарники тебе потребуется артист.

Хейз ударил ногой по педали газа, попытался включить стартер, потом снова попробовал включить его и ударил ногой по педали газа. Тщетно.

Улица была практически пуста.

– Может, выйдешь, и мы вдвоем подтолкнем машину к тротуару? – предложил Онни-Джей.

– Я помощи не просил.

– Знаешь, друг, мне определенно хочется увидеть нового Иисуса. Такой емкой идеи я еще не слыхал. Немного рекламы тебе не помешает.

Хейз попробовал заставить автомобиль работать, навалившись всем весом на руль – не помогло. Затем он вылез из машины и стал толкать ее в сторону тротуара. Сзади подошел Онни-Джей и тоже налег на кузов «эссекса».

– Я вроде как и сам додумался до нового Иисуса, – заметил он. – Современного, более подходящего нашей эпохе. Так где ты хранишь его, друг? Это твой знакомый? Которого ты видишь каждый день? Мне определенно хотелось бы встретить его и узнать о его идеях.

Они дотолкали машину до парковки. Запереть «эссекс» не было ни единой возможности. Хейз боялся оставлять его так далеко от дома – ночью машину могли запросто угнать. Единственное, что он мог сделать, – лечь спать прямо в салоне. Забравшись на заднее пассажирское место, Хейз принялся опускать бахромчатые занавески.

Онни-Джей Холи, не отступая, приоткрыл переднюю дверь и просунул голову внутрь.

– Не бойся. Увидев нового Иисуса, я не выкину тебя из дела. Я лишь хочу познакомиться с ним, для большего блага моего духа.

Хейз убрал с рамы заднего сиденья доску – чтобы освободить больше места для своего убогого ложа. Он постоянно возил с собой подушку и армейское одеяло, а на полке под овальным задним окном – печку-спиртовку и кофейник.

– Друг, я бы с радостью заплатил за возможность встретить его, – предложил Онни-Джей.

– Послушай-ка, – сказал Хейз. – Я узнал о тебе предостаточно, и лучше бы тебе убраться отсюда. Нет никакого нового Иисуса. Это лишь способ выразить мысль.

Улыбка Онни-Джея чуть потускнела.

– Что ты имеешь в виду?

– Нет никакого нового Иисуса, – повторил Хейз. – Это не вещь и не человек. Я упомянул его, желая выразить мысль.

Онни-Джей не успел убрать голову из салона, а Хейз уже потянул на себя дверцу.

– Нового Иисуса не существует!

– Вот этом твоя беда – пустозвонство, – пробормотал Онни-Джей. – Говоришь о том, чего показать не способен.

– Убери голову из моей машины, – предупредил его Хейз.

– Меня зовут Гувер Шотс, – прорычал блондин, снова просовываясь в салон. – С первого взгляда я понял, что ты псих.

Хейз приоткрыл дверь, так чтобы хлопнуть ею посильнее. Гувер Шотс успел убрать голову, но не большой палец руки. Когда Хейз закрыл дверь, блондин душераздирающе взвыл. Хейз дал Шотсу высвободить палец и вновь закрылся в машине.

Задернув шторку на ветровом стекле, он улегся на армейское одеяло и прислушался. Снаружи Гувер Шотс скакал вокруг машины, подвывая от боли. Потом, когда он затих, раздались шаги. Через обшивку кузова Хейз расслышал горячий шепот:

– Ну берегись, друг. Я выживу тебя из бизнеса! У меня будет свой Иисус и свои пророки – на бобах. Слышал? Слышал меня, друг? – говорил хриплый голос.

Хейз не ответил.

– Да, и завтра я выйду на улицу со своей проповедью. Составлю тебе конкуренцию, – продолжал голос снаружи. – Слышишь меня, друг?

Привстав и опершись на спинку переднего сиденья, Хейз ударил по кнопке клаксона. Раздался гудок, похожий на козлиное блеяние, перебиваемое циркулярной пилой. Гувер Шотс отскочил от «эссекса», будто его садануло током.

– Ну хорошо, друг, – сказал он, отойдя футов на пятнадцать и трясясь. – Погоди, погоди, ты обо мне еще узнаешь.

Развернувшись, он пошел вниз по тихой улочке.

В машине Хейз провел час – не самый приятный в своей жизни. Ему приснилось, будто его заживо погребли в могиле и он ждет не Высшего суда – потому что на свете нет Высшего суда. Он ждал ничего. Сквозь овальное окошко на него успело поглазеть множество пар глаз: какие-то – со значительным уважением (например, мальчик из зоопарка), какие-то – просто так, из праздного любопытства. Посмотрели на Хейза три женщины, нагруженные бумажными пакетами, – посмотрели оценивающе, словно на филе рыбы, которое собирались купить. Впрочем, через минуту и они пошли прочь. Мужчина в парусиновой шляпе наклонился к окну и подразнил Хейза, показав ему на пальцах «нос». Женщина с двумя мальчиками поглядела, широко улыбаясь, на Хейза, а потом, уведя детей из виду, знаками дала понять, будто желает забраться в салон и составить ему на время компанию. Ей не удалось пролезть через окно, и потому она вскоре тоже удалилась.

Все это время Хейз думал вылезти наружу, но поскольку смысла в том не было, он даже не пошевелился. Все ждал, когда появится Хоукс с разводным ключом – слепой проповедник так и не пришел.

Наконец сон завершился. Хейз думал, что на улице уже утро, однако была еще только полночь. Хейз перелез на переднее сиденье, включил стартер, и машина завелась как ни в чем не бывало. Хейз повел «эссекс» к дому и когда доехал, вошел в прихожую. К себе он подниматься не стал – посмотрел на дверь в комнату слепого, подошел к ней. Приложив ухо к замочной скважине, услышал храп. Легонько покрутил ручку – дверь оказалась заперта.

Хейзу впервые пришла мысль вскрыть замок. Порывшись в карманах, он нашел кусочек проволоки, которой иногда пользовался вместо зубочистки. В коридоре горел тусклый свет, однако и его хватило. Хейз опустился на колени перед замочной скважиной и аккуратно, стараясь не произвести ни звука, вставил в нее проволоку.

Сделав пять или шесть попыток, Хейз наконец услышал слабый щелчок. Он встал, дрожа, и открыл дверь. Вошел. Сердце в груди колотилось так, словно Хейз пробежал до комнаты Хоукса немалую дистанцию. Подождав, пока глаза привыкнут к темноте, он приблизился к кровати проповедника – тот лежал, свесив голову через край матраса. Хейз присел рядом на корточки и зажег спичку, поднес ее практически вплотную к лицу Хоукса, и тут проповедник очнулся. Две пары глаз смотрели друг на друга, пока горела спичка. Перед Хейзом будто бы раскрылась темная бездна – отпечаток которой нашел себя в выражении у него на лице – и закрылась вновь.

– Теперь можешь уходить, – коротко, густым голосом произнес Хоукс. – Оставь меня.

Он замахнулся на Хейза, и тот безо всякого выражения на лице отстранился и через секунду исчез в темноте.

Глава 10

Следующим вечером Хейз припарковался напротив театра «Одеон», залез на капот «эссекса» и начал проповедь.

– Позвольте же рассказать, на чем стоим я и моя церковь. Остановитесь на минуту и прислушайтесь к истине, больше вы ее не услышите.

Хейз говорил, вытянув вперед шею и размахивая рукой. Остановились две женщины и парень.

– Есть много истин: ваша истина и чья-то еще, однако за всеми истинами стоит другая, единственная – та, что истины нет. Нет истины ни за одной из истин – вот о чем проповедую! Откуда вы пришли, того места уже нет. Куда вы шли – и того места не было, и то место, где вы сейчас, не сулит добра, пока вы не сниметесь с него. Так куда вам пойти? Никуда.

Ничто извне не подарит пристанища, – говорил Хейз. – Нет смысла смотреть на небо, ибо не покажет оно вам ничего. Нет смысла ковыряться в земле, заглядывая в норы, ибо ничего сквозь них не увидите. Нельзя пойти ни вперед, ни назад – ни во времена папочки, ни во времена детей ваших, если вы их родили. Единственное, куда обратиться можете, – вовнутрь себя. Если было Грехопадение – загляните в себя, если было Спасение – загляните в себя, и если будет Судный день – загляните в себя. Ибо всем троим место есть лишь внутри ваших тел, в ваше время, но где в ваше время и в ваших телах им быть?

Где в ваше время и в вашем теле Иисус спас вас?! – вскричал Хейз. – Покажите – где, ибо не вижу я того места! Если есть то место, в котором Иисус спас вас, то там вам и быть, но кто из вас может найти то место?

На улицу из «Одеона» устремился небольшой поток людей; двое остановились послушать Хейза.

– Кто говорит, что оно – в вашей совести? – Хейз обвел толпу взглядом, наморщившись, словно бы чуял того, кто так думал. – Совесть – это обман. Ее нет, а если вы считаете, будто есть, то лучше вам вынуть ее из себя, поймать и убить, поелику совесть – не более чем отражение ваше в зеркале, тень, идущая по пятам.

Хейз увлекся проповедью и не заметил высокой, крысиного цвета, машины, которая трижды объехала вокруг квартала, – двое мужчин в салоне пытались отыскать место для парковки. Хейз не заметил, как эта машина припарковалась через два места от него – в нише, откуда только что выехал другой автомобиль. Из салона выбрались Гувер Шотс и его партнер в ярко-синем костюме и в белой шляпе. Вот Хейз обернулся и заметил, как партнер Шотса забирается на капот машины крысиного цвета. Хейз поразился тому, каким худым и костлявым его представили, и даже умолк. Неужели он, Хейз, так и выглядит со стороны? Впалая грудь, вытянутая вперед шея, руки опущены по швам. Двойник словно дожидался некоего сигнала, боясь его пропустить.

– Други! – взывал Гувер Шотс, пощипывая струны гитары. – Хочу представить Истинного Пророка. Прислушайтесь к нему, его слова могут осчастливить вас, как осчастливили меня.

Если бы Хейз видел Гувера Шотса, он впечатлился бы его счастливым видом. Однако взгляд Хейза оставался прикован к человеку на капоте машины. Хейз спустился на мостовую и подошел ближе к другой машине, не сводя глаз со щуплой фигуры. Гувер Шотс указал на нее двумя пальцами, и мужчина вдруг заговорил – громко, монотонно, высоким и гнусавым голосом:

– Неспасенные спасают себя, и новый Иисус им в помощь! Узрите чудо! Примите спасение в Святой Церкви Христовой Без Христа!

Тем же тоном он повторил призыв, уже быстрее. Затем закашлялся – кашель у него был громкий, страшный, начинался он где-то в утробе и заканчивался долгим присвистом. При этом мужчина отхаркивал белесую слизь.

Хейз остановился возле полной женщины. Спустя минуту она посмотрела на Хейза, затем – на Истинного Пророка. Толкнула Хейза локтем в плечо и, усмехнувшись, спросила:

– Вы с ним – не близнецы?

– Если не нагоните его, не убьете, оно нагонит вас и убьет, – ответил Хейз.

– А? Кто? Кого? – переспросила женщина.

Хейз развернулся и пошел к своему автомобилю.

Посмотрев, как он уезжает, дамочка толкнула в локоть мужчину по другую руку от себя.

– Вот же псих. Ни разу не видала, чтобы близнецы друг на друга охотились.

Вернувшись домой, Хейз застал Отдохновение Хоукс у себя в постели. Забившись в угол, одной рукой она обхватила колени. Другой держалась за краешек простыни, словно утопающий – за соломинку. Лицо ее было угрюмо и полно тревоги. Почти не обращая внимания на девушку, Хейз присел на кровать.

– Можешь ударить меня столом, – сказала Отдохновение. – Все равно не уйду. Некуда. Отец бежал и бросил меня. Это ты его прогнал. Прошлой ночью я не спала и видела, как ты светил спичкой ему в лицо. Я думала, любой раскусит отца, не зажигая спички. Он – жулик. Просто мелкий жулик, уставший от своего ремесла и ушедший попрошайничать.

Нагнувшись, Хейз принялся расшнуровывать ботинки – свои старые армейские ботинки, которые он покрыл черным лаком, желая забыть о службе. Под осторожным взглядом Отдохновения Хейз стянул обувку с ног и уставился в пол.

– Бить будешь или нет? – спросила Отдохновение. – Если будешь – начинай, потому что никуда я не уйду. Мне некуда податься.

Судя по позе Хейза, никого он бить не собирался. Он словно бы вознамерился просидеть в таком положении до самой смерти.

– Послушай, – быстро изменившимся тоном заговорила Отдохновение. – Я, как увидела тебя, сразу поняла: вот его мне и надо, хотя бы кусочек. Я сказала себе: ну и глазки у него, детка, очуметь! Отец только с виду невинный, внутри он прогнил до потрохов, как и я. Разница в том, что мне нравится быть такой, а ему – нет. Точно-точно! Мне нравится быть плохой, и я могу научить тебя, как полюбить меня такую. Давай научу?

Слегка обернувшись, Хейз над самым плечом у себя увидел узкое лицо: простецкий вид, ярко-зеленые глаза, широкая улыбка.

– Давай, – сказал он, не изменяя каменного выражения на лице. – Учи.

Он встал и, сняв пиджак, брюки и кальсоны, положил их на стул. Затем погасил свет, вернулся на кровать и стянул носки, опустив на пол запревшие ноги. Посмотрел на них – на большие белесые силуэты в темноте.

– Ну же! Поспеши, – поторопила его Отдохновение, пихнув коленом в спину.

Хейз снял рубашку, вытер ею лицо и бросил на пол. Залез под одеяло и сел рядом с Отдохновением, словно пытаясь что-то припомнить.

Девушка задышала очень часто.

– Сними шляпу, царь зверей, – сказала она грубым тоном. Просунула руку ему за голову, сняла шляпу и зашвырнула в темноту комнаты.

Глава 11

Следующим утром, ближе к полудню, мужчина в длинном черном дождевике и низко надвинутой на лоб светловатой шляпе быстрым шагом шел по задним улочкам, держась ближе к стенам домов. В руках он нес сверток из газет – размером с грудного ребенка – и зонт, поскольку небо – серое, словно спина старого козла, – было угрюмо и непредсказуемо. Глаза мужчины закрывали черные очки, на лице – борода, в которой внимательный человек разглядел бы накладную – пришпиленную к полям шляпы. На ходу зонт под мышкой у человека то и дело соскальзывал вниз, так и норовя запутаться в ногах и остановить своего владельца.

Не успел человек пройти и половины квартала, как с неба начали падать желтовато-серые капли; раздался неприятный грохот. Крепче сжав в одной руке сверток, а в другой – зонт, человек побежал.

Через секунду начался ливень, и застигнутый им человек поспешил нырнуть между двумя витринами – в выложенный синей и белой плиткой вход в аптеку. Приспустив очки, он огляделся; бледные глаза над оправой принадлежали Еноху Эмери.

Енох шел к Хейзелу Моутсу.

Он никогда не бывал в гостях у Хейзела Моутса, однако инстинкт вел Еноха очень уверенно. В свертке же парень нес то, что показывал Хейзелу в музее и что украл за день до этого.

Перед тем как пойти на дело, Енох вымазал лицо и руки коричневым обувным кремом – дабы сойти за цветного, если застукают на месте преступления. Он прокрался в музей, пока сторож дрых, разбил витрину украденным у домовладелицы гаечным ключом и – потея и дрожа – вытащил оттуда мумию. Спрятав ее в бумажный пакет, Енох покинул музей – сторож по-прежнему дрых. Снаружи Енох осознал: раз его никто не видел и не принял за цветного, то его настоящего моментально заподозрят, а посему надо замаскироваться. Вот ради чего он нацепил бороду и темные очки.

Вернувшись домой, Енох вытащил нового Иисуса из пакета и, не смея глядеть на него, переложил в золоченый шкафчик. Затем сел на край кровати и стал ждать. Енох дожидался, сам не зная чего. Он только знал: что-то должно произойти, и того же чаяло все его нутро. Енох думал: грядущее станет наивысшим моментом его жизни, хоть и понятия – даже приблизительного – не имел, в чем оно заключается. После, размышлял Енох, он станет совершенно иным человеком. Личность его переменится в лучшую сторону – гораздо лучшую, нежели сейчас. Так прошло четверть часа.

Енох подождал еще пять минут.

Ему пришло в голову: пора бы сделать первый шаг. Он на цыпочках приблизился к шкафу, присел на корточки и совсем чуть-чуть приоткрыл дверцу. Заглянул внутрь. Очень медленно приоткрыл дверцу чуть шире и просунул в сокровищницу голову.

Прошло еще какое-то время.

Если бы кто-то в тот момент глянул на Еноха со спины, то увидел бы лишь подошвы ботинок да зад. В комнате царила абсолютная пустота, ни капли шума не доносилось с улицы, как будто схлопнулась вселенная, и даже блохи перестали скакать. Потом вдруг из шкафчика раздался влажный звук и вслед за ним – удар кости о дерево. Енох попятился, держась за лицо. Сел на пол и с минуту просидел так, ошеломленный. Сначала он подумал, будто это мумия чихнула. Однако после заметил сопли у себя на ладони. Утерся рукавом и просидел на полу еще немного.

Выражение на лице Еноха говорило о том, что он получает некое неприятное знание. Затем Енох пинком закрыл дверь ковчега, встал на ноги и яростно принялся за плитку шоколада – ел ее так, словно она ему чем-то насолила.

На следующее утро Енох проснулся после десяти часов – у него был выходной – и до полудня носа не казал из дома. Искать Хейзела Моутса он отправился по адресу, который назвала Отдохновение Хоукс – инстинкт позволил верить ей.

Енох был опечален и сердился из-за того, что выходной приходится тратить таким образом, да еще в дурную погоду, однако ему не терпелось избавиться от нового Иисуса. Когда в музее обнаружат пропажу, то пусть уж полиция сцапает не его, а Хейзела Моутса. Енох сам не мог понять, как позволил себе рискнуть свободой ради вонючего карлика-полуниггера, не совершившего в жизни ничего полезного и лишь позволившего себя забальзамировать и угодившего в музей. У Еноха это в голове не укладывалось. Обозленный, он посчитал: все Иисусы, как один, плохи.

Зонтик, одолженный у домовладелицы, оказался ее же ровесником. Енох еле-еле сумел раскрыть его и вышел обратно в ливень.

Зонтом домовладелица перестала пользоваться еще пятнадцать лет назад (а иначе бы не одолжила его Еноху), и как только его коснулись первые капли дождя, он со скрипом сложился, больно уколов спицей Еноха в затылок. Укрытый куполом, Енох вслепую пробежал несколько футов. Потом вошел в двери следующего магазина и, уперев зонт кончиком в мостовую, раскрыл его ногой. Затем снова выбежал на улицу, придерживая купол свободной рукой, – теперь резная рукоять в виде головы фокстерьера колола в живот. Так Енох преодолел еще четверть квартала, пока от спиц не отошла полоска шелка и вода не полилась ему за шиворот. Енох нырнул под козырек кинотеатра. Была суббота, и перед билетным киоском в подобие ровной очереди выстроились детишки.

Енох никогда особенно не любил детей, зато им нравилось смотреть на него. Очередь развернулась, и двадцать или тридцать пар глаз установилось на Еноха. Зонт в это время уродливо изогнулся: половина опущена, половина задрана вверх, и та, что задрана вверх, приготовилась опуститься и вылить Еноху за шиворот еще воды. Когда же вода наконец полилась, дети, засмеявшись, принялись радостно подпрыгивать на месте. Одарив их злобным взглядом, Енох отвернулся и приспустил очки. Прямо перед ним стоял четырехцветный плакат в человеческий рост: горилла, и у нее над головой красными буквами прописано: «ГОНГА! Гигант, король джунглей и звезда! Живьем! Только у нас!!!» На уровне колен гориллы помещалось продолжение рекламного текста: «Гонга покажется перед этим кинотеатром в 12 часов дня. СЕГОДНЯ! Бесплатный билет первым десяти смельчакам, не побоявшимся пожать Гонге лапу».

Обычно Енох думал о чем-то отвлеченном, когда судьба готовилась дать ему пинка под зад. Когда ему исполнилось четыре года, отец принес из тюрьмы металлическую коробочку: на оранжевом корпусе были нарисованы арахисовые леденцы, а зеленая надпись сообщала: «Ореховый сюрприз!» Стоило приподнять крышку, как из-под нее ударила стальная пружина, сломав Еноху кончики двух передних зубов. Подобные моменты в жизни Еноха случались до того часто, что, казалось бы, у него должно выработаться чутье на опасность. Сейчас Енох дважды очень внимательно перечитал надписи на афише. Ему подумалось: вот, сама Судьба дарит шанс оскорбить успешную обезьяну. Внезапно вернулось прежнее почтение к новому Иисусу. Наконец пришла награда, наступает наивысший момент жизни, которого Енох столько ждал.

Обернувшись, он спросил у детей, который час. Те ответили: «Десять минут первого, горилла опаздывает». Один ребенок предположил, что Гонгу задержал дождь, на что другой ответил ему: «Нет, не дождь, просто директор гориллы летит сюда самолетом из Голливуда». Енох скрипнул зубами. Первый ребенок сказал ему, мол, если хочешь пожать лапу звезде – становись в очередь, как остальные. Енох – делать нечего – встал в конец очереди.

Мальчик спросил, сколько лет Еноху, а другой заметил, дескать, у Еноха забавные зубы. Стараясь не обращать на ребятишек внимания, Енох попытался выпрямить зонт.

Через несколько минут из-за угла выехал черный, похожий на полицейский фургон грузовик и медленно покатил по улице под проливным дождем. Сунув зонт под мышку, Енох прищурился за стеклами темных очков. Грузовик подъехал ближе, и из его нутра донеслась музыка: «Та-ра-ра-бум-ди-ай», почти неслышная за шумом ливня. На кузове была нарисована блондинка, представляющая не гориллу, а нечто совсем иное.

Когда грузовик остановился у входа в кинотеатр, дети образовали очередь поровнее. Не было нарисованной гориллы и на задней двери фургона. Из кабины выпрыгнули двое в черных дождевиках и, проклиная дождь, кинулись открывать фургон. Один из них сунул голову внутрь и произнес:

– Так, поживей давай, ладно?

Второй ткнул в сторону детишек большим пальцем и сказал:

– Вы назад отойдите, ладно? Назад отойдите.

Голос изнутри фургона произнес: «А вот и Гонга, народ! Гонга Ревущий, суперзвезда. Пожмите ему крепко лапу, народ!» За шумом ливня слова едва различались.

Человек, стоявший у дверцы фургона, вновь засунул голову внутрь и позвал:

– Ладно, пора на выход!

Из недр кузова послышался глухой удар. Затем наружу показалась мохнатая черная рука, но едва ее коснулись капли воды, как она вновь исчезла внутри кузова.

– Черт! – ругнулся мужчина, отошедший под козырек. Он снял дождевик и кинул его напарнику. Тот, в свою очередь, бросил плащ горилле, и через пару минут она вышла, застегнутая под горлышко, подняв воротник. Сзади, с шеи, у обезьяны свисала металлическая цепь, и, взявшись за нее, мужчина вприпрыжку повел животное под козырек кинотеатра. Тем временем женщина в стеклянном киоске с видом заботливой мамаши готовила первые десять билетов для ребятишек, которые осмелятся пожать горилле лапу.

Совершенно не обращая на детей внимания, горилла прошла за ведущим на другой конец площадки перед входом. Там взгромоздилась на платформу примерно в фут высотой и принялась рычать. Рычание получалось не столько грозным, сколько ядовитым – оно словно бы исходило из черного сердца обезьяны. Перепуганный, Енох бежал бы, если бы не дети вокруг.

– Ну, кто первый? – спросил ведущий. – Давайте, давайте! Смелее! Бесплатные билетики самым храбрым.

Дети стояли не шевелясь. Мужчина пристально посмотрел на них.

– В чем дело? – пролаял он. – Сдрейфили? Горилла не тронет вас, пока я держу ее.

Плотнее сжав цепь в кулаке, он побренчал ею – показать детям, что держит он зверя надежно.

Где-то минуту спустя от очереди отделилась девочка с кудряшками, похожими на древесную стружку, и злобным треугольным лицом. Она подошла к звезде на четыре фута и остановилась.

– Так, так, – побренчал цепью ведущий. – Побыстрее, ладно?

Протянув лапу, обезьяна коротко пожала девочке руку. К тому времени из толпы ребятишек вышла вторая девочка, за ней – два мальчика. Постепенно очередь перестроилась и стала продвигаться вперед.

Горилла так и держала лапу протянутой, отвернувшись и со скучающим видом глядя на дождь. Енох поборол страх и уже думал, что бы такое обидное сказать обезьяне. Обычно придумывать оскорбительные высказывания получалось легко, но сейчас мозг – обе его части – опустел. Енох не мог вспомнить даже обычные обзывательства, которыми ежедневно награждал питомцев зоопарка.

Перед ним стояло всего два ребенка. Вот первый пожал горилле лапу и отошел в сторону. Сердце Еноха безумно колотилось в груди; вот и второй ребенок сделал дело, оставив Еноха перед обезьяной, и та машинально схватила подошедшего за руку.

Первый раз в этом городе кто-то протянул Еноху руку – теплую и мягкую на ощупь.

Мгновение он молчал, а после, запинаясь, произнес:

– Меня зовут Енох Эмери. Я ходил в Родмилльскую библейскую академию. Работаю в зоопарке и видел две твои фотографии. Мне только восемнадцать лет, а я уже работаю на город. Папаня заставил… – И тут его голос надломился.

Звезда слегка подалась вперед, и во взгляде ее что-то переменилось: из-за пары искусственных, пленочных глаз на Еноха щурилась пара настоящих – некрасивых, человеческих.

– Пошел к черту, – медленно и отчетливо произнес из-под обезьяньей шкуры грубый голос. Рука гориллы отдернулась.

Енох почувствовал себя униженным – настолько, что успел повернуться на месте раза три, прежде чем сообразил, в какую ему сторону. Затем он сорвался и побежал прочь со всех ног.

К тому времени как Енох добежал до дома Отдохновения Хоукс, он вымок до нитки. Промок и сверток, который парень яростно сжимал в руке и от которого хотел побыстрее избавиться. На крыльце, недоверчиво глядя на ливень, стояла домовладелица.

Спросив у нее, где комната Хейзела Моутса, Енох прошел внутрь и поднялся на второй этаж. Дверь в комнату была приоткрыта, и Енох просунул голову внутрь. Хейзел лежал на кровати, прикрыв глаза влажной тряпкой. Открытая половина лица его, искаженная в гримасе, имела пепельный цвет, словно бы Хейзел испытывал непрерывную боль. За столиком у окна сидела Отдохновение Хоукс и гляделась в карманное зеркальце. Енох поскребся о стену, и девушка посмотрела в его сторону. Отложив зеркальце, встала и, выйдя в коридор, прикрыла за собой дверь.

– Мой мужчина сегодня болен и отдыхает, – сказала она. – Прошлой ночью он совсем не спал. Чего тебе?

– Это ему, не тебе, – ответил Енох, протягивая Отдохновению мокрый сверток. – Один наш друг попросил передать. Что внутри – не знаю.

– Я о нем позабочусь. Не беспокойся.

Еноху срочно требовалось оскорбить кого-нибудь; только так он мог хотя бы временно успокоить свои чувства.

– Я и не думал, что вы связаны, – заметил он, посмотрев на Отдохновение одним из своих особенных взглядов.

– Он все никак не отставал от меня. Ходил по пятам. Порой и так происходит. Ты не знаешь, что в пакете?

– Не суй свой нос в чужой вопрос. Вручи ему пакет – он сам узнает, что внутри. От меня передай: я рад наконец от этого свертка избавиться. – Енох уже начал спускаться по лестнице, но на полпути развернулся и посмотрел на Отдохновение другим, особым взглядом. – Я понимаю, зачем он положил салфетку на глаза.

– А вот это не твое дело, – ответила девушка. – Тебя лезть в него не просили.

Услышав, как за Енохом захлопнулась парадная дверь, Отдохновение принялась изучать сверток. По внешнему виду и на ощупь нельзя было определить, что внутри: для одежды слишком твердый, для кухонного прибора – слишком мягкий. Проделав в пакете дырочку, она заглянула внутрь и увидела нечто вроде ряда из пяти сушеных горошин. Однако в темном коридоре Отдохновение толком ничего не разглядела. Тогда она решила отнести сверток в ванную – там светлее – и вскрыть его, прежде чем отдавать Хейзу. Если он и правда так болен, каким сказался, то ему сейчас не до посылок.

Рано утром Хейз жаловался, мол, у него жутко болит в груди. Ночью он начал кашлять – что давалось ему с трудом, да и звучал кашель неубедительно. Отдохновение подумала, будто Хейз притворяется, желая отпугнуть ее и симулируя заразную болезнь.

– Да не болен он, – сказала себе девушка, идя по коридору. – Просто не привык ко мне.

Пройдя в уборную, села на край большой зеленой ванны с когтистыми ножками и надорвала шпагат на свертке.

– Привыкнет еще, – пробормотала она себе под нос. Размотав мокрую бумагу и уронив ее на пол, Отдохновение пораженно уставилась на содержимое.

Два дня вне стеклянной витрины не пошли на пользу новому Иисусу. Одна половина лица у него промялась; на другой раскололось веко, и из глазницы сыпалась белесая пыль. На лице девушки застыло пустое выражение, она как будто не знала, что и думать о новом Иисусе, или не думала вообще ни о чем. Отдохновение просидела минут десять без единой мысли в голове, захваченная видом чего-то неуловимо знакомого. Она прежде ни разу не встречала никого, похожего на предмет у нее на коленях, и в то же время было в нем понемногу ото всех, кого она знала, – словно бы их убили, скукожили и мумифицировали, скатав в единую личность.

Поднеся Иисуса к лицу, Отдохновение стала изучать его, и буквально через минуту ее руки привыкли к ощущению высохшей кожи. Часть волос отошла, и Отдохновение поспешила вернуть их на место, держа мумию на сгибе локтя и глядя в ее сморщенное личико. Рот мумии был смещен немного в сторону, так что казалось, будто она слегка улыбается сквозь испуг. Отдохновение стала покачивать Иисуса на руках, и постепенно у нее на лице проступила то же подобие улыбки.

– Ну надо же, – прошептала она. – А ты у нас красавчик.