Читать книгу "Конец парада. Том 2. И больше никаких парадов"

Левин… Полковник Левин, офицер то ли Генерального штаба, то ли чего еще, прикомандированный к генералу, лорду Эдварду Кэмпиону… Какого черта эти ребята суют свой нос в задушевные отношения командиров подразделений со своими подчиненными?! Вплывают в коричневую атмосферу дежурки, как рыба в пруд, и маячат у тебя за спиной… Соглядатаи! Солдат построили и дали команду «Смирно!». Они стояли, чем-то напоминая выброшенную на берег, хватающую ртом воздух треску. Сержант-майор Коули, ни на минуту не терявший бдительности, подошел и встал рядом с Титженсом. Своих офицеров от штабных крыс следует защищать с той же заботливостью, с какой малолетних дочерей укутывают в теплую одежку из овечьей шерсти, дабы уберечь от сквозняка.

– Вижу, дело у вас кипит, – весело произнес блистательный штабной офицер, слегка шепелявя.

Полковник Левин, должно быть, простоял вот так уже целую вечность, штаб батальона позволил ему потратить какое-то время на это пустое занятие.

– Что это за набор?

Сержант-майор, всегда готовый прийти на помощь, если его офицер вдруг забудет, каким командует подразделением, а то и свое имя, ответил:

– Четвертый набор в Первую Канадскую резервную дивизию Шестнадцатой учебной базы пехотинцев, сэр.

– Шестнадцатая все еще не выпустила пополнение?.. Боже правый! О господи!.. Да Первая армия нас всех здесь к чертовой матери перестреляет…

Ругательство в устах этого штабиста показалось завернутым в наодеколоненный ватин.

Этого парня Титженс, уже поднявшийся на ноги, знал очень хорошо, тот снискал славу своими дрянными акварельками, но его мать происходила из очень известного рода, чем и объяснялись кавалерийские побрякушки на его плечах. Но если так, то не лучше ли сейчас, скажем так, продемонстрировать хороший вкус и взорваться? В итоге он всецело положился на сержант-майора, потому что тот входил в число низших чинов, которые исправно тянут лямку, зная о своей работе в десять раз больше любого штабного офицера. Коули объяснил, что отправить пополнение раньше у них не было никакой возможности.

– Ну разумеется, сержанф-майор…

И Коули, в одночасье превратившись в приказчика из лавки товаров для дам, сослался на срочное распоряжение не отправлять пополнение до тех пор, пока из Этапля не подтянутся четыреста солдат канадских железнодорожных войск. А те прибыли на станцию только в половине шестого, уже под вечер. Чтобы привести их походным порядком сюда, понадобилось сорок пять минут.

– Ну разумеется, сержанф-майор…

Обращаясь к этому красному околышу, старина Коули вполне мог бы сказать не «сэр», а «мадам»… Те четыре сотни солдат прибыли в том, что у них было, поэтому батальону пришлось снабдить их буквально всем: сапогами, одеялами, зубными щетками, бриджами, винтовками, неприкосновенным продовольственным запасом и идентификационными жетонами со своих складов. А стрелки на часах сейчас показывали только двадцать минут десятого… В этот момент Коули позволил вставить слово своему офицеру.

– Сэр, вы должны понимать, что в сложившихся обстоятельствах в своей работе мы сталкиваемся с огромными трудностями…

Штабной полковник к этому моменту совершенно забылся, с отсутствующим видом глядя на собственные коленки, можно сказать совершенные.

– Да, я, конечно же, понимаю, – прошепелявил он, – трудности действительно огромные… – Потом вдруг просиял и добавил: – Но вы должны признать, что вас постигла неудача… Признайте, что…

Однако в этот момент ему опять придавило чем-то тяжелым мозги.

– Нет, сэр, – возразил Титженс, – на мой взгляд, нас неудача постигла не больше любого другого подразделения, которому приходится действовать в условиях двойного контроля над материальным обеспечением…

– Как это? Какой еще двойной ко… А, Макензи! Тоже здесь? И чувствуете себя похоже совсем не плохо… Прямо бодрячок, да?

В дежурке воцарилась тишина.

– Чтобы вы понимали, сэр, главная цель нашего подразделения сводится к материальному обеспечению, позволяющему снабжать новобранцев всем необходимым…

Этот полковник их самым немилосердным образом задерживал. А теперь еще взялся отряхивать носовым платком свои коленки!

– Сегодня днем прямо у меня на руках умер человек, его убило, потому что каски для солдат моей канцелярии приходится выписывать из Дублина, а поступают они на базу канадских аэропланов в Олдершоте… – сказал Титжентс. – Убило прямо здесь… И там, где вы сейчас стоите, была лужа крови… Мы убрали все буквально только что…

– О господи, упаси меня бог!.. – слегка подпрыгнув, воскликнул штабной офицер и вгляделся в свои красивые сапоги до коленей, в которых щеголяют пилоты. – Он был убит!.. Прямо здесь?.. Но тогда по этому делу надо создать следственную комиссию… Нет, капитан Титженс, вам решительно не везет… Опять эти непонятные… А почему ваш человек не укрылся в блиндаже?.. Вам решительно не повезло… Мы не можем допустить потерь в колониальных частях… Я хотел сказать, в частях из наших доминионов…

– Тот парень был из Понтарддулайса… и к доминионам никакого отношения не имел… Его приписали к моей канцелярии… В блиндаже могут укрываться только служащие Экспедиционных сил доминионов, всех остальных отпускать туда нам запретили под страхом военного трибунала… Все мои канадцы были здесь… Приказ Армейского совета от одиннадцатого ноября…

– Это, конечно же, меняет дело!.. – ответил штабной офицер. – Говорите, только Гламонгаршир? Ну что же… Но все эти непонятные… – А потом громко, словно взорвавшись, но при этом с облегчением, добавил: – Послушайте… вы не могли бы уделить мне десять… хотя нет, двадцать минут?.. Мой вопрос к вам не столько служебный, сколько… Так что…

– Полковник, вы же видите, в каком мы положении… – воскликнул Титженс и простер над бумагами в сторону подчиненных руки с видом сеятеля, разбрасывающего по лужайке семена травы.

Его душила ярость. При содействии некоей английской вдовушки, державшей шоколадную лавчонку на набережной Руана, полковник Левин завел французскую милашку, впоследствии невероятно к ней привязавшись, причем самым искренним образом. И эта молодая особа, фантастически ревнивая, умудрялась воспринимать чуть ли не личным оскорблением каждую фразу, произнесенную на варварском французском ее красавчиком полковником. Между ними царила идиллия, от которой тот сходил с ума. В такие моменты он с удовольствием обратился бы за советом к Титженсу, слывшему человеком умным, к тому же знатоком французского языка и культуры, спросив, как следует отвешивать комплименты на трудном языке, чтобы они в самом деле звучали восхитительно… И чтобы тот заодно подсказал, как офицеру Генерального штаба… или где он там служил… сподручнее объяснить необходимость с таким завидным постоянством появляться в компании прелестниц из вспомогательного женского батальона и милых дам, выступающих в роли организаторов при самых разных воинских подразделениях… Это ведь было сродни глупости, и за советом подобного рода не отважился бы обратиться ни один джентльмен… И вот этот самый Левин сейчас стоял перед ним, знакомо, как женщина в панике, хмуря брови на бронзово-алебастровом лице… Как чертов солдафон из какого-нибудь водевиля. Как он еще не стал наигранно жестикулировать и не заголосил гортанным тенором песню…

Положение, конечно же, спас Коули. Не успел Титженс послать его к черту – как любому солдату хочется послать куда подальше на параде высокопоставленного офицера – сержант-майор, на сей раз напустив на себя вид доверенного клерка какого-нибудь надутого от важности стряпчего, зашептал полковнику на ухо:

– Капитан, вероятно, мог бы уделить вам минутку, но, может, и нет… Мы уже со всеми разобрались, осталось только подразделение канадских железнодорожников, а те не получат одеял не только через полчаса, но даже через сорок пять минут… А возможно, придется ждать и дольше! Это зависит от того, насколько быстро наш посыльный выяснит, где ужинает младший капрал интендантской службы, чтобы их им выдать!

Последние слова в свою речь Коули вплел весьма искусно.

– Проклятие!.. – воскликнул штабной полковник, смутно припоминая свои деньки в полку. – Я удивляюсь, как вы еще не взломали склад с одеялами и не взяли все, что вам требуется…

Сержант-майор – теперь само притворство в лице квакера Саймона Пьюра – тотчас воскликнул:

– Что вы, сэр! Мы на такое никогда бы не пошли, сэр…

– Но фронт в срочном порядке нуждается в настоящих солдатах, – произнес полковник Левин, – положение критическое, будь оно проклято! Нельзя терять ни минуты…

Он опять оценил по достоинству тот факт, что сержант-майор и Титженс, выступая по отношению друг к другу в роли защитников, ловко впутали его в свою игру.

– Нам остается только молиться, сэр, – сказал Коули, – что интенданты, склады и тыловые подразделения у этих чертовых гуннов ничуть не лучше наших. – После этого он сипло зашептал: – К тому же, сэр, ходит слух… вроде кто-то звонил в канцелярию базы… что штаб издал письменный приказ распустить как этот, так и другие наборы…

– О господи! – воскликнул полковник Левин, и на них с Титженсом навалилась волна оцепенения.

Стылые ночные окопы на передовой; солдаты, бьющиеся в агонии; тяжкие думы, угнетающие ум, и недосып, в той же степени угнетающий глаза; ощущение неизбежного приближения чего-то невообразимого справа или слева, в зависимости от того, как смотреть из траншеи; и твердая земля бруствера, призванная надежно охранять солдатские жизни, но в одночасье превращающаяся в дырявый туман… А смена в виде пополнения все не идет… Солдаты на передовой наивно думают, что она уже на подходе, но ее нет. А почему? Ну почему, Боже праведный?

– Бедный старина Берд… – вздохнул Макензи. – В среду исполнилось одиннадцать недель с того момента, как его солдат вместе с ним бросили на передовую. И почти все они вполне могли там застрять…

– Могут застрять и гораздо дольше, – кивнул полковник Левин, – я бы совсем не прочь добраться до парочки этих идиотов.

В те времена в Экспедиционных войсках его величества царило убеждение, что армия на войне служит инструментом в руках политиков и штатских. Когда все занимались рутинными делами, это облако слегка рассеивалось, но при первых признаках дурных предзнаменований вновь сгущалось тучей ядовитого, черного газа. И каждый бессильно понуривал голову…

– Поэтому, – весело молвил сержант-майор, – капитан вполне мог бы потратить полчаса своего времени на ужин. Или на что-нибудь другое…

Как верный слуга, он стремился к тому, чтобы пищеварение Титженса не страдало от нерегулярного питания, а в служебном плане придерживался твердого убеждения, что общение его капитана со штабным франтом в задушевной обстановке пойдет их подразделению только на пользу.

– Полагаю, сэр, – напутствовал он на прощание Титженса, – что мне лучше разместить этот набор, как и девятьсот человек, прибывших сегодня им на замену, распределив по двадцать человек на палатку… Нам повезло, что мы не стали их убирать…

Титженс с полковником двинулись к двери, ловко орудуя локтями в толпе солдат. У самого косяка стоял канадец из Иннискиллингского полка, он слегка преградил им путь и с виноватым видом протянул небольшую, коричневую книжицу. Поймав на лету брошенное Титженсом: «В чем дело?», канадец ответил:

– В своих бумагах вы неправильно записали фамилии девушек, сэр. Право сдавать в аренду дом и получать в неделю десять шиллингов я завещал Гвен Льюис, которая родила мне ребенка. А миссис Хозьер, моей сожительнице из Бервик-Сейнт-Джеймса, в память обо мне пусть достанется только пять гиней… Я взял на себя смелость переписать их имена, чтобы все было правильно.

Титженс выхватил у солдата книжечку, склонился над столом сержант-майора, поставил на голубоватой странице подпись и швырнул книжечку обратно:

– Держите… И тут же, обращаясь ко всем, приказал: – Разойтись!

У канадца просияло лицо:

– Спасибо, сэр. Сердечно благодарю вас, капитан… Я хотел уйти, чтобы исповедоваться. На моей совести есть скверные поступки…

Когда Титженс попытался забраться в тепло своей британской шинели, ему перегородили дорогу надменные черные усы выпускника университета Макгилла.

– Так вы не забудьте, сэр… – начал тот.

– Черт бы вас побрал, – ответил ему Титженс, – я же сказал вам, что ничего не забуду. Потому что вообще никогда и ничего не забываю. Вы просвещали невежественных яппи в Асаке, а чиновники от просвещения окопались в Токио. Что же до вашей паршивой компании по розливу минеральной воды, то ее головная контора расположена в районе источника Тан Сен неподалеку от Кобе… Все правильно? Если так, то я сделаю для вас все, что смогу.

Они молча прошли сквозь толпу солдат, которые болтались у входа в канцелярию, отсвечивая в лучах лунного света. А когда вышли на широкую деревенскую улицу, на время превратившуюся в центральный проход лагеря, полковник Левин тихо сквозь зубы сказал:

– С этой толпой у вас забот выше головы… Сверх всякой меры… В то же время…

– И что же тогда с нами не так? – спросил Титженс. – На подготовку пополнения у нас уходит на тридцать шесть часов меньше, чем у любого другого подразделения на этой базе.

– Да знаю я, – согласился его собеседник, – все дело в этих непонятных разговорах. Сейчас…

– Позвольте вас спросить: мы что, до сих пор на параде? Генерал Кэмпион решил устроить мне выволочку за то, как я командую вверенным мне подразделением?

– Упаси меня бог, – с той же скоростью уступил полковник, при этом в его голосе прозвучало заметно больше тревоги. Потом еще быстрее прежнего добавил: – Мой дорогой друг!

И уже было собрался взять Титженса под локоток, но тот продолжал стоять, не сводя с него взгляда. Его охватил приступ ярости.

– Тогда ответьте мне, – сказал Титженс, – как, черт возьми, вы обходитесь в такую погоду без шинели?!

Если ему удастся увести этого парня в сторону от вопроса о его «непонятных разговорах», они тут же перейдут к теме, ради которой штабист явился сюда этой суровой ночью, вместо того чтобы нежиться у камина с пылающими дровами, флиртуя с мадемуазель Нанеттой де Байи. Титженс еще глубже втянул голову в овчинный воротник шинели. Его стройный спутник шагал при полном параде, включая знаки отличия, эмблемы и кавалерийские побрякушки, тускло сверкавшие на холоде. От одного взгляда на него у Титженса стучали зубы, будто в одночасье сделавшиеся фарфоровыми.

– Следуйте моему примеру! – вмиг оживился Левин. – Четкое расписание… Побольше физических упражнений… Верховая езда… Каждое утро я открываю в комнате окно и делаю зарядку… Закалка, знаете ли…

– Это, должно быть, доставляет огромное удовольствие дамам, живущим напротив окна вашей комнаты, – мрачно изрек Титженс. – Может, именно этим обусловлены ваши проблемы с мадемуазель Нанеттой, а?.. Что же касается упражнений, то у меня на них попросту нет времени…

– Что вы такое говорите?! – воскликнул полковник. – Ни за что не поверю.

На этот раз он твердо взял Титженса под локоток и повел к ответвлению от дороги, уходившему влево за пределы лагеря. Но поскольку тот уверенно шагал вперед, им пришлось тесно прижаться друг к другу.

– По сути, мой дорогой друг, – сказал полковник, – Кэмпи до такой степени лезет из кожи вон, чтобы возглавить действующую армию, хотя в нем есть необходимость и здесь, что мы в любой момент можем получить приказ паковать чемоданы… А Нанетта в этом усматривает повод для того, чтобы…

– А что тогда делаю я во всем этом спектакле? – спросил Титженс.

Но Левин блаженно продолжал:

– По факту, я практически вырвал у нее обещание, что через неделю… или через две… она… черт… в общем, назначит радостную дату.

– Вы отлично поохотились!.. Великолепно… Чисто в викторианском стиле!

– Так оно и есть, черт побери! – решительно воскликнул полковник. – Я и сам то же самое говорю… Ни дать ни взять, эпоха королевы Виктории… Все эти брачные приготовления… Слушайте, а что такое Droits du Seigneur?[4]4
  Право первой ночи, в соответствии с которым при женитьбе вассала господин получал возможность первым провести ночь с его молодой женой (франц.).


[Закрыть] Добавьте сюда нотариусов… Плюс графа, у которого по этому поводу тоже есть свои соображения… А еще маркиза, двух знатных престарелых тетушек и… Но… опля!.. На следующей неделе… или хотя бы через две…

Большим пальцем облаченной в перчатку правой руки Левин изобразил в воздухе стремительный пируэт, но уже в следующий миг осекся и упал духом.

– По крайней мере, так все выглядело еще в обед… – продолжал он без всякой решимости в голосе… – А потом… Потом кое-что произошло…

– Вас застукали в постели с красоткой из Вспомогательного женского батальона? – спросил Титженс.

– Нет… – пробормотал полковник. – Не в постели… и не с девушкой из Вспомогательного женского батальона… А на железнодорожной станции, будь она проклята… И с… Генерал послал меня ее встретить… А Нанни, как назло, в этот самый момент отправилась проводить свою бабушку-герцогиню… Знали бы вы, какой головокружительный она мне устроила разнос…

В душе Титженса всколыхнулась холодная ярость.

– Так, значит, вы вытащили меня сюда из-за вашей очередной идиотской до непристойности размолвки с мисс де Байи! – воскликнул он. – А как насчет того, чтобы прогуляться со мной до штаба базы? Вас наверняка уже ждет там приказ, не подлежащий никакому обсуждению. Мне от саперов телефона не дождаться, так что придется напоследок заглянуть туда…

В этот момент его охватило неистовое желание оказаться в какой-нибудь теплой дежурке, обогреваемой буржуйкой и озаренной электрическим светом, с кадровыми младшими капралами, склонившимися над ворохом бумаг на фоне стеллажа с множеством отделений, набитых рапортами на голубой и темно-желтой бумаге. Там можно сосредоточиться и ощутить в душе покой. Странное дело, он, Кристофер Титженс из Гроуби, мог избавиться от напряжения и почувствовать внутри хоть какое-то удовлетворение только в канцелярии. И больше нигде на всем белом свете… Но почему? Вот странно…

Хотя в действительности, нет. Если вдуматься, то это был вопрос неизбежного отбора. На службу в канцелярию младшего капрала зачисляли в результате отбора за каллиграфический почерк, за умение производить элементарные арифметические действия и ориентироваться в потоке бесчисленных донесений и цифр, за способность не подвести в трудную минуту. За это его на какой-то волосок приподнимали в чине над рядовыми. Но для него этот волосок означал пропасть между жизнью и смертью. При малейшем подозрении, что на него нельзя положиться, он отправлялся обратно выполнять свой долг! А пока демонстрировал свою благонадежность, спал под столом в теплой комнате, сложив в стоящий рядом ящик из-под мясных консервов туалетные принадлежности, а на плитке, в которой никогда не гас огонь, ради него исходил паром походный котелок с чаем… Рай!.. Хотя нет, рай только в понимании рядового и сержантского состава!.. В час ночи младшего капрала могли разбудить. Где-то далеко, за много миль от него, враг мог перейти в наступление… Тогда младший капрал выбирался из-под одеял под столом, видя перед собой ноги офицеров и сержантов, снующих во всех направлениях под адский аккомпанемент разрывающегося телефона… Ему приходилось множить на пишущей машинке бесчисленные короткие приказы… Подниматься в час ночи – занятие скучное, но и не лишенное волнения: враг воздвиг перед деревней Дранутр огромную дамбу, и на помощь бросили всю Девятнадцатую дивизию, двинувшуюся по дороге Байель – Ньепп. На тот случай, если…

Титженс подумал об уснувшей в это время армии… Об этой захолустной деревушке под бледной луной, выпирающей теперь брезентовыми боками и зиявшей целлулоидными окнами, о палатках, в каждую из которых набивалось по сорок человек… И эта дремлющая Аркадия была только одной из многих… Сколько же их таких всего? Тридцать семь тысяч пятьсот для полутора миллионов человек… Хотя на этой базе, по-видимому, их было больше… А вокруг уснувших Аркадий девственно брезжили палатки… В каждой по четырнадцать человек… Всего миллион… В целом семьдесят одна тысяча четыреста двадцать одна палатка… Около полутора сотен баз по подготовке пехотинцев, кавалеристов и военных инженеров… Склады для снабжения пехоты, кавалерии, саперов, артиллеристов, авиаторов, бойцов противовоздушной обороны, телефонистов, ветеринаров, фельдшеров по мозолям, тыловиков, офицеров голубиной почты, женщин из Вспомогательных женских батальонов и Отрядов добровольческой помощи – это же надо было придумать такое название! – столовых, обслуги палаток для отдыха, инспекторов по надзору за состоянием казарм, протестантских и католических священников, раввинов, мормонских епископов, браминов, лам, имамов, ну и, разумеется, жрецов фанти для подразделений из Африки. И все они во всем зависели от младших капралов в канцеляриях, неустанно заботящихся об их спасении как на этом свете, так и на том… Ведь стоило младшему капралу ошибиться и отправить католического священника в Ольстерский полк, как его непременно бы линчевали, после чего и он, и его мучители дружно отправились бы в ад. А из-за тугого на ухо телефониста или каприза пишущей машинки дивизию могли в час ночи отправить не в Данутр, а в Вестутр, обрекая на погибель шестьсот – семьсот человек, спасти которых после этого мог бы разве что Королевский военно-морской флот…

Впрочем, в конечном счете весь этот клубок, к всеобщему удовлетворению, все же распутывался: колонны пополнения выступали в поход, напоминая змею, извивавшуюся кольцами разношерстных подразделений и скользившую брюхом по раскисшей грязи; раввины отыскивали умирающих иудеев, чтобы в последний раз совершить над ними обряд; ветеринары – искалеченных мулов, женщины из отрядов добровольческой помощи – солдат с вывороченными челюстями и оторванными руками, повара с их полевыми кухнями – мороженую говядину, фельдшеры – вросшие в пальцы на ногах мозоли, дантисты – гнилые коренные зубы, морские гаубицы – объекты врага, замаскированные в живописных, лесистых лощинах… Каким-то непонятным образом каждый получал, что хотел, вплоть до банок с клубничным джемом, да сразу целыми дюжинами!

Так что если строевой младший капрал, жизнь которого висела буквально на волоске, совершал описку и ошибался на дюжину банок джема, его возвращали обратно в строй исполнять долг… Обратно к примерзающей к рукам винтовке, к залитой жидкой грязью земле под ногами, к отчаянному чавканью ног на марше, к пейзажам, утыканным силуэтами колоколен разбитых церквей, к непрекращающемуся гулу аэропланов, к лабиринтам дощатых настилов на бескрайних просторах раскисшей земли, превратившейся в топь, к неунывающему юмору кокни, к огромным артиллерийским снарядам с надписью «Привет любимому Вилли» на боках… Обратно к ангелу с пылающим мечом, к его темной стороне… Так что в целом дела шли вполне удовлетворительно…

Титженс настойчиво вел Левина между временных домиков и палаток к штабной столовой; их шаги хрустели по подмерзшему гравию. Полковник немного от него отставал – ему, стройному и легкому, было трудно идти по скользкой поверхности, тем более что подошвы его элегантных сапог не были подбиты подковками. Он хранил полное молчание. Что бы ему ни хотелось сказать, он никак не мог перейти к делу. Что, впрочем, не помешало ему произнести:

– Удивляюсь, как вы еще не написали рапорт о возвращении в строй… в ваш батальон. Я бы на вашем месте сделал это с превеликой радостью.

– Почему это? – спросил Титженс. – Уж не потому ли, что на моей совести гибель человека?.. Так сегодня ночью погиб не он один, а, должно быть, с дюжину.

– Скорее всего, больше, – ответил собеседник, – сегодня сбили наш собственный аэроплан… Но дело не в этом… Боже, да будь оно все проклято!.. Послушайте, может, мы все-таки прогуляемся в противоположную сторону?.. Я глубоко вас уважаю… кто бы что ни говорил… потому что вы, как личность… Словом, вы человек умный…

Его слова навели Титженса на мысль об одной весьма милой стороне воинского этикета.

Этот шепелявый интеллектуал – весьма педантичный штабной офицер, в противном случае Кэмпион попросту не взял бы его к себе, – проявлял склонность во всем копировать своего генерала. В плане как внешности, практически полностью воспроизводя его мундир, так и голоса, потому как этот косноязычный говорок отнюдь не достался полковнику от природы – он решил заменить им легкое заикание генерала. Но больше всего, по примеру покровителя, Левину нравилось не договаривать до конца предложения и напускать туману, когда речь заходила о его точке зрения на тот или иной вопрос…

Титженсу сейчас следовало сказать ему: «Послушайте, полковник…», «Послушайте, полковник Левин…» или «Послушайте, мой дорогой Стэнли…» Потому как говорить старшему по званию «Послушайте, Левин…», в каких бы отношениях ты с ним ни состоял, было нельзя.

Ему страшно хотелось повести разговор примерно так:

– Послушайте, Стэнли, Кэмпиону не составляет труда называть меня сумасшедшим в аккурат потому, что у меня есть мозги. Будучи моим крестным, он повторяет это с тех пор, как мне исполнилось двенадцать лет, у меня уже тогда в левой пятке было больше ума, чем во всей его красиво подстриженной черепушке… Но вы, повторяя его слова, лишь выставляете себя попугаем. Тем более что сами так никогда не думали. И не думаете даже сейчас. Да, я человек грузный, склонный к одышке, самоуверенный и напористый… В то же время вам прекрасно известно, что, когда речь заходит о деталях, мне не составит никакого труда с вами потягаться. И даже превзойти, черт бы вас побрал! Вы ни разу не видели, чтобы я допустил ошибку в донесении или рапорте. Сержант, который ими у вас занимается, еще мог, но только не вы…

Но если он, Титженс, скажет такие слова этому хлыщу, то не зайдет ли гораздо дальше, чем можно, в отношениях между офицером, командующим не самым большим подразделением, и членом штаба, выше его по званию и должности, пусть даже не на параде, а в задушевном разговоре? За пределами плаца, в частных беседах, все они – бедолаги, офицеры его величества, – совершенно равны… все джентльмены, которым его величество присвоил чин… выше него никаких рангов быть не может… и тому подобная ерунда… Но как было считать этого отпрыска старьевщика из Франкфурта равным ему, Титженсу из Гроуби, когда их не связывали прописанные уставном отношения? Их ни в чем нельзя было считать ровней, и уж тем более в общественном плане. Ударь его Титженс, он замертво упадет; выдай Левину язвительное замечание, он потечет до такой степени, что за его чертами, из которых так старательно вымарали любые намеки на иудейство, тотчас проглянет лопочущий еврей. Левин не мог сравниться с Титженсом ни в стрельбе, ни в верховой езде, ни в аукционах. Почему, черт побери, он, Титженс, ничуть не сомневался, что сможет рисовать акварели гораздо лучше полковника?! Что же касается донесений, то… он извлек бы самую суть из полудюжины новых, противоречащих друг другу распоряжений Армейского совета, свел бы их на нет и составил бы на их основе дюжину простых, доходчивых приказов, при том что Левин за это время успел бы самое большее прочесть на самом первом из них входящий номер и дату… Ему уже приходилось несколько раз этим заниматься у полковника в канцелярии, чрезвычайно смахивающей на французский салон какого-нибудь «синего чулка», пока сам Левин работал в штабе гарнизона… Титженс писал за него чертовы приказы, пока полковник злился и бушевал оттого, что они опаздывают на чай к мадемуазель де Байи, при этом подкручивая свои аккуратные усы… Мадемуазель де Байи, которую, как и подобает молодой девушке, повсюду сопровождала престарелая леди Сакс, устраивала чаепития у ярко пылающего камина в восьмиугольной комнате, где на стенах красовались серо-голубые гобелены, в шкафах клубилась пыль, а на бесценных фарфоровых чашечках отсутствовали ручки. От бледного чая исходил легкий аромат корицы!

Мадемуазель де Байи была долговязая, темноволосая уроженка Прованса с румянцем во всю щеку. Причем не в теле, а именно долговязая, при этом медлительная и злая. Свернувшись калачиком в глубоком кресле, она протяжным голосом говорила Левину самые обидные вещи, напоминая белую персидскую кошку, в приступе неги практикующуюся в выпускании на всю длину коготков. На удивление раскосые глаза и очень тонкий, крючковатый нос придавали ей сходство с японкой… А если учесть, что за ней тянулся пугающий шлейф родственников, ее можно было считать важной особой… на французский манер, конечно. Ее брат служил шофером у маршала Франции… Весьма аристократичный способ переложить свои обязанности на чужие плечи!

Принимая все это во внимание, даже за рамками службы штабного полковника вполне можно было считать ровней: но упаси бог показать, что вы его в чем-то превосходите. Особенно в интеллектуальном плане. Если дать ему понять, что он тупоголовый осел – а говорить это можно сколько угодно, пока тому не появятся доказательства! – то наказание за подобное безумство не заставит себя ждать, в этом можно не сомневаться. Оно и правильно. Подчеркивать свой ум как-то не по-английски. Нет, англичанину такое точно не пристало. А долг полевого офицера в том и заключался, чтобы по мере возможности поддерживать в войсках именно английские порядки… Так что штабной офицер обязательно поквитается, если кто-нибудь в полку поставит его ниже себя. И поквитается в самой достойной манере. Даже представить невозможно, как очередной безалаберный штабной уоррент-офицер поступит с твоим рапортом. А потом тебя охватывает беспокойство и изводит тревога, после чего вариантов остается только два – либо ждать позорного увольнения, либо молиться о переводе в любое другое подразделение, армия ведь большая…

Все это выглядело очень противным. Имеется в виду не столько результат, сколько сам процесс. В целом Титженсу было наплевать, чем заниматься и где служить, лишь бы держаться подальше от Англии. По ночам сама мысль об этой стране, забывшейся сном по ту сторону Ла-Манша, приносила ему невыразимые душевные мучения… В то же время старика Кэмпиона он любил и скорее служил бы под его началом, нежели у кого-то другого. Тот набрал к себе в штаб весьма достойных парней, в том смысле, что с ними можно было поддерживать достойные отношения… Если в этом, конечно же, была необходимость… Поэтому Титженс лишь сказал:

– Послушайте, Стэнли, вы тупоголовый осел…

И больше не стал ничего добавлять, не утруждая себя доказательствами истинности этой оценки.

– Но почему? – спросил полковник. – Что я сейчас такого сделал?.. Мне лишь хотелось прогуляться с вами в противоположную сторону…

– Нет, я не могу позволить себе покинуть лагерь… Потому как завтра после обеда мне в любом случае придется присутствовать в качестве свидетеля на подписании вашего сногсшибательного брачного контракта, так?.. А покидать территорию базы дважды за одну неделю нельзя…