Читать книгу "Конец парада. Том 2. И больше никаких парадов"

– Вам нужно спуститься в лагерь охранения, – ответил Левин, – ненавижу томить женщину ожиданием на холоде… пусть даже в генеральском автомобиле…

– Послушайте, вы что, привезли мисс де Байи сюда? Чтобы она поговорила со мной? Это уже чересчур…

– Мисс де Байи здесь совершенно ни при чем! – пробормотал полковник, да так тихо, что Титженсу на миг показалось, будто ему самому не хотелось, чтобы собеседник его расслышал. А через миг громко воскликнул: – Проклятие! Титженс, вы что, так и не уловили намек?..

На какой-то безумный момент Титженсу в голову пришла мысль, что в генеральском автомобиле у подножия холма, у ворот рядом с лагерем охранения сейчас сидит мисс Уонноп. Но он тут же осознал всю свою глупость. Однако все равно повернул, и они медленно двинулись по широкому проходу между палаток и временных домиков, в которых расположилась канцелярия. Левин наверняка никуда не торопился. Дорога по лагерю закончилась, и теперь перед ними чернели два акра пологого спуска, помеченного белыми камнями, словно тропа на побережье, протоптанная бойцами береговой охраны, который, потемнев на морозе, тускло сверкал в свете луны. А в конце этой тропы, в темном лесу, в роскошном «роллс-ройсе» его ожидало нечто такое, чего Левин наверняка чертовски боялся…

На миг у Титженса по позвоночнику пробежал холодок. Он не собирался становиться между мадемуазель де Байи и любой другой замужней женщиной, ходившей у Левина в любовницах… У него вдруг откуда-то возникла убежденность, что в автомобиле ждет именно замужняя дама… Думать иначе он просто не смел. Потому как если она не замужем, то, кроме мисс Уонноп, больше было некому. Даже если все обстояло так, то это все равно невозможно… Титженса накрыла исполинская волна спокойного, прочувственного счастья. Только потому, что он о ней подумал! Перед его мысленным взором предстало ее маленькое, открытое, курносое личико, почему-то в меховой шапке. Ему представлялось, как она подалась вперед в этом генеральском, залитом изнутри светом автомобиле. Да так и застыла, словно диковинка в музейной витрине! Но при этом все равно поглядывала по сторонам, близоруко щурясь от отблесков на окнах…

– Послушайте, Стэнли… – сказал он Левину. – Я назвал вас тупоголовым ослом по той простой причине, что несравненное наслаждение мисс де Байи доставляет только одно: выказывать ревность. Заметьте, не испытывать, а только выказывать.

– Вы смеете в моем присутствии обсуждать мою невесту? – иронично спросил Левин. – Вы, английский джентльмен, Титженс из Гроуби и все такое прочее?

– Ну конечно, почему бы нет? – ответил тот, все так же наслаждаясь в душе счастьем. – Как человек, обладающий в собственном представлении массой достоинств, я просто должен наставить вас на путь истинный. Дочерям перед свадьбой вправляют мозги мамаши, а невинному убежденному холостяку, впервые вступающему в брак, внушение должны делать самые лучшие джентльмены… Так вот, женщина, чтобы вы знали…

– В данный момент моя голова занята совсем другим, – злобно пробормотал Левин.

– И чем же именно, скажите на милость? Там, в автомобиле старика Кэмпиона, наверняка сидит ваша брошенная любовница, так?..

В этот момент они как раз миновали проход, ведущий к канцелярии. У входа в нее по-прежнему бесцельно бродили солдаты, чьи очертания смутно проглядывали во мраке.

– Меня там никто не ждет! – чуть ли не в слезах воскликнул Левин. – И любовницы у меня никогда не было…

– Это при том, что вы не женаты, мой дорогой пузанчик? – спросил Титженс, преднамеренно использовав это словцо из школьных времен, чтобы немного смягчить издевку. – Прошу прощения, но мне надо пойти посмотреть, как там мои подчиненные. И проверить, не поступило ли от вас приказов.

В тусклой мгле дежурки стоял стойкий солдатский дух. Никаких приказов Титженс там не обнаружил, зато увидел белокурого, высокого, пышущего здоровьем младшего капрала, рожденного в Канаде в семье с богатой колониальной родословной, историю которого ему трогательно изложил сержант-майор Коули:

– Этот парень, сэр, из семьи служащих канадских железнодорожных войск. Его мать, оказывается, сейчас в городе, приехала из Этарпеля. Представляете, проделала путь из самого Торонто, поднявшись с постели, к которой ее приковала болезнь.

– Ну и что? – спросил Титженс. – Говорите, не тяните.

Как выяснилось, солдат хотел навестить мать, которая ждала его в весьма приличном кафе в конце трамвайной линии, сразу за их лагерем, где начинались городские дома.

– Это невозможно, – сказал Титженс. – Никак. И вам это прекрасно известно.

Канадец стоял прямо, на его лице не отражалось ни единой эмоции, во взгляде его голубых глаз проглядывала такая честность, что капитан проклял самого себя.

– Вы ведь и сами понимаете, что этого делать нельзя, правда?

– Да, сэр, меня нельзя обвинить в незнании требований устава в подобных ситуациях, – ответил младший капрал. – Но моя мать заслуживает особого отношения… Она и так уже потеряла двоих сыновей.

– Не она одна… – молвил на это Титженс. – Вы понимаете, что если я выпишу увольнительную, а вы потом не вернетесь, то меня попросту разжалуют? Потому как именно я несу ответственность за то, чтобы отправлять вас, ребята, на фронт.

Младший капрал пялился себе под ноги. Титженс сказал себе, что его самого таким сделала Валентайн. Этого парня надо было сразу отправить восвояси. Его переполняло ощущение ее присутствия. Полный идиотизм, но уж как есть.

– Вы же попрощались с матушкой перед отправлением из Торонто? – спросил он парня.

– Нет, сэр.

Оказывается, канадец не видел мать семь лет. Когда началась война, он был в Чилкуте и десять месяцев ничего об этом не знал. А потом сразу отправился в Британскую Колумбию, пошел служить в армию, и его без промедления направили в Олдершот на строительство железной дороги, где канадцы как раз возводили лагерь. И о гибели братьев узнал только там, в то время как его мать, прикованная страшным известием к постели, не смогла приехать в Торонто, когда он оказался в городе вместе со своим подразделением. Для этого ей надо было преодолеть шестьдесят миль. Теперь же она каким-то чудом встала с постели и проделала весь долгий путь сюда. Вдова, шестьдесят два года. Совсем немощная и больная.

До Титженса дошло, как доходило по десять раз в день, что воскрешать Валентайн Уонноп перед мысленным взором было сущим идиотизмом. Он малейшего понятия не имел ни о том, где она сейчас находилась, ни в каком оказалась положении, ни даже в каком жила доме. Не думал, что они с матерью остались в этой собачьей конуре в Бедфорд Парке. У них была возможность устроиться со всем комфортом. Его отец оставил им денег. «Какая нелепость, – сказал он себе, – без конца рисовать в воображении другого человека, даже не зная, где тот находится в данный момент».

– Может, вам повидаться с матушкой у караулки, у лагерных ворот?

– Разве это будет прощание, сэр? – ответил тот. – Ей не позволят пройти на территорию лагеря, меня тоже не выпустят. В итоге нам, скорее всего, придется говорить под носом у часового.

«Какая чудовищная бессмыслица – встречаться, чтобы поговорить каких-то пару минут! – сказал себе Титженс. – Встречаешься, говоришь…»

А на следующий день, в тот же час, опять… Ерунда… Точно то же самое, что совсем ни с кем не встречаться и не говорить… Но сама фантастичная мысль о том, чтобы на минутку встретиться и поговорить с Валентайн Уонноп… Ей не позволят пройти на территорию лагеря, и его тоже не выпустят. И им, скорее всего, придется говорить под носом у часового…

От этих мыслей Титженс вдруг ощутил запах первоцвета. Первоцвета, которым благоухала мисс Уонноп. А потом обратился к сержант-майору и сказал:

– Что он за парень?

Коули, застывший в ожидании, разинув рот, набрал побольше воздуха, что придало ему сходство с рыбой.

– Полагаю, ваша матушка совсем больна, чтобы долго оставаться на холоде? – спросил капитан у канадца.

– Самый что ни на есть достойный молодой человек, – наконец, выдавил из себя сержант-майор, – один из лучших. Ни в чем предосудительном замечен не был. Великолепный послужной список. Отличное образование. В мирной жизни работал инженером на железной дороге. И конечно же, доброволец, сэр.

– Странно, – сказал Титженс канадцу, – но процент дезертиров среди добровольцев так же высок, как среди уроженцев Деборшира или призванных в принудительном порядке… Вы понимаете, что с вами будет, если вы вместе с остальным пополнением не отправитесь на фронт?

– Да, сэр! – рассудительно ответил тот. – Отлично понимаю.

– Вы понимаете, что вас расстреляют? Это так же верно, как то, что вы сейчас стоите здесь передо мной. И шанса бежать у вас не будет.

Интересно, а что Валентайн Уонноп, пылкая пацифистка, сказала бы, будь у нее возможность сейчас его услышать? Но говорить так ему повелевал долг, причем не просто воинский, но человеческий. В точности как доктору, который обязан предупреждать, что если выпить зараженную тифом воду, то обязательно подхватишь болезнь. Но в людях нет ни капли рассудительности, и Валентайн тоже не исключение. В ее понимании бесчеловечно кому-то говорить, что его может поставить к стенке расстрельная команда. Из груди Титженса вырвался стон – ему показалось бессмысленным размышлять о том, что о нем подумает Валентайн Уонноп. Бессмысленным и глупым…

К счастью, молодой человек перед ним совершенно трезво уверял, что осведомлен о наказании, которое ждет его, если он не уйдет на фронт вместе с пополнением.

Сержант-майор, уловив в голосе Титженса знакомые ему нотки, нервно сказал канадцу:

– Успокойтесь! Разве вы не слышите, что сейчас говорит офицер? Никогда не перебивайте старших по званию.

– Вас расстреляют… – продолжал Титженс. – На рассвете… В прямом смысле этого слова.

Почему расстреливают всегда на рассвете? Дабы напомнить, что до следующего восхода солнца можно и не дожить. Но ведь этих ребят привязывали к стулу и выволакивали в таком виде, что они не узнали бы солнце, даже если бы могли его увидеть… В действительности в случае с расстрельной командой это было хуже всего…

– Не подумайте, что я хочу вас оскорбить. Вы, похоже, человек самый что ни на есть достойный. Но даже самые достойные ударяются в бега, – сказал Титженс и повернулся к сержант-майору. – Выпишите ему пропуск с правом отправиться в искомое кафе и вернуться через два часа… За это время пополнение ведь не выступит в поход, правда? – После чего опять обратился к канадцу: – Если вдруг увидите, что ваше подразделение проходит мимо кабачка, выбегайте и тут же вставайте в строй. Сломя голову, это понятно? Другого шанса у вас не будет.

По плотной толпе, жадно ловившей каждое слово из разыгрывающейся на их глазах незамысловатой мелодрамы, пополз шепот, в котором слышались одобрение и зависть к везунчику… у присутствующих словно распахнулись шире глаза и вконец поблекла форма… на аплодисменты они не осмелились только потому, что это было не по уставу, но вот размышлять о том, зааплодировала бы сейчас Валентайн Уонноп, было бессмысленно… К тому же никто не знал, вернется парень или нет. Как и того, действительно ли к нему приехала мать. Скорее всего, девушка. Поэтому шансы на то, что он дезертирует, были весьма высоки… Канадец смотрел Титженсу прямо в глаза. Но неистовая страсть, такая, как желание убежать или любовь к девушке, дает человеку возможность контролировать мышцы глаз. По сравнению с неистовой страстью это сущая ерунда! Можно смотреть в лицо Господу в день Страшного суда и при этом врать.

Тогда какого дьявола Титженс хотел от Валентайн Уонноп? Почему никак не мог избавиться от мыслей о ней? Но зато мог избавиться от мыслей о жене, которая теперь совсем не жена. Однако Валентайн Уонноп преследовала его в любой час дня и ночи. Она стала его навязчивой идеей. Безумием… Ведь именно это ученые придурки назвали комплексом!.. Порожденным наверняка словами, которые тебе когда-то говорили няня или родители. С самого рождения… Неистовая страсть… Хотя, несомненно, не такая уж неистовая. В противном случае Титженс бы и сам сбежал. Если не из армии, то по меньшей мере от Сильвии… Хотя на самом деле ничего такого он не сделал. Или все же сделал? Так сразу и не скажешь…

В проходе между палатками было заметно холоднее. Где-то неподалеку кто-то громко пытался согреть дыханием ладони: «Ху… Ху-у… Ху…» Да при этом, судя по звуку, хлопал себя руками по телу и подпрыгивал. Работал руками и ногами, не сходя с места! И кому-то надо было этих бедолаг построить и дать все, чтобы в их жилах не застыла кровь. Впрочем, такой команды могло и не быть… В действительности греться таким образом придумали гвардейцы… Титженс спросил, какого дьявола они все здесь собрались.

Несколько голосов ответило ему, что и сами не знают. Но большинство гортанно сказали:

– Ребят ждем, сэр…

– Как по мне, так вам лучше было бы дожидаться их в укрытии, – язвительно промолвил Титженс, – ну да ничего; это ваши похороны, и если вам так больше нравится…

Солдаты собрались вместе… неистовая страсть. В пятидесяти ярдах в стороне располагалась отапливаемая дежурка, специально, чтобы дожидаться очередного набора… Однако они стояли, стуча зубами и пытаясь согреть дыханием руки, вместо того чтобы потерять полминуты столь любимой ими болтовни… О том, что сказал вот этот английский сержант-майор и вон тот офицер, о том, сколько долларов каждому из них платили… Ну и, как водится, о том, что кто скажет в ответ… А может, и нет. В канадских войсках служили серьезные, крепкие парни, далекие от бахвальства кокни и простаков из Линкольншира. Им явно хотелось узнать все правила войны. Поэтому каждый из них в мельчайших подробностях изучал полученные в канцелярии сведения и смотрел на тебя с таким видом, будто ты излагал ему благие евангельские вести…

Но Титженс, черт возьми, с превеликим удовольствием заключил бы сейчас договор с самим Провидением и согласился провести в самом холодном круге ада тридцать месяцев только за то, чтобы получить взамен тридцать секунд и рассказать Валентайн Уонноп, какой ответ он дал… тому самому Провидению!.. Кто был тот персонаж «Инферно» Данте, погребенный подо льдом по самую шею и моливший своего создателя убрать с его век сосульки, чтобы они не мешали смотреть? А Данте пнул его в лицо, потому что он был гибеллином… В нем, в Данте, всегда присутствует что-то от свиньи… В этом отношении он похож на… А на кого он, собственно, похож?.. Ах да, на Сильвию Титженс… Великая ненавистница!.. Титженс представил, как из монастыря, в стенах которого замуровала себя Сильвия, на него изливаются волны ее ненависти… Она спряталась в надежном месте… Он так полагал. Потому как она сама ему об этом сказала. Говорила, что до конца войны… На весь период военных действий, а может, на всю жизнь, в зависимости от того, что дольше продлится… Титженс представил, как Сильвия в этот момент свернулась калачиком в монастырской постели… Сгорая от ненависти… Разбросав по подушке свои пышные волосы… Наливаясь медленной, холодной ненавистью… Просто как змеиная голова, если к ней внимательно присмотреться… Неподвижные глаза, плотно сжатый рот… Смотрела куда-то вдаль и ненавидела… Надо полагать, в Беркенхеде… Далековато, чтобы окатывать его ненавистью… Через всю страну, море и стылую ночь… по черной земле и воде… когда из-за воздушных налетов и германских подводных лодок нигде не горит свет… Впрочем, думать о Сильвии сейчас было ни к чему… Она находилась от него далеко-далеко…

По мере того как в свои права все больше вступала ночь, теплее точно не становилось… Даже этот осел Левин и тот энергично расхаживал взад-вперед среди теней, которые в тусклом лунном свете залегли на окраине палаточного лагеря, выходившего задами на склон холма и терявшуюся в ночи вереницу белых камней… При всем его хвастливом пренебрежении шинелью, которую он не надевал, дабы манить дамские взоры своими блестящими штабными побрякушками, таская их на себе с видом леопарда, вышедшего покормиться…

– Прошу прощения, что заставил вас ждать, старина… Точнее, вашу леди… Но мне надо было поговорить с моими людьми… Да и потом, вы и сами знаете, что… «бодрый дух солдат и… не помню, что там еще… превыше любых других… э-э-э… насколько мне помнится, соображений… за исключением требований, выдвигаемых боевыми действиями»… У меня в последнее время явные нелады с памятью… А вы хотите, чтобы я, поскальзываясь на каждом шагу, скатился по этому холму, а потом, сопя от одышки, поднялся обратно… И только для того, чтобы повидать какую-то даму!

– Какой же вы осел, черти вас забери! Внизу вас ждет жена.

3

Единственной мыслью, которая отчетливо выделялась в голове Титженса, когда он наконец устроился на своей походной кровати и набросил на себя шесть армейских одеял, перед этим поставив рядом складной стул со стаканом крепкого пунша на основе рома, офицерским блокнотом с карандашом, потому как до одиннадцати часов ему следовало набросать черновик рапорта о целесообразности прочесть перед вверенным ему подразделением несколько специально подготовленных лекций о причинах войны, так вот этой единственной мыслью, отчетливо выделявшейся в его голове, было воспоминание о том, каким жалким показался ему этот осел Левин. На скованном льдом склоне холма отсутствие подковок на подошвах сапог полковника страшно сковывало каждое его движение, он неуверенно делал пару шагов, но, обреченный на бездействие, тотчас хватал Титженса под локоток и, задыхаясь, выдавал свои путаные предложения…

В итоге с его уст слетала невиданная мозаика мелодраматичных заявлений, поражающих своей непомерной цветистостью, потому как Левин, сначала спустившийся вместе с Титженсом вниз по склону холма, а затем поднявшийся обратно, ни на секунду не выпуская из рук его локоток, сообщил ему чудовищный ворох новостей о той бурной деятельности, которую развернула Сильвия, при этом ничуть не заботясь о соблюдении хронологического порядка и, по правде говоря, не преследуя никакой зримой цели, а единственно по причине теплых чувств, питаемых им самим к капитану… Оказывается, что за пределами этого суетливого, окрашенного в пыльный цвет мира, в серой зоне вокруг него, где гражданское население устраивало чайные церемонии, жалуясь на отсутствие масла, происходили весьма примечательные события!..

Поэтому когда Титженс, сидя на походной кровати, подтянув к себе колени и проклиная парафиновый обогреватель, разразившийся какой-то новой, непривычной вонью, накрылся до самого подбородка мягким одеялом, у него возникло такое ощущение, что он вернулся после двухмесячного отсутствия и пытается разобраться с накопившимися за это время приказами по батальону… Ты входишь обратно в знакомую, немного обветшалую канцелярию и велишь дежурному принести распоряжения за последние два месяца, потому как цена содержащихся в них сведений – сама твоя жизнь… Среди них может оказаться выданное Армейским советом распоряжение надевать каску задом наперед, приказ по батальону всегда носить в левом нагрудном кармане кителя ручную гранату Миллса либо какая-нибудь подробность о том, как правильно носить противогаз!.. Дежурный протягивает тебе пухлую кипу напечатанных на пишущей машинке бумаг с едва различимым шрифтом и замусоленных до такой степени, что их едва можно разобрать, в которой приказы за 26 ноября каким-то непонятным образом прячутся среди датированных 1 декабря, а распоряжения от 10, 25 и 29 декабря напрочь отсутствуют… В итоге из всего этого вороха можно почерпнуть только одно – что у штаба накопилась масса обидных претензий к первой роте; что парня по фамилии Хартопп, которого ты знать не знаешь, недавно разжаловали; что по результатам дознания, проведенного следственной комиссией в третьей роте, была установлена допущенная капитаном Уэллсом растрата в размере двадцать семь фунтов одиннадцать шиллингов и четыре пенса, которую ему незамедлительно приказали погасить, выплатив средства адъютанту…

Поэтому, когда они сначала спустились по черному склону холма, а потом поднялись обратно, капитану бросились в глаза сразу несколько моментов: что генерал рассказал Левину, будто он, Титженс, страшно агрессивен и наверняка поколотит полковника, когда тот сообщит ему об ожидающей его у ворот лагеря жене; что Левин считал себя отпрыском древнего квакерского рода… (при этих словах Кристофер воскликнул: «Боже правый!»); что в основе «непонятных разговоров», о которых без конца упоминал снедаемый страхом Левин, лежало несколько писем Сильвии генералу, не вызывавших в душе последнего ничего, кроме раздражения; и что жена обвиняла его, Титженса, в краже двух ее лучших простыней… Было там и много чего другого. Но после того как капитану пришлось столкнуться с самыми ужасными, как ему казалось, сторонами сложившейся ситуации, он хладнокровно решил обобщить все остальные аспекты расставания с женой, намереваясь рассмотреть каждый из них, не ограничиваясь единственно светским, который – в его представлении – автоматически способствовал сохранению между ними разногласий. Ведь Титженс считал, что в браке англичане, пользующиеся в обществе определенным положением, должны придерживаться простого принципа: никаких скандалов. Независимо от того, царит в их доме согласие или разлад. Как водится, ради слуг, которые, по сути, не что иное, как публика. Значит, никаких скандалов на публику. И в его конкретном случае стремление к закрытости во всем, что касалось личной жизни – отношений с другими, пристрастий и даже самых незначительных, мелких мотивов, – по силе действительно не уступало инстинкту самосохранения. Титженс в прямом смысле предпочел бы умереть, чем быть для других открытой книгой.

Поэтому до сегодняшнего дня Кристофер полагал, что жена тоже скорее умрет, чем позволит нижним чинам обсуждать ее дела… Но теперь это предположение не выдерживало никакой критики и его надо было пересмотреть… Он, конечно же, мог заявить, что Сильвия сошла с ума. Но в этом случае Титженсу пришлось бы подвергнуть переоценке великое множество аспектов их с Сильвией отношений, и процесс этот грозил оказаться настолько масштабным, насколько и длительным…

– Бедный Ноль-девять Морган… – произнес в противоположном углу дежурки ординарец доктора насмешливым, певучим голосом.

Поскольку расслабиться физически Титженс мог, только добредя до позаимствованной у доктора хибары и тяжело опустившись на скрипучую походную кровать, за несколько часов до этого он решил воспользоваться этим благословенным моментом, дабы спокойно обдумать отношения с женой, но вот теперь это оказалось не так уж и просто. В помещении, которое он пригласил разделить с ним Макензи – как выяснилось, в действительности того звали не Макензи, а МакКекни, Джеймс Грант МакКекни, – было слишком тепло без всяких на то оснований. Противоположный его угол отделяли брезентовая перегородка и полосатая индейская штора. И МакКекни, не в состоянии уснуть, решил завести с докторским ординарцем долгий, нескончаемый разговор.

Тот тоже мучился бессонницей и, подобно собеседнику, был не без придури в голове. К тому же, будучи валлийцем из какой-то забытой Богом горной долины, почти не говорил по-английски. У него были растрепанные волосы, напоминавшие шевелюру дикаря с берегов Карибского моря, и обиженные, выпученные глаза. Поскольку когда-то он был шахтером, сидеть на корточках ему было гораздо удобнее, нежели на стуле. Его неразборчивый голос лился, будто плач, время от времени из него испугом выбивалась понятная фраза.

Это причиняло беспокойство, но выглядело совершенно нормальным. Больше года назад, когда шестой батальон Гламорганширского полка разметало в клочья германским бризантным зарядом, он буквально слетел с катушек. А до этого, оказывается, служил там в роте, которой командовал МакКекни. В беседе офицера с рядовым, состоявшем когда-то во взводе или роте под его командованием, не было ничего такого, особенно во время их первой встречи после долгой разлуки, вызванной ранением того или другого. А этого субчика, то ли Джонса, то ли Эванса, МакКекни впервые повстречал в одиннадцать вечера – два с половиной часа назад. И вот теперь они неспешно вели разговор при свете единственной свечи, воткнутой в пузатую бутылку: ординарец – сидя на корточках у изголовья офицера, а тот, уже облаченный в пижаму, растянувшись на подушках не в самой удобной позе, потому как часть его тела свешивалась с кровати, широко раскинув в стороны руки, позевывая и время от времени задавая очередной вопрос: «А что стало с ротным сержант-майором Хойтом?» Они вполне могли проболтать так до половины четвертого.

Беда лишь в том, что джентльмену, жаждавшему подробно разобраться в отношениях с женой, это создавало проблемы.

Пока докторский ординарец не прервал ход его мыслей пугающим упоминанием о Ноль-девять Моргане, Титженс в своих выводах успел додуматься только до одного: что леди, миссис Титженс, вне всяких сомнений, была шлюхой, в то время как сам он, столь же уверенно и без всяких оговорок, физически хранил верность ей и их брачным узам. А раз так, то с точки зрения закона он всецело был в своем праве. В то же время это обстоятельство в глазах Кристофера почти ничего не значило и весило не больше паутины. Ведь даже после распоследних, своенравных измен жены он приютил ее под крышей собственного дома и прикрыл своим именем. А она годами жила рядом с ним, явно не понимая его и ненавидя. Но при этом, конечно же, в условиях полной безгрешности. А потом, в блеклые и печальные предрассветные часы, перед тем как Титженс опять уехал во Францию, засвидетельствовала всю свою безумную мстительную страсть к его персоне. Во всяком случае, страсть физическую.

Ну хорошо, допустим, то действительно были времена невообразимых, мимолетных страстей. Однако даже в периоды наибольшего спокойствия мужчине не стоит ожидать, что женщина, живущая с ним, хозяйка дома и мать его наследника, не станет предъявлять ему тех или иных претензий. Спали они порознь. Но разве постоянное соперничество в уме не может должным образом наделить человека правом на соперничество плотское? Такое вполне возможно. А если так, то…

Что в глазах Господа рушит единство? До этого самого дня Титженс, вполне естественно, полагал, что их союз, словно ахиллово сухожилие, подрубил звонкий голос Сильвии, когда она на рассвете произнесла слово «Паддингтон», указав шоферу, куда ехать… Он пытался со всей тщательностью прокрутить в голове каждую подробность их последнего разговора в тускло освещенной гостиной, когда жена сидела в ее противоположном углу, напоминая собой лишь белое, светящееся пятно…

В тот день они расстались окончательно и бесповоротно. Он уехал во Францию, она в монастырь неподалеку от Беркенхеда, куда следовало отправляться из Паддингтона. Ну что же, расстались – так расстались. И это, вполне естественно, предоставило ему свободу действий в отношении той девушки!

Капитан взял со складного стула рядом с ним стакан и глотнул из него рома с водой. Почти остывший пунш оказался противным на вкус. Не сомневаясь, что у него начинается простуда, Титженс перед этим приказал ординарцу принести ему крепкого, горячего и сладкого. Но пить его не стал, не забыв о намерении хладнокровно обдумать ситуацию с Сильвией, – у него было правило никогда не прикасаться к спиртному, когда предстояло о чем-то долго размышлять. Кристофер положил его в основу своей теории: опыт ведения подобного рода боевых действий в огромной степени его укреплял, хотя и чисто эмпирически. Когда летом на Сомме в четыре утра объявляли боевую готовность, он выбирался из блиндажа и с полным боекомплектом пессимистичных мыслей в голове обводил взглядом тусклый, серый, отталкивающий пейзаж поверх унылого и слишком ненадежного бруствера. Его взору представали сомнительные заграждения из колючей проволоки на отвратительного вида столбах, сломанные колеса, обломки и клубы тумана над позициями паршивых немцев. Серая неподвижность… Серые ужасы впереди и позади, среди гражданского населения! И отчетливые, тяжеловесные контуры, обрамляющие каждую мысль… Потом денщик приносил Титженсу чашку чаю, добавив в нее капельку рома, и за три-четыре минуты мир менялся буквально на глазах. Проволочные заграждения превращались в восхитительные и эффективные оборонительные рубежи, изобретенные его собственным гением, за которые следовало благодарить Господа, а сломанные колеса – в удобные ориентиры для ночных рейдов по ничейной территории. В такие минуты ему приходилось признать, что его рота, восстановив бруствер после того, как его смял враг, потрудилась на славу. Что же касалось немцев, он пришел сюда убивать этих сволочей и при этом совсем не чувствовал, что, если о них перед этим подумать, ему станет плохо… По сути, Титженс становился совсем другим человеком, а его мозг приобретал совсем другой удельный вес. Он даже не мог с уверенностью сказать, что розоватые рассветные мазки на утреннем тумане в действительности ему не рисовало воображение под воздействием рома…

Как следствие, к грогу Титженс решил не прикасаться. Однако у него напрочь пересохло в горле, поэтому он чисто механически протянул руку, дабы что-нибудь выпить, но тут же отдернул ее, когда понял, что делает. А почему в глотке такая сухость? Он ведь даже не ужинал. И с чего бы ему пребывать в столь необычном состоянии?.. А состояние это действительно было далеко от привычного. Всему виной была внезапно пришедшая в голову мысль, что расставание с женой развязало ему руки в отношении его девушки… Раньше он ни о чем таком даже не думал. «Нам надо самым тщательным образом все это рассмотреть, – подумал Кристофер. – Рассмотреть самым тщательным образом события последнего дня в моем старом мире…»

Ведь тогда, уезжая во Францию, Титженс поклялся на этот раз окончательно с этим миром порвать. И все месяцы пребывания в этой стране ему казалось, что его с ним больше ничто не связывает. Он представлял Сильвию в монастыре и считал, что на этом с ней покончено. А вот мисс Уонноп представить не мог. Хотя и с ней, казалось, тоже было покончено.

Титженсу было нелегко вновь мысленно вернуться к той ночи. Заставить мозг сознательно воскресить в хронологической последовательности воспоминания можно только под настроение, и тогда все обязательно получится, хочешь ты того или нет… Тогда, три месяца назад, Титженсу выдалось на удивление мучительное утро; боль объяснялась нараставшей в груди убежденностью, что жена заставила себя проявить по отношению к нему показную заботу. Именно показную, потому как Сильвия, в конце концов, была леди, и на свете не было человека, о котором она в действительности позволила бы себе заботиться, если бы считала, что он этого не достоин… Но при этом вполне была способна устроить подобный спектакль, полагая, что это доставит ему массу неудобств…