Текст книги "Парень, который будет жить вечно"
![](/books_files/covers/thumbs_240/paren-kotoryy-budet-zhit-vechno-30301.jpg)
Автор книги: Фредерик Пол
Жанр: Зарубежная фантастика, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
II
Не самое радушное приветствие. Но когда Хамфри Мейсон-Мэнли разбудил главного инженера, эта женщина оказалась гораздо более вежливой. Что было вовсе не обязательно. Хотя я предоставила основные средства для проекта «Феникс», это некоммерческая организация, которая никому не принадлежит. И я даже не вхожу в совет директоров.
Гипатия шепнула мне, что главного инженера зовут Джун Таддеус Терпл – доктор Терпл. Но мне не нужно было это напоминание. Мы с Терпл встречались раньше, хотя и только на экране. Она оказалась выше, чем я думала. Выглядела она примерно на столько же, на сколько выгляжу я, то есть лет на тридцать. На ней было нечто вроде бикини и на талии рабочий пояс со множеством кармашков, чтобы класть разные вещи. Она отвела меня в свой кабинет – клинообразное помещение, в котором не было ничего, кроме скоб на стенах и множества растений.
– Простите, что не встретила вас, доктор Мойнлин, – сказала она.
– Моя единственная докторская степень почетная, и вполне достаточно Клары.
Она кивнула.
– Разумеется, мы рады вас видеть здесь в любое время. Наверно, вы сами хотите увидеть, что произойдет.
– Да, конечно. К тому же я хочу решить кое-какие вопросы, если не возражаете. – Вежливость в ответ на вежливость, вовсе не обязательная и для той, и для другой стороны. – Вы знаете, кто такой Вильгельм Тарч?
Она ненадолго задумалась.
– Нет.
Такова галактическая слава. Я объяснила.
– Билл – своего рода бродячий репортер. Он посещает самые интересные места и рассказывает о них тем, кто остается дома. – К тому же он в настоящее время мой любовник, но упоминать об этом нет необходимости: Терпл достаточно быстро поймет это сама.
– И он хочет попасть на «Феникс»?
– Если вы не возражаете, – снова сказала я. – У совета я уже получила разрешение.
Она улыбнулась.
– Конечно, но я этого не знала. Сейчас роботы укладывают зеркала, поэтому я очень занята. – Она встряхнулась. – Ганс сказал мне, что ваш корабельный мозг уже показал вам в пути вспышку сверхновой…
– Да, показал.
Гипатия прошептала, что Ганс – мозг «Феникса», как будто я не могла догадаться об этом сама.
– И, вероятно, вы знаете, как она сейчас выглядит с Земли?
– Да, что-то в этом роде.
Я видела, как она пытается понять, что значит «что-то в этом роде», и решает, что с богачкой стоит вести себя дипломатично.
– Ну, не вредно взглянуть еще раз. Ганс! Телескопический вид с Земли, пожалуйста.
Она смотрела на стену своего кабинета. Стена исчезла, и мы увидели неровное светлое пятно.
– Вот оно. Мы называем его Крабовидной туманностью. Конечно, это название было дано до того, как поняли, что это такое на самом деле, но можно понять, откуда оно взялось. – Я согласилась, что пятно похоже на слегка деформированного краба, и Терпл продолжила: – Сама туманность состоит из газа и вещества, которые сверхновая выбросила несколько тысяч лет назад. Не знаю, видите ли вы, но вон то маленькое пятно в середине – это и есть пульсар. Все, что осталось от звезды. А теперь посмотрим, как все выглядело до того, как звезда стала сверхновой. Реальное время. Вид отсюда.
Ганс убрал туманность, и мы увидели глубокое темное пространство, которое уже показывала мне Гипатия. В пространстве горели мириады звезд, но корабельный мозг добавил увеличение, и появилась одна особенно яркая звезда. «Яркая» не совсем подходящее слово. Это была ослепительная желто-золотистая, несколько расплывчатая и неопределенная точка. И – чего не могло быть: изображение исключительно оптическое, – я словно почувствовала на лице жар.
– Не вижу планет, – сказала я.
– Увидите, когда мы установим все оптические сегменты. – Но тут она спохватилась. – Я забыла спросить. Не хотите ли чашку чая или еще что-нибудь?
– Спасибо, нет. В данную минуту ничего не нужно. – Я смотрела на звезду. – Мне представлялось, она будет ярче. – Голос мой звучал чуть разочарованно.
– Еще будет, Клара. Именно для этого мы и строим пятисоткилометровое зеркало. Сейчас мы получаем изображение, используя гравитационное искажение черной дыры. У нас установлена небольшая камера. Не знаю, много ли вы знаете о черных дырах, но… О, дьявол! – сказала она с явным смущением. – Конечно, знаете. То есть я хочу сказать – вы ведь провели в ней тридцать или сорок лет…
Она смотрела так, будто нечаянно причинила мне сильную боль. На самом деле нет. Я привыкла к такой реакции. Обычно в моем присутствии редко заводят речь о черных дырах, следуя общему принципу: в доме повешенного не говорить о веревке. Но время, когда я оказалась в западне в одной из таких штук, – в далеком прошлом. Вдобавок из-за замедления времени в черной дыре оно пронеслось для меня почти мгновенно, сколько бы лет ни прошло снаружи, и я в этом отношении была не особенно чувствительна.
С другой стороны, мне совсем не хотелось опять говорить об этом. Я просто сказала:
– Моя черная дыра выглядела совсем не так. Она светилась жутким голубым светом.
Терпл быстро взяла себя в руки. Она глубокомысленно кивнула.
– Это свечение Черенкова. Вы были, должно быть, в так называемой обнаженной сингулярности. Эта черная дыра другая. Она завернута в собственную эргосферу, и вы ничего не можете увидеть. Большинство черных дыр испускают очень много видов излучения – не сами, а тот газ и вещество, которые они поглощают. Но эта дыра уже все вокруг себя поглотила. Во всяком случае… – Она как будто потеряла нить рассуждений. Но потом кивнула. – Я говорю о гравитационном искажении. Ганс?
Она не сказала, чего хочет от Ганса, но, очевидно, он смог это понять сам. Звезды исчезли, и перед нами появилось нечто вроде белой туманной стены. Терпл пальцем нарисовала для меня изображение:
![](pic_1.jpg)
– Точка слева – это планета Крабовидной туманности, которую мы хотим изучить. Круг в середине – черная дыра. Дуга справа – наше зеркало, оно находится в точке, где гравитационное искажение черной дыры дает нам самое четкое изображение. Точка слева от дуги – фокус Кассегрейна в нашем отражающем телескопе. Я не нацеливаю телескоп на звезду Крабовидной туманности – мы стараемся, чтобы она не попадала в камеру, иначе может сжечь всю нашу оптику. Пока понятно?
– Да, – ответила я.
Она бросила на меня еще один оценивающий взгляд, затем сказала:
– На самом деле мы смотрим в зеркало. Нам придется закрыть звезду, иначе мы вообще не увидим планету. Сейчас мы как раз этим занимаемся. Чтобы увидеть планету, нам придется смотреть в прямо противоположном от нее направлении.
Я никогда не могла устоять перед искушением в разговорах с Гипатией, не смогла и с Терпл.
– В течение четырех или пяти дней, – сказала я самым дружеским тоном.
Думаю, тон все же был недостаточно дружеским. Доктор выглядела уязвленной.
– Послушайте, не мы поместили эту проклятую черную дыру в такое положение. Потребовалось два года поисков, чтобы найти дыру в подходящей позиции. Здесь есть нейтронная звезда, которую мы можем использовать. Конечно, было бы гораздо лучше наблюдать с орбиты: это дало бы нам для наблюдения восемьдесят дней, но все дело в этой нейтронной звезде. Она не сможет дать нужное увеличение, потому что не обладает массой черной дыры и, следовательно, гравитационное искажение будет гораздо слабее. Так мы разглядим гораздо больше подробностей в черной дыре. А потом, – добавила она, – понаблюдав отсюда, переместим все приборы к нейтронной звезде. Конечно, если это будет возможно.
Она имела в виду: если я соглашусь за это заплатить. Ну, вероятно, соглашусь. Основные суммы за оборудование уже выплачены. Просто нужно будет выплачивать им жалованье в течение еще восьмидесяти лет, а никто из них много не получает. Меня в этом убедила Гипатия.
Но пока я не собиралась давать согласие. И, чтобы отвлечь Терпл, сказала:
– Мне казалось, мы сможем наблюдать отсюда в течение тридцати дней.
Она смотрела мрачно.
– Наблюдать на радиочастотах. Именно для этого мы строим сетчатую тарелку. Но, оказывается, с планеты не идет никакое искусственное радиоизлучение, поэтому нам понадобились зеркальные пластины, чтобы превратить изображение в оптическое. Это отняло у нас три недели, которые мы могли бы использовать для наблюдений.
– Понятно, – сказала я. – Никаких радиосигналов. Значит, там нет цивилизации, которую можно было бы наблюдать.
Она прикусила губу.
– Мы точно знаем, что там есть жизнь. Точнее, была. Это одна из тех планет, которые давным-давно обследовали хичи, и в то время там были развитые живые организмы – конечно, примитивные, но, похоже, у них был потенциал для эволюции.
– Потенциал для эволюции, конечно. Но эволюционировали ли они, мы не знаем.
На это она не ответила. Только вздохнула. А потом сказала:
– Поскольку вы уже здесь, не хотите ли все осмотреть?
– Если не помешаю, – ответила я.
Конечно, я им мешала. Джун Терпл этого никак не показывала, но остальные при знакомстве уделяли мне лишь вежливый взгляд. Их было восемь, звали их Джулия Ибаррури, и Марк Рорбек, и Хамфри Мейсон-Мэнли, и Олег Кекускян, и… да, я даже не пыталась их всех запомнить: если понадобится, мне напомнит Гипатия. Джулия плавала в поддерживающей упряжи, окруженная пятнадцатью или двадцатью изображениями, на которые она смотрела, сердито хмурилась, снова смотрела, а на меня только взглянула и небрежно кивнула. Если мое имя для нее и для всех остальных что-нибудь и значило, они никак этого не показывали и не проявили ни малейшего интереса. Особенно Рорбек и Кекускян, потому что, когда мы к ним заглянули, они крепко спали в своих упряжах, и Терпл приложила палец к губам.
– Третья смена, – прошептала она, когда мы закрыли дверь их каюты и отплыли от нее. – К обеду они проснутся, но нужно дать им возможность поспать. Осталась только одна. Пойдем поищем ее.
Пока мы искали оставшегося члена экипажа, Гипатия шептала мне на ухо биографические сведения. Кекускян – пожилой астрофизик-бисексуал; Рорбек молод, это программист, он в глубокой депрессии, потому что болезненно распадается его брак. А что касается последнего члена экипажа…
Это был хичи.
Мне можно было этого не объяснять. Если увидишь одного хичи, знаешь, как выглядят все остальные: очень худые, похожие на скелеты, угловатые, с лицом словно череп и с цилиндром, свисающим между ног, где – если это самец – должны бы находиться половые органы, а если самка (как оказалось, это была самка), то вообще ничего. Терпл сказала, что хичи зовут Звездный Разум; когда мы вошли в ее каюту, она работала над собственным набором изображений. Но, услышав мое имя, тут же убрала изображения и направилась ко мне, чтобы пожать мне руку.
– У нашего народа в Ядре вы пользуетесь большой известностью, Джель-Клара Мойнлин, – сообщила она мне, держась за мою руку как за опору. – Из-за гражданских послов Мойнлин. Когда в Ядро прилетела ваша Ребекка Шапиро, я с ней познакомилась. Она очень много знает о людях. Именно из-за нее я добровольно вызвалась поработать здесь. А вы ее знаете?
Я попыталась вспомнить Ребекку Шапиро. После основания этой программы я давала деньги на многие проекты, и это, должно быть, один из самых первых. Звездный Разум заметила мое затруднение и постаралась помочь.
– Молодая женщина. Очень печальная. Пела для нашего народа мелодии, сочиненные вашим покойным Вольфгангом Амадеем Моцартом. Мне они очень нравились.
– А, эта Ребекка, – сказала я не очень искренне. Я ведь оплатила перелет сотням Ребекк, Карлосов или Джейн, которые согласились быть гражданскими послами человечества. Согласились, потому что на Земле были несчастны. Это обязательное условие. В противном случае зачем им было бы покидать места и людей, к которым они никогда не вернутся?
Ведь в Ядре, как и во всех черных дырах, время замедляется.
Я знала, что это значит. Если вы оказываетесь в черной дыре, где за один день снаружи проходит несколько столетий, ваши проблемы стремительно стареют. Замедление времени лучше самоубийства – хотя, если подумать, оно очень напоминает самоубийство наоборот. Сами вы не умираете, но, пока вы отсутствуете, все те, кто причинял вам неприятности, умрут – вообще все, с кем вы были знакомы.
Я желаю добра всем этим моим послам. Надеюсь, им это поможет… но мне пребывание в черной дыре нисколько не помогло.
После того как я познакомилась со всеми на «Фениксе», смотреть особенно было нечего. Я переоценила расточительность получателей моих средств. Терпл вообще не была расточительна. Если не считать изобильной растительности – а она существовала главным образом для освежения воздуха – «Феникс» оказался почти лишенным типичной внутренней обстановки космических кораблей. Были, конечно, спальные помещения для работников, было несколько общих помещений – одно особенно большое, куда я сначала и вошла, плюс столовая с автоматами для раздачи напитков и сетками под скобами на стенах, чтобы ваша еда не улетела, плюс несколько небольших помещений, где можно было послушать музыку или посмотреть виртуальные картины, если нужно развлечься. Все остальное – склады и, конечно, механизмы и инструменты, необходимые «Фениксу» для работы. Терпл не стала показывать мне механизмы. Я и не ожидала от нее этого. Это дело корабельного мозга, и такие установки всегда под замком, чтобы никто не мог их повредить, даже случайно. И вот, если только не найдется болван, который откроет запечатанные помещения, смотреть на корабле особенно не на что.
Когда со знакомством было покончено, Терпл все-таки настояла на чашке чая – точнее, это была капсула с чаем, – и, пока мы пили, держась одной рукой за скобы, сказала:
– Пожалуй, это все, Клара. О, минутку. Я еще не представила вас нашему корабельному мозгу. Ганс. Поздоровайся с мисс Мойнлин.
Низкий приятный мужской голос сказал:
– Здравствуйте, мисс Мойнлин. Добро пожаловать на борт. Мы надеялись, что вы нас посетите.
Я ответила на приветствие и на этом остановилась. Мне не нравится болтать с машинным разумом, за исключением моего собственного. Допив чай и сунув пустую капсулу в щель, я сказала:
– Что ж, перестану вам мешать. Хочу ненадолго вернуться на свой корабль.
Терпл кивнула, не спрашивая почему.
– Примерно через час у нас обед. Не присоединитесь? Ганс очень хороший повар.
Неплохая мысль.
– С удовольствием, – ответила я.
Провожая к шлюзу, она посмотрела на меня искоса.
– Послушайте, – сказала она, – мне жаль, что мы не ведем радиопоиск. Это совсем не означает, что на планете никогда не было цивилизации. В конце концов, если бы кто-нибудь прослушивал Землю до начала 20 века, он тоже не получал бы никаких радиосигналов, хотя человечество уже существовало.
– Я это знаю, Джун.
– Да. – Она кашлянула. – Не возражаете, если я задам вопрос?
Я ответила:
– Конечно, нет.
При этом я имела в виду, что она может спрашивать обо всем, что ее интересует. А вот отвечу ли я, это совсем другое дело.
– Вы потратили очень много денег – на случай, если тут существовала цивилизация, погибшая при взрыве сверхновой. И меня интересует, почему вы это сделали.
Ответ достаточно прост. Если вы самая богатая женщина во вселенной, вам нужно время от времени получать от своих денег небольшие радости. И я сказала:
– А что еще мне оставалось?
III
Что ж, мне было чем заняться. Дел много, хотя большинство из них не так уж важны.
Единственное дело, которое имело для меня значение – это присмотр за тем, что происходит на небольшом острове, на Таити, где я живу, когда оказываюсь дома. Прекрасное место – особенно после того, как я его преобразовала. Здесь то, что можно более или менее назвать моей семьей, и, когда я отсутствую, я по этой семье скучаю.
Но есть и другие важные вещи – например, проводить время с Биллом Тарчем. Тарч, не говоря уже о многих других, которые остались в прошлом, очень приятный мужчина. Еще то, что я могу купить за деньги, а также то, на что я могу употребить власть, которую мне дают эти деньги. Если учесть все это, мне есть чем заняться в жизни. И многого я еще могу ожидать в будущем, особенно если позволю Гипатии уговорить меня и получу бессмертие.
Так почему же мне не хочется ничего этого?
В том-то и беда с вопросами, на которые я не могу получить ответа. Я продолжаю задавать их себе снова и снова.
Когда я вернулась на свой корабль, меня ждала Гипатия – видимая, полное трехмерное изображение; она сидела в моей каюте в кресле римского стиля, одетая в платье по моде пятого века.
– Значит, теперь тебе твоя инвестиция нравится? – оживленно спросила она.
– Отвечу через минуту, – сказала я, направляясь в туалет и закрывая за собой двери. Конечно, Гипатии все равно, закрыта дверь или открыта. Когда я на корабле, она всегда может меня видеть и, несомненно, всегда видит, но если машинный разум действует и выглядит по-человечески, я хотела бы соблюдать приличия.
Отсутствовала я недолго, но именно это было главной причиной моего возвращения на корабль. Терпеть не могу писать в невесомости, в этих жутких туалетах. В моем туалете, как и во всем корабле, Гипатия поддерживает необходимое для моего удобства тяготение. К тому же мне неприятно пользоваться чужим туалетом, а Гипатии нравится исследовать мои выделения, проверяя, здорова ли я.
Чем она и занималась, пока я была в туалете. Когда я вышла, Гипатия как будто не трогалась с места, однако спросила меня:
– Ты хочешь питаться у них?
– Конечно. А что?
– У тебя несколько снизился уровень полиглицеридов. Лучше, если для тебя буду готовить я.
Дразня ее, я сказала:
– Джун Терпл говорит, что Ганс готовит лучше тебя.
– Нет, она сказала, что он хороший повар, – поправила Гипатия, – но и я не хуже. Кстати, я уже связалась с ним, так что если хочешь узнать что-нибудь об экипаже…
– Нет, не об экипаже. Но Звездный Разум говорила что-то о Ребекке Шапиро. Кто она такая?
– Этих данных в базе «Феникса» нет, Клара, – сказала она укоризненно. – Однако…
Она превратила стену моей каюты в экран, и на нем появилось лицо; в то же время Гипатия принялась излагать биографию Ребекки Шапиро. Оперная певица, прекрасное драматическое сопрано, блестящее будущее – но при авиакатастрофе повредила гортань. Гортань восстановили, она годится для большинства целей, но петь «Царицу ночи» Ребекка больше никогда не сможет. Убедившись, что ее жизнь на Земле разрушена, Ребекка записалась в мою программу.
– Есть еще вопросы? – спросила Гипатия.
– Не о Ребекке. Мне интересно, почему тот корабельный мозг назвали Гансом.
– О, это была идея Марка Рорбека: он хотел назвать его в честь одного из пионеров программирования. Но ведь имя не имеет значения, верно? Почему ты назвала меня Гипатией?
На это у меня был ответ.
– Потому что Гипатия Александрийская была мерзкой умной шлюхой. Точно как ты.
– Хм, – произнесла она.
– А еще она первая знаменитая ученая женщина, – добавила я, потому Гипатия очень любит разговоры о себе.
– Первая известная женщина-ученый, – поправила она. – Кто знает, сколько было женщин, о чьих достижениях мы не знаем? В вашем древнем мире у женщин было не очень много возможностей – как и сейчас, кстати.
– Но предполагается, что ты была красавицей, – сказала я. – И к тому же девственницей.
– Совершенно добровольно, Клара. Даже эта древняя Гипатия ни во что не ставила плоть и плотские удовольствия. И я не просто умерла. Меня жестоко убили. Стояла холодная весна 450 года от Рождества Христова, и толпа проклятых монахов разорвала меня на куски, потому что я не была христианкой. Во всяком случае, – закончила она, – это ты выбрала для меня личность. Если бы ты хотела, чтобы я была кем-то другим, ты дала бы мне другую личность.
Она улыбнулась.
– Я еще могу это сделать, – напомнила я. – Может, подойдет Жанна д’Арк?
Она содрогнулась от мысли, что придется стать христианкой, а не богобоязненной римской язычницей, и сменила тему.
– Не хочешь ли, чтобы я связалась с мистером Тарчем?
Я хотела и не хотела. Я еще не готова была с ним поговорить. И поэтому покачала головой.
– Все думаю об исчезнувших существах, которых мы собираемся воскресить. У тебя есть записи хичи, которые я еще не видела?
– Еще бы! Больше, чем ты сможешь просмотреть.
– Тогда покажи.
– Конечно, босс, – сказала она и исчезла, и в то же мгновение я оказалась на выступе скалы. Передо мной расстилалась зеленая долина, по которой передвигались какие-то необычные животные.
Разница между изображениями, создаваемыми на «Фениксе» и на моем корабле в том, что мои стоят намного дороже. Аппаратура «Феникса» вполне пригодна для работы, потому что показывает все необходимое, но моя помещает вас прямо в происходящее. К тому же моя система полностью передает ощущения, так что я могу не только видеть, но и чувствовать. Я стояла на скале, легкий теплый ветер шевелил мои волосы, в воздухе чувствовался запах дыма.
– Эй, Гипатия, – с легким удивлением сказала я. – Разве они открыли огонь?
– Нет, они не умеют им пользоваться, – прошептала она мне на ухо. – Должно быть, в тех горах во время бури ударила молния.
– Какой бури?
– Той, что только что миновала. Разве ты не видишь, что все мокрое?
На моей скале было сухо. Солнце над головой большое, яркое и очень горячее. Камень оно уже просушило, но я видела, что с растений у основания скалы еще каплет; повернувшись, я увидела в отдаленных холмах полоску горящей растительности.
Долина была гораздо интереснее. Рощи или что-то похожее на рощи; стадо больших косматых существ – размером с белого медведя, но, очевидно, травоядных, потому что они трудолюбиво наклоняли деревья и поедали листву; две реки: одна, узкая, с быстрым течением и небольшими порогами, спускается с холмов слева от меня и впадает в другую, более широкую, справа, вместе они образуют широкий поток; другая группка мохнатых существ, еще более крупных, пасется на равнине; все вместе, пожалуй, похоже на Великую Американскую прерию, до того как там были уничтожены все крупные животные.
Но самое интересное – с десяток хищников неподалеку осторожно окружали три-четыре существа, которых я не могла разглядеть.
– Это они? – спросила я у Гипатии. И когда та ответила утвердительно, приказала приблизить их.
Вблизи я увидела, что те, на кого охотятся, похожи на свиней, но с длинными тощими ногами и длинным беличьим хвостом. Мама-свинья скалила зубы и пыталась отогнать хищников, а три малыша прятались у нее под брюхом. Но я смотрела на хищников. Они казались похожими на приматов, с обезьяньими лицами и короткими хвостами. Но не на земных приматов, потому что у них было шесть конечностей: четыре, на которых они бегали, и две похожих на руки; в этих руках они держали камни с острыми краями. Заняв позицию, они принялись бросать эти камни в добычу.
У матери-свиньи не было ни одного шанса. Через несколько минут два ее детеныша упали, а она убегала, помахивая длинным хвостом, словно тот был метрономом; уцелевший поросенок бежал за ней. Хищники получили то, за чем пришли.
Сцена была не слишком приятной.
Я прекрасно знаю, что животные пожирают друг друга, и не склонна к сантиментам на сей счет – да я и сама ем мясо! (И не всегда с пищевой фабрики.) Все равно, мне не понравилось то, что происходило полмиллиона лет назад в этом чуждом вельде: один из поросят был еще жив, когда хищники начали пожирать его, и его писк отчетливо доносился до меня.
Поэтому я ничуть не огорчилась, когда Гипатия вмешалась и сказала, что мистер Тарч не дождался моего звонка и позвонил сам.
Почти все мои разговоры с Биллом Тарчем кончаются интимными сферами. Ему нравится говорить о сексе. Мне – не очень, поэтому я постаралась сделать разговор коротким. Выглядел Билл отлично, как всегда: не очень высокий, не особенно красивый, но сильный, мужественный и с вызывающей – я-всегда-знаю-как-позабавиться – улыбкой. Он всего в двух днях отсюда, и четверти часа вполне достаточно для разговора – в сжатой форме этот разговор переносится за сотни световых лет, – но все остальное из интимной области; когда я закончила, уже пора было переодеваться и отправляться на обед с экипажем «Феникса».
Гипатия, как всегда, обо всем позаботилась. Она пересмотрела мой гардероб и извлекла брючный костюм, чтобы не нужно было постоянно придерживать юбку; выбрала также золотое ожерелье, которое не станет хлопать меня по лицу, как жемчужные бусы. Хорошее решение, я не стала спорить. Пока я переодевалась, она с любопытством спросила:
– Значит, мистер Тарч тебя поблагодарил?
Я уже знаю все интонации Гипатии. От этой у меня мурашки бегают.
– За что?
– Как за что? За то, что способствуешь его карьере. – Она как будто удивилась. – Когда вы познакомились, перспективы у него были неважные. Так что было бы справедливо, если бы он выразил свою благодарность.
– Не зарывайся, – сказала я, надевая украшенные жемчугами эластичные чулки. Иногда мне кажется, что Гипатия затрагивает чересчур личные вопросы, а на этот раз она была несправедлива. Мне совсем не нужно оказывать мужчинам услуги, чтобы привлечь их. Боже, проблема в том, как их отогнать! Просто, расставаясь с ними, я предпочитаю, чтобы их положение несколько улучшилось; а что касается Билла, то действительно время от времени помощь ему требовалась.
Но я не хотела обсуждать это с Гипатией.
– Меняй тему или заткнись, – сказала я ей.
– Конечно, милая. Давай. Как тебе понравились крабберы?
Я честно ответила:
– Не очень. У них ужасные застольные манеры.
Гипатия захихикала.
– Что, не для слабонервных? Неужели ты считаешь, что они намного хуже твоих отдаленных предков? Мне кажется, австралопитеки робустус тоже не очень заботились о том, чтобы их добыче нравился их обед.
Начинался знакомый спор.
– Это было очень давно, Гипатия.
– То же самое относится и к тем крабберам, которых ты увидела, милая. Животные – это животные. Но если ты действительно хочешь покончить с отвратительным обычаем убей-и-съешь…
– Пока нет, – ответила я в который уж раз. Может, и никогда не захочу.
Гипатия хотела «расширить» меня. То есть отобрать плоть со всеми ее болями и горестями и превратить меня в чистый, сохраненный машинами разум. Я знала, что так поступали многие. Как сама Гипатия, хотя в ее случае это была лишь приблизительная реконструкция того, что некогда было живой плотью.
Конечно, мысль пугающая, но не лишенная привлекательности. Я не слишком много удовольствия получала от жизни, но определенно не хотела умирать. А если сделать то, что предлагает Гипатия, умереть мне никогда не придется.
Но пока я еще не готова к такому шагу. Есть пара вещей, доступных человеку во плоти и недоступных виртуальной личности – и я не готова отказаться от плоти, пока не прошла через все то, для чего предназначена женская плоть. Но для этого необходим мужчина… а я вовсе не уверена, что Билл Тарч именно тот, кто мне нужен.
Когда я явилась на обед в «Фениксе», все заговорщицки переглядывались и, казалось, чего-то ждали.
– Установлено примерно двадцать процентов амальгамы, – возбужденно сообщила мне Терпл. – Хотите взглянуть? – И, не дожидаясь ответа, приказала: – Ганс. Покажи планету.
Свет приглушили, и перед нами показался плывущий бело-голубой шар размером с мою голову. Он находился словно в десяти метрах от нас. Половина его была темной, половина освещена солнцем, причем солнца не было видно и располагалось оно справа от меня. Из-за планеты как раз показывался полумесяц спутника. Спутник выглядел меньше Луны, и если на нем и были кратеры и моря, то я их не видела. На самой планете, на ее освещенной стороне, можно было различить океан и континент приблизительно квадратной формы. Терпл совсем погасила свет в помещении, и тут я увидела, что на темной стороне, должно быть, есть еще суша, потому что по всей ночной области вспыхнули огоньки – искусственные огни, огни городов.
– Видите, Клара? – воскликнула Терпл. – Города! Цивилизация!
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?