Электронная библиотека » Фридрих Шиллер » » онлайн чтение - страница 5

Текст книги "Разбойники"


  • Текст добавлен: 1 апреля 2017, 10:00


Автор книги: Фридрих Шиллер


Жанр: Зарубежная драматургия, Зарубежная литература


Возрастные ограничения: +12

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Шрифт:
- 100% +
Третья сцена

В замке Мооров. Комната Амалии. Франц. Амалия.


Франц. Ты не смотришь на меня, Амалия? Разве в глазах твоих я ниже того, над кем тяготеет отцовское проклятие?

Амалия. Прочь! О! чадолюбивый, милосердый отец, отдавший сына на съедение волкам и чудовищам! Сам пьет дорогия вина, покоит свои дряхлые члены на пуховых подушках, тогда как его великий, благородный сын – погибает. Стыдитесь – вы, безчеловечные! стыдитесь – вы, змеиные души, вы, поношение человечества! И поступить так с единственным сыном!

Франц. Я до сих пор думал, что у него их двое.

Амалия. Да, он заслуживает таких: сыновей, как ты. На своем смертном одре он тщетно будет протягивать исхудалые руки к своему Карлу, и с ужасом отдернет их, встретив ледяную руку Франца.

Франц. Ты в бреду, моя милая! Мне жаль тебя.

Амалия. Скажи мне, ужели не жаль тебе твоего брата? Нет, чудовище, ты ненавидишь его! А меня? ты также ненавидишь?

Франц. Я люблю тебя, как самого себя, Амалия!

Амалия. Если ты меня любишь, то верно не откажешь мне в моей просьбе?

Франц. Никогда, никогда! если только она не более моей жизни.

Амалия. О, если так – это просьба, которую ты так легко можешь исполнить. (Гордо). Ненавидь меня! Я сгораю от стыда, когда, думая о Карле, мне приходит на мысль, что ты меня ненавидишь. Ты обещаешь мне это? Теперь ступай и оставь меня: мне так хорошо одной.

Франц. Прелестная мечтательница! не могу не удивляться твоему кроткому, любящему сердцу. Здесь (касаясь её груди), здесь царствовал Карл; Карл стоял перед тобою на яву; Карл управлял твоими снами; все создание, казалось тебе, сливалось в нем одном, в нем одном отражалось, об нем одном звучало твоему сердцу.

Амалия (растроганная). Да, я сознаюсь в этом. На зло вам, извергам, со! знаюсь пред целым светом, что люблю его.

Франц. бесчеловечно! жестоко! За такую любовь заплатить так! Позабыть ту…

Амалия (вспылив). Что? меня позабыть?

Франц. Не давала ли ты ему перстня! на прощаньи – бриллиантового перстня в залог верности?.. И то правда, – как юноше противустоять прелестям какой-нибудь развратницы? Да и кто станет осуждать его, когда, кроме этой вещи, ему уже нечего было отдать и когда, притом, она с лихвою заплатила за него своими ласками и! поцелуями.

Амалия (возмущенная). Мой перстень – развратнице?

Франц. Что за низость! Но это еще не все! Перстень, как бы ни был он дорог, все же можно достать у любого жида. Вероятно, работа ему не понравилась – и он выменял его на лучший.

Амалия (вспыльчиво). Но мой перстень, я говорю – мой перстень?

Франц. Не другой же, Амалия! И этакое сокровище и на моем пальце… и еще от Амалии! Смерть его бы у меня не вырвала. Не правда ли, Амалия – не ценность бриллианта, не искусство работы – любовь определяет ему цену? Милое дитя, ты плачешь? Горе тому, кто выжимает эти драгоценные капли из таких небесных глаз! Ах! если б ты все знала, видела его самого… и в том виде!..

Амалия. Чудовище! как? в каком виде?

Франц. Тише, тише, ангельская душа, не спрашивай меня ни о чем! (Как будто про себя, но громко). Когда б, по крайней мере, хоть завеса скрывала отвратительный порок от глаз света! Но он страшно смотрит из-за желтых, свинцовых кругов под глазами; изобличает себя в болезненно-бледном, исхудалом лице, выставляя на показ острые кости; дрожит в гнусливом, искаженном голосе; говорит о себе во всем слабом, измозженном теле… высасывает мозг из костей и разрушает свежия силы юности. Тьфу! мне становится гадко! Нос, глаза, уши – все трясется… Ты помнишь того несчастного, Амалия, который умер в нашей богадельне? Казалось, сама стыдливость закрывала перед ним свои робкие очи… Ты плакала над ним. Повтори в душе своей этот ужасный образ, и – Карл перед тобою. Его поцелуи – чума, на губах его – яд.

Амалия (ударяет ею). бесстыдный клеветник!

Франц. Тебе страшно за Карла? Дрожишь перед бледной картиной? Поди же, полюбуйся на него самого, на твоего прекрасного, ангелоподобного, божественного Карла! Поди, упейся его благовонным дыханием и умри от амбры, веющей из его пасти: оно поразит тебя тою смертоносною тошнотою, какую производит запах расшевеленной падали, или вид рва, наполненного трупами.

Амалия (отворачивается).

Франц. Что за волнение любви. Сколько сладострастия в этих объятиях! Но справедливо ли осуждать человека за отвратительную наружность? И в самом гадком эзоповом теле[31]31
  В эзоповом теле. Эзоп, греческий баснописец (6 в. до Г. Хр.), был по преданию уродлив, но благороден и нежен душой.


[Закрыть]
может блистать великая и нежная душа, как рубин среди грязи. (Злобно улыбаясь). И на зараженных губах может цвесть любовь. Правда, если порок потрясает также и силу характера; если с целомудрием улетает и добродетель, как испаряется запах из поблекшей розы; если вместе с телом и дух становится калекой…

Амалия (весело вспрыгивает). А! Карл! теперь я узнаю тебя снова! Ты все тот! же – тот же! Все это ложь! Разве ты не знаешь, злодей, что в Карле это невозможно? (Франц стоит некоторое время погруженный в глубокое размышление, потом вдруг оборачивается в намерении уйти). Куда так скоро? Иль бежишь своего собственного стыда?

Франц (закрыв лицо руками). Оставь меня, Амалия! оставь меня! – дай литься, этим слезам! Жестокосердый отец! лучшего из сыновей своих предать на произвол нищеты и прильнувшего к нему порока! Оставь меня, Амалия! Я пойду я; паду к его ногам, буду молить, чтобы он меня, меня одного поразил своим проклятием, меня одного лишил наследства… меня… мою кровь… жизнь… все…

Амалия (падает ему на шею). Брат моего Карла! милый, дорогой Франц.

Франц. О, Амалия! как люблю я тебя! за эту непреклонную верность моему брату! Прости, что я осмелился так жестоко испытывать любовь твою. Как прекрасно, оправдала ты мои желания. Эти слезы, эти вздохи, это небесное негодование существуют также и для меня: наши души были всегда так согласны!

Амалия. О, нет, этого никогда не было!

Франц. Ах, они были всегда так гармонически согласны, что я думал – мы родились близнецами! И не будь этого наружного различия, где, конечно, бедный Франц ему во многом уступает[32]32
  Где, конечно, бедный Франц ему во многом уступает – неверно. В оригинале: «И не будь этого наружного различие, отчего, увы, проиграл-бы, конечно, Карл».


[Закрыть]
, нас бы десят раз на день принимали друг за друга. Ты – говорил я часто самому себе – ты весь Карл – его эхо, его образ и подобие!

Амалия (качает головою). Нет! нет! клянусь целомудренным светом небес – ни одного его нерва, ни одной искры его чувств!

Франц. Мы совершенно сходны по склонностям. Роза была его любимым цветком: какой цветок для меня лучше розы? Он страстно любил музыку: всезрящие звезды! будьте свидетелями – вы так часто в ночной тиши подслушивали меня за клавикордами, когда все вокруг меня спало мертвым сном. И как можешь ты еще сомневаться, Амалия, когда любовь у нас обоих сосредоточивалась на одном совершенстве? А если любовь одна и та же – могут ли не быть похожи её дети?

Амалия (смотрит на него с удивлением).

Франц. Был тихий, весенний вечер, последний перед его отъездом в Лейпциг, когда он меня провел в ту беседку, где вы часто сиживали в мечтах о любви. Долго мы молчали; наконец он схватил мою руку и тихо, со слезами сказал мне; «Я оставляю Амалию; не знаю почему, но у меня есть предчувствие, что навеки. Не покидай ее, брат! Будь ей другом – её Карлом, если Карл никогда не возвратится!» (Бросается перед ней на колени и с жаром целует ей руку). Никогда, никогда, никогда он не возвратится, и я дал ему священную клятву!

Амалия (отскакивая). Предатель, я ловлю тебя на словах! В той же самой беседке заклинал он меня никого не любить, если ему суждено умереть. Видишь ли, как безбожен, как отвратителен ты. Прочь с глаз моих!

Франц. Ты не знаешь меня, Амалия; ты совсем меня не знаешь!

Амалия. О, я тебя знаю! с этой минуты я тебя знаю – ты хотел быть похожим на него? Стал бы он перед тобой плакать обо мне? Скорей бы он написал мое имя на позорном столбе! Прочь с глаз моих!

Франц. Ты оскорбляешь меня!

Амалия. Поди прочь, говорю я. Ты украл у меня драгоценные минуты: да будут они вычтены из твоей жизни!

Франц. Ты ненавидишь меня!

Амалия. Я презираю тебя. Поди прочь!

Франц (топая ногами). Постой же! ты затрепещешь предо мною! Мне предпочитать нищего? (Уходит в бешенстве).

Амалия. Иди, низкий плут! Я теперь опять с моим Карлом. Нищий, говорит он? – стало-быть свет перевернулся! Нищие стали королями и короли нищими. Рубище, которое он носит, я не променяю на пурпур помазанников Божиих. Взгляд, которым он просит милостыню, должен быть царский взгляд, взгляд, уничтожающий величие, пышность, триумфы великих и сильных. Во прах ничтожное украшение! (Срывает с шеи жемчуг). Носите вы – золото, серебро и драгоценные камни – вы, сильные и великие, пресыщайтесь за роскошными столами! покойте члены свои на мягком ложе сладострастия! Карл! Карл! без них я достойна тебя! (Уходит).

Второе действие

Первая сцена

Франц фон-Моор сидит, задумавшись, в своей комнате.


Как это долго тянется: доктор подает надежду… Жизнь этого старика – сущая вечность! А для меня бы открылась ровная, свободная дорога, если бы не этот несносный, живучий кусок мяса, который, как подземная собака в волшебной сказке, заграждает мне вход к сокровищам.

Не склониться же моим планам под железным игом механизма? Моему парящему духу не приковать же себя к улиткоподобному ходу материи? Задуть огонь, который и без того чуть тлеет на выгоревшем масле – вот и все. И все-таки мне не хотелось бы самому это сделать – людей ради. Мне бы хотелось не убить его, но только пережить. Я хотел бы смастерить это. как искусный врач, но наоборот. Не загораживать дороги природе, а побуждать ее только идти скорее. Если мы можем в самом деле удлинять условия жизни, почему ж бы нам их и не укорачивать по мере надобности.

Философы и медики утверждают, что расположение духа дружно гармонирует с движением организма. Судорожные ощущения всякий раз сопровождаются расстройством механических отправлений: страсти подтачивают телесные силы, удрученный дух клонит к земле свою темницу – тело. Так как же бы?.. Как бы смерти прочистить дорогу к замку жизни? Духом разрушить тело? Да! оригинальная идея! только, как привести ее в исполнение? бесподобная идея! Думай, думай, Моор! Вот искусство; оно заслуживало бы иметь тебя своим изобретателем. Ведь довели же ядосмешение[33]33
  Ведь довели теперь ядосмешение и т. д. – Примечание Шиллера: «Говорят, одна женщина в Париже путем систематических опытов над ядовитыми порошками дошла до такого умения, что могла наперед определить с приблизительной точностью отдаленный день смерти. Позор нашим врачам, которых посрамила эта женщина в искусстве прогноза!» Полагают, что Шиллер имел в виду маркизу де Бренвилье.


[Закрыть]
до степени настоящей науки и путем опытов принудили природу определять свои границы, так что теперь можно за несколько лет вперед сосчитать биения сердца и сказать пульсу: до сих пор – и не дальше. Как же тут не испытать своих крыльев?

Но каким образом приступить к делу, чтоб уничтожить сладкое мирное согласие души с телом? Какой род ощущений изберу я? Какой наиболее угрожает тонкому цвету жизни? Гнев? – этот жадный волк слишком скоро нажирается до-сыта; забота? – этот червь точит слишком медленно; горе? – этот аспид ползет так лениво; страх? – надежда не даст ему разыграться. Как? и это уж все палачи человечества? Ужели так беден арсенал смерти? (Задумывается). Как же бы?.. Что же бы?… Нет! А! (Вскакивая). – Чего не в состоянии сделать испуг? Что ум, религия против ледяных объятий этого гиганта? Но все же… ну, если он устоит и против этой бури? Ну, если?.. О, тогда идите на помощь ко мне – сожаление, и ты, раскаяние, адская Эвменида, смертоносная змея, изрыгающая свою пищу, чтоб снова пожирать ее, вы, вечно разрушающие и снова создающие свой яд, и ты – вопиющее самообвинение, ты, опустошающее свое жилище и терзающее свою собственную мать. Идите и вы ко мне на помощь, вы, благодетельные грации – прошедшее с кроткой улыбкой, и ты, с своим переполненным рогом изобилия, цветущая будущность! Кажите ему в вашем зеркале радости неба и окрыленной ногой бегите его алчных объятий. Так стану я наносить удар за ударом, бурю за бурей на его слабую жизнь, пока не налетит! войско фурий, называемых отчаянием. Победа! план готов – трудный, искусный, какого еще не бывало; но надежный, верный, потому что (насмешливо) нож хирурга! не найдет следа ни ран, ни острого яда. (Решительно). И так начнем! (Герман входить). А! Deus ex machina[34]34
  Deus ex machina. Буквально: бог с машины; так говорят о неожиданной развязке, намекая на исход древней трагедии (особенно у Еврипида), где запутаннейшие отношения разрешались божеством, неожиданно спускавшимся на сцену при помощи особого механизма.


[Закрыть]
! Герман!

Герман. К вашим услугам!!

Франц (подает ему руку). И ты их оказываешь не неблагодарному.

Герман. Знаю на опыте.

Франц. И скоро получишь более. Мне надо поговорить с тобой, Герман.

Герман. Слушаю тысячью ушами.

Франц. Я знаю тебя, ты решительный малый, солдатское сердце: что на душе, то и на языке. Мой отец насолил тебе,

Герман. Чорт побери меня, если я это забуду!

Франц. Вот это слова мужчины! Месть прилична груди мужа. Ты нравишься мне, Герман. Возьми этот кошелек. Он был бы тяжелее, будь я здесь господином.

Герман. Это мое всегдашнее желание;! благодарю вас.

Франц. В самом деле, Герман? Ты точно желаешь, чтоб я был господином? Но у моего отца львиные силы; к тому ж я младший сын.

Герман. Я бы желал, чтоб вы были старшим сыном, а ваш отец слаб, как чахоточная девушка.

Франц. О! как награждал бы тебя тогда этот старший сын, как бы старался вывесть тебя на свет Божий из этой неблагодарной пыли, которая так мало идет к твоей душе и благородству! Тогда бы ты ходил у меня облитый золотом, ездил бы четверней по улицам – право бы ездил! Но я и позабыл, о чем хотел поговорить с тобою. Ты еще помнишь фрейлейн фон-Эдельрейх, Герман?

Герман. Гром и молния! о чем напоминаете вы мне!

Франц. Мой брат подбрил ее у тебя.

Германь. И будет каяться в этом!

Франц. Она тебя оставила с носом, а он чуть ли не сбросил тебя с лестницы.

Герман. Он полетит у меня за это в ад.

Франц. Он говорил, что все шепчут друг другу на-ухо, будто твой отец не может взглянуть на тебя без того, чтоб не рвать волос на голове и не сказать со вздохом: Господи! прости мя многогрешного!

Герман (дико). Смерть над! да замолчите ли вы!

Франц. Он советовал тебе продать дворянскую грамоту с аукциона и починить на это чулки.

Герман. Ад и черти! я ему выцарапаю глаза.

Франц. Что? ты сердишься?ты никак на него сердишься? Что ж ты с него возьмешь? Что может сделать крыса льву? Твой гнев только увеличит его торжество, тебе ничего более не остается, как щелкать зубами и вымещать свое бешенство на черством хлебе.

Герман (топает ногами). Я его в пыль изотру.

Франц (треплет ею по плечу). Герман, ты благородный человек. И нетерпи поругания. Ты не должен уступать ему девушку – нет, ни за что на свете, Герман! Гром и молния! я бы на все пошел, будь я на твоем месте.

Герман. Не успокоюсь до тех пор, пока и тот и другой не сойдут в могилу.!

Франц. Не горячись, Герман! Подойди поближе… Амалия будет твоею.

Герман. Будет моею! на зло всем – будет моею!

Франц. Ты получишь ее, говорю я! и еще из моих рук. Подойди поближе, говорю я! Ты, может быть, еще не знаешь, что Карл все равно, что лишен наследства?

Герман (приближаясь к нему). Что вы говорите! в первый раз слышу.

Франц. Не волнуйся и слушай далее – в другой раз расскажу тебе подробнее. Да, говорю тебе, уж скоро год, как отец выгнал его из дома. Но старик уже сожалеет о необдуманном поступке, который (со смехом), можешь быть уверен, он сделал не по своей воле. К тому же и эта Эдельрейх надоедаеть ему: день-деньской жалобами и упреками. Рано или поздно, а он начнет искать его на всех концах света и – прощай Герман, когда отыщет. Тогда – отворяй ему смиренно карету, когда он поедет с ней; к венцу.

Герман. Я его удавлю у алтаря.

Франц. Отец передаст ему тогда правление, а сам будет жить на покое в своих замках. И вот гордый, ветреный повеса станет нашим владыкою, станет смеяться над своими врагами и завистниками – и я, хотевший сделать из тебя, великого человека, я сам, Герман, буду, низко кланяясь у его дверей…

Герман (с жаром). Нет, не будь я Герман – с вами этого не случится! Если хоть одна искра ума еще тлеет в моей! голове – с вами этого не случится!

Франц. Уж не ты ли помешаешь? И ты, мой милый Герман, попробуешь бича его; он наплюет тебе в глаза, когда ты встретишься с ним на улице, и горе тебе, если ты только пожмешь плечами и скривишь рот. Вот что будет тогда с твоим сватаньем к Амалии, с твоими планами, с твоею будущностью.

Герман. Научите меня, что мне делать?

Франц. Слушай же, Герман! видишь, какое горячее участие принимаю я в судьбе твоей! Ступай – переоденься, чтоб тебя никто не узнал; явись к старику, скажи, что ты прямо из Богемии, был вместе с братом моим в прагской битве[35]35
  В прагской битве – 6-го мая 1757 года, где пал фельдмаршал граф Шверин.


[Закрыть]
и видел, как он отдал душу Богу.

Герман. Но поверят ли мне?

Франц. Это уж моя забота! Возьми этот пакет: тут подробная инструкция и, сверх того, разные документы, которые убедят, пожалуй, само сомнение. Теперь выходи от меня осторожнее, чтоб кто тебя не увидел. Перелезь чрез калитку на заднем дворе, а оттуда по садовой стене. Что же касается исхода этой трагикомедии, то предоставь это мне!

Герман. И она совершится. Да здравствует новый граф Франциск фон-Моор!

Франц (треплет его по щеке). Хитрец! Видишь ли, таким образом, мы достигнем всех целей разом и скоро. Амалия его позабудет, а старик припишет смерть сына себе и – захворает. Полуразрушенному зданию не нужно землетрясения, чтоб развалиться, Он не переживет этой вести – и тогда я его единственный наследник. Амалия же, оставшись без защиты, сделается игрушкою моей воли. Остальное легко можешь себе представить. Одним словом, все совершится по нашему желанию, если только ты не откажешься от своего слова.

Герман. Что вы? (Скорее пуля полетит назад и завертится в сердце самого стрелка. Положитесь на меня. Увидите сами… Прощайте!

Франц (кричит ему вслед). Жатва твоя, любезный Герман! (Один). Когда вол свезет весь хлеб на гумно, ему дают одно сено. Скотницу тебе, а не Амалию! (Уходит).

Вторая сцена

Спальня старика Моора.

Старик Моор спит в креслах.

Амалия.


Амалия (проходя тихо на цыпочках). Он дремлет! (Останавливается перед ним). Как он прекрасен, величествен! – такими пишут святых. Нет, я не могу на тебя сердиться! Бедный старик, я не могу сердиться на тебя! Спи спокойно, радостно пробуждайся – пусть я одна буду страдать и плакать.

Ст. Моор (во сне). Сын мой! сын мой! сын мой!

Амалия (берет его за руку). Чу! чу! ему снится Карл.

Ст. Моор. Ты здесь? ты точно здесь? Ах, как ты похудел! Не смотри на меня так грустно: мне и без того горько!

Амалия (будит его). Проснитесь! Это только сон! Успокойтесь!

Ст. Моор (в просонках). Он не был здесь? Так я не жал ему руки? Жестокий Франц! ты и во сне хочешь отнять его у меня!

Амалия. Так вот оно что!

Ст. Моор (проснувшись). Где он? где я? Ты здесь, Амалия?

Амалия. Здоровы ли вы? Ваш сон был так сладок.

Ст. Моор. Мне снился сын. Зачем ты меня разбудила? Может быть, он простил бы меня.

Амалия. Ангелы не помнят зла! – он вас прощает. (Берет ею руку с чувством). Отец моего Карла, я прощаю тебя.

Ст. Моор. Нет, Амалия! эта смертная бледность на лице твоем обвиняет меня. Бедная! я лишил тебя всех радостей молодости! О, не проклинай меня!

Амалия (целуя его руку, с нежностью). Вас?

Ст. Моор. Знаешь ли ты этот портрет, Амалия?

Амалия. Карл!

Ст. Моор. Таким он был, когда ему минуло пятнадцать лет. Теперь он изменился. Огонь жжет мое сердце!.. Эта кротость стала негодованием, эта улыбка – отчаянием: не правда ли, Амалия? Ты писала с него этот портрет в день его рождения, в жасминной беседке. Ваша любовь так радовала меня.

Амалия (продолжая пристально смотреть на портрет). Нет! нет! это не он! Это не Карл! – здесь, здесь (указывая на сердце и на голову) совсем иначе, совсем другой… Бледным ли краскам выразить небесный огонь его пламенных глаз! Это такой земной портрет. Я исказила его черты.

Ст. Моор. Этот нежный, оживляющий взгляд… Будь он у моей постели, я бы жил в самой смерти – никогда бы не умер!

Амалия. Никогда, никогда бы не умерли! Это был бы скачек от одной мысли к другой – лучшей. Этот взор светил бы вам за гробом; этот взор вознес бы вас к звездам.

Ст. Моор. Тяжело, грустно! я умираю – и моего сына Карла нет здесь; меня положат в могилу – и он не поплачет на моей могиле. Как сладко быть убаюкану в сон смерти молитвою сына – это колыбельная песня.

Амалия (мечтая). Да, сладко, небесно сладко быть убаюканной в сон смерти пением любимого человека. Кто знает, может быть грезы и в могиле не оставляют нас! Вечный, бесконечный сон о Карле, пока не грянет труба воскресения (восторженно) – и тогда навек в его объятия!

(Молчание. Она садится к клавесину и играет).

 
Милый Гектор! не спеши в сраженье,
Где Ахиллов меч без сожаленья
Тень Патрокла жертвами дарит!
Кто ж малютку твоего наставят
Чтить Богов, копье и лук направить.
Если дикий Ксанф тебя умчит?
 

Ст. Моор. Что за чудная песня, Амалия! Ты должна петь мне ее перед моей смертью.

Амалия. Это прощание Андромахи с Гектором. Мы с Карлом часто певали ее под звуки лютни.

 
Милый друг, копье и щит скорее!
Там в кровавой сече веселее…
Эта длань отечество спасет.
Власть богов да будет над тобою!
Я погибну, но избавлю Трою.
Но с тобой Элизиум цветет.
 

Даниэль входит.


Данэль. Вас спрашивает какой-то! человек. Прикажете впустить его? Говорит, что пришел с важными вестями.

Ст. Моор. Мне в целом свете только одно важно… ты знаешь, Амалия? Если это несчастный, требующий моей помощи – он не уйдет от меня со вздохом. Амалия. Если это нищий, то пусти его поскорее. (Даниэль уходит).

Ст. Моор. Амалия! Амалия! пожалей меня!

Амалия (поет).

 
Смолкнет звук брони твоей, о, боги!
Меч твой праздно пролежит в чертоге,
И Приамов вымрет славный род.
Ты сойдешь в места, где день не блещет,
Где Коцит волною сонной плещет:
В Лете злой любовь твоя умрет.
Все мечты, желанья, помышленья
Потоплю я в ной без сожаленья,
Только не свою любовь;
Чу! дикарь опять уж под стенами!
Дай мне меч, простимся со слезами:
В Лете не умрет моя любовь!
 

Франц. Герман, переодетый. Даниэль.

Франц. Вот этот человек. Он говорит, что принес вам страшные вести. В состоянии ли вы их выслушать?

Ст. Моор. Для меня дорога одна весть. Подойди ближе, мой друг, и не щади меня. Подайте ему стакан вина.

Герман (изменив голос). Граф! не сердитесь на бедняка, если он, против воли, растерзает ваше сердце. Я чужеземец, но знаю очень хорошо, что вы отец Карла фон-Моора.

Ст. Моор. Почему ты знаешь это?

Герман. Я знал вашего сына.

Амалия (встревоженная). Он жив? жив? Ты знаешь его? Где он? где? (Хочет убежать из комнаты).

Ст. Моор. Ты знаешь моего сына?

Герман. Он учился в Лейпцигском университете, но вдруг куда-то исчез. Где он был и что делал – я не знаю. По его словам, он, с непокрытой головой и босиком, обошел всю Германию, вдоль и поперек, вымаливая подаянье у дверей и окон. Пять месяцев спустя, вспыхнула война между Пруссией и Австрией, и так как ему не на что было надеяться, то он и последовал за громом победоносных барабанов Фридриха в Богемию. «Позвольте мне», сказал он великому Шверину, «умереть смертью героя: у меня нет более отца.

Ст. Моор. Не смотри на меня, Амалия!

Герман. Ему поручили знамя – и он помчался за победоносным полетом прусаков. Мы были с ним случайно в одной и той же походной палатке. Много говорил он о своем престарелом отце, о лучших былых временах, о несбывшихся надеждах – и слезы выступили на глазах его.

Ст. Моор. О, замолчи!

Герман. Восемь дней спустя, началось жаркое прагское дело. Смею вас уверить, что сын ваш вел себя, как храбрый воин. Он делал чудеса в глазах всей армии. Пять полков сменилось около него – он стоял. Каленые ядра сыпались градом справа и слева – сын ваш стоял. Пуля раздробила ему правую руку, он взял знамя в левую и стоял.

Амалия (в восторге). Гектор, Гектор! Слышите ли? – он стоял.

Герман. Вечером, по окончании сражения, я отыскал его; он лежал, пораженный пулями. Левой рукою старался он унять текущую кровь; правую он зарыл в землю. „Брат!“ сказал он мне, „я слышал, будто наш генерал убит?“ – „Убит“, отвечал я: „а ты?“ – „Кто чувствует себя храбрым солдатом“, вскричал он, отняв руку от раны, „тот следуй за своим генералом, как я.“ И вслед затем его великая душа отлетела за героем.

Франц (грозно Герману). Да прилипнет твой проклятый язык к гортани! Разве ты за тем пришел сюда, чтобы уморить нашего отца? Батюшка! Амалия! батюшка!

Герман. Вот последняя воля моего покойного товарища: „Возьми эту саблю“, прохрипел он мне, „и отдай ее моему старику-отцу. Кровь его сына запеклась на ней; он отмщен – пусть его радуется. Скажи ему, что его проклятие заставило меня искать смерти, и что я умер в отчаянии!“ Последний вздох его был – Амалия.

Амалия (будто вдруг пробуждается от мертвого сна). Его последний вздох – Амалия!

Ст. Моор (с воплем рвет на себе волосы). Мое проклятие убило его! ввергло в отчаяние!

Франц (бегает взад и вперед по комнате). О! что вы сделали, батюшка? Мой Карл! мой брат.

Герман. Вот сабля и портрет, который он снял с груди своей. (Амалии). Он походит на вас, как две капли воды. „Это моему брату Францу!“ прошептал он. Что хотел он сказать этим – не знаю.

Франц (с удивлением). Мне – портрет Амалии? Мне… Карл… Амалия? – мне?

Амалия (в гневе подбегает к Герману). низкий подкупленный обманщик! (Пристально на нею смотрит).

Герман. Вы ошибаетесь, сударыня. Взгляните сами – не ваш ли это портрет? Вы же ему, может быть, и дали его.

Франц. Клянусь Богом, Амалия, это твой портрет!

Амалия (отдавая портрет). Мой, мой! О, Боже!

Ст. Моор (вскрикивает, раздирая себе лицо). Горе, горе мне! мое проклятие убило, ввергло его в отчаяние!

Франц. И он вспомнил обо мне в последний, тяжелый час кончины! Обо мне, ангельская душа! Когда уже веяло над ним черное знамя смерти, он вспомнил обо мне!

Ст. Моор (тихо бормоча). Мое проклятие убило его, ввергло в отчаяние!

Герман. Я не в силах более смотреть на ваше страдание! Прощайте, благородный граф! (Тихо Францу). К чему вы все это затеяли? (Хочет уйти).

Амалия (бежит за ним). Стой, стой! Его последнее слово?

Герман. Его последний вздох был – Амалия. (Уходит).

Амалия. Его последний вздох был – Амалия! Нет, ты не обманщик! Так это правда, правда! Он умер! умер! (Шатается и падает). Умер! Карл умер!

Франц. Что вижу я? Что это за надпись на сабле? кровью написано – о Амалия!

Амалия. Его рукой?

Франц. На яву ли я это вижу, или это сон? Посмотри, видишь кровавые буквы: „Франц, не оставляй моей Амалии!“ Посмотри! посмотри! а на другой стороне: „Амалия, твою клятву разрывает всесильная смерть!“ Видишь ли теперь, видишь ли? он писал это окостеневшею рукою, писал теплою кровью своего сердца, писал на страшном рубеже вечности. Его душа, готовая отлететь, остановилась, чтоб соединить Франца с Амалией.

Амалия. Отец небесный! Так это его рука! Он никогда не любил меня. (Поспешно уходит).

Франц (топая ногами). Все мое искусство бессильно перед этой упрямой головою.

Ст. Моор. Горе, горе мне! Не оставляй меня, Амалия! Франц, Франц, отдай мне моего сына!

Франц. А кто его проклял? кто довел его до смерти и отчаяния? О, это был ангел! чистая небесная душа! Проклятие на палачей его! Проклятие, проклятие на вашу голову!

Ст. Моор (ударяя себя кулаком в грудь и голову). Он был ангел! чистая, небесная душа! Проклятие, проклятие, гибель и проклятие на мою голову! Я, отец – убийца своего великого сына! Он любил меня до последней минуты; чтоб отмстить мне, пошел он на бой и на смерть! Чудовище! чудовище! (В бешенстве рвет на себе волосы).

Франц. Его уж нет: ваше оханье не поможет! (Злобно улыбаясь). Легче убить, чем воскресить. Ваши слезы не вызовут его из могилы.

Ст. Моор. Никогда, никогда, никогда не вызовут из могилы! Умер, погиб навеки! Но ты вырвал проклятие из моего сердца… ты… ты… Отдай мне моего сына!

Франц. Не раздражайте моего гнева. Я оставляю вас – смерти.

Ст. Моор. Чудовище! чудовище! отдай мне моего сына! (Вскакивает с кресла и хочет схватит Франца за горло, но тот с силою отталкивает его на прежнее место).

Франц. Старые кости!.. и вы смеете!.. умирайте! казнитесь!

Старик Моор. Тысячи проклятий да разразятся над тобою! ты из моих объятий украл моего сына! (В отчаянии мечется в креслах). Горе, горе мне! Отчаиваться и не умирать!.. Они бегут, оставляют меня умирающего… ангел-хранитель покинул меня! святые отступились от седовласого убийцы! Горе горе мне! Некому поддержать мою голову, разрешить томящуюся душу! Нет у меня ни сыновей, ни дочери, ни друга! никого – один оставлен… Горе, горе мне! Отчаиваться и не умирать!..

Амалия входит с заплаканными глазами.

Ст. Моор. Амалия, посланница неба! Ты пришла освободить мою душу?

Амалия (ласково). Вы потеряли редкого сына.

Ст. Моор. Убил, хотела ты сказать. Заклейменный этим знамением, предстану я перед престол Всевышнего.

Амалия. Утешься, злосчастный старик! Небесный Отец призвал его к Себе. Мы были бы слишком счастливы на этом свете… Там, там, над светилами, мы свидимся снова.

Ст. Моор. Свидимся, свидимся! Нет душа у меня разорвется, когда я, блаженный, увижу его в среде блаженных. Среди неба на меня повеют ужасы ада. В созерцании бесконечного меня растерзает воспоминание: я убил своего сына!

Амалия. О, он одною улыбкой изгладит из вашего сердца горькие воспоминания! Будьте веселы, милый батюшка: мне так весело. Разве он не пропел невидимым силам на арфе серафимов имя Амалии, и невидимые силы не пролепетали его тихо за ним? Его последний вздох был – Амалия! Не будет ли и первый крик восторга также – Амалия?

Ст. Моор. Небесное утешение изливается из уст твоих. Он улыбнется мне, говоришь ты? простит мне? Будь при мне, возлюбленная моего Карла, и в час моей смерти.

Амалия. Смерть для нас есть только полет в его объятия. Блого вам – я вам завидую. Зачем это тело не дряхло? эти волосы не седы? Горе юношеским силам! блого тебе, немощная старость; ты ближе к нему, ближе к моему Карлу!


Франц входит.


Ст. Моор. Подойди ко мне, сын мой! Прости мне за минутную жестокость! Тебе я все прощаю. Хочу умереть с миром.

Франц. Ну, наплакались ли вы о вашем сыне? Как видно, у вас только один.

Ст. Моор. У Иакова было двенадцать сыновей; но о своем Иосифе он проливал кровавые слезы.

Франц. Гм!

Ст. Моор. Возьми-ка Библию, Амалия, и прочти мне историю Иакова и Иосифа: она меня всегда трогала, хотя тогда я еще и не был Иаковом.

Амалия. Которую ж из них прочесть вам? (Берет Библию и перелистывает ее).

Ст. Mоор. Прочти мне о горести оставленного, когда он не нашел Иосифа между своими детьми, и тщетно ждал его в среде своих одиннадцати; и о его жалобных криках, когда он услышал, что его возлюбленный Иосиф отнят у него навеки.

Амалия (читает). „Вземше же ризу Иосифову, заклаша козлища от коз и помазаша ризу кровию. И послаша ризу пеструю и принесоша к отцу своему, и рекоша: сию обретохом, познай аще риза сына твоего есть, или ни. (внезапно уходит). И познаю и рече: риза сына есть: зверь лют снеде его, зверь восхити Иосифа“.

Ст. Моор (упадая на подушки). Зверь лют снеде его, зверь восхити Иосифа!

Амалия (читает далее). И растерза Иаков ризы своя, и возложи вретище на чресла своя и плакашеся сына своего дни многи. Собрашася же вси сынове его и дщери приидоша утешити его; и не хотяще утешитися глаголя: яко сниду к сыну моему, сетуя…»


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 | Следующая
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


Популярные книги за неделю


Рекомендации