Читать книгу "Хоккейное противостояние. Суперсерия игр Канада – СССР"

Сегодня умерла частичка каждого из нас. За годы работы я проиграл несколько трудных матчей, но никогда не думал, что могу так сильно переживать поражение в одной игре. Господи, как больно. Русские обыграли нас со счетом 7:3 и чуть не сделали из нас дураков. Парни, которые приехали учиться у нас, профессионалов, дали нам урок, который я, все наши игроки и, думаю, вся страна еще долго не забудут.

Не было ни одной минуты матча, когда они нас не переигрывали бы. Они кружили вокруг нас, а в конце вообще смеялись над нами. Это единственная эмоция, которую они проявили за весь вечер, за исключением того момента, когда Фил Эспозито ударил одного из них перчаткой по лицу. Русский только ухмыльнулся, как бы говоря Филу: «Посмотри на табло, придурок».

Честно говоря, находясь в номере отеля в Торонто через пять часов после нашего поражения, я могу сказать, что оно не было для меня полной неожиданностью. Я страшился его, хотя и не думал, что они смогут нас так опустить – 7:3. Я боялся, что на них свалится удача, что они будут держаться близко к воротам, а потом забьют случайный гол, шайба срикошетит или произойдет еще что-то подобное на последней минуте, когда мы уже не будем в силах что-либо изменить.

В глубине души я оценивал их шансы нас победить как один к пяти. Не думал, что их команда окажется лучше или игроки сильнее. Несмотря на то, что они легко победили, я до сих пор не знаю, лучше ли они нас. Следующие семь игр покажут.

Каждый тренер ненавидит быть безоговорочным фаворитом, каким была наша команда. Ты пытаешься защитить себя на случай непредвиденного. Тренер готовит свою команду к победе, но где-то в самых дальних уголках своего мозга он также готовится к поражению.

Мне всегда интересно, откуда возникают такие мысли. Думаю, это заложено в человеческой природе. Мне безразлично, кто тренер и насколько он самоуверен, но если он не полный идиот, то всегда будет бояться проиграть, каким бы великим не был.

Сначала я винил себя. «Это я все испортил!». Я повторял эту фразу все то время, пока после матча летел в Торонто. Но чем больше я думал, тем меньше был в этом уверен. И игроки не были виноваты. Нас просто смела прекрасная хоккейная команда.

Лучший способ представить игру в правильном ракурсе – проанализировать весь минувший день с самого начала.

На субботу с 12 до 12:30 мы запланировали легкую тренировку в «Форуме» для играющего состава. Остальные ушли обедать.

На тренировке царило хорошее настроение. Ребята раскрепостились и кайфовали. Выглядели они немного бодрее, чем обычно, а для тренера это признак того, что адреналин уже начал поступать в кровь, хотя до начала игры оставалось восемь часов.

После льда состоялось последнее собрание команды в раздевалке юниоров рядом с обычной раздевалкой «Канадиенс» – той, которую мы планировали использовать во время матча. Хотя мы уже обсуждали с парнями план на игру, я хотел еще раз пройтись по нему, чтобы исключить любые возникающие сомнения.

Основные элементы нашей игры заключались в следующем: (1) оказывать на русских как можно больше давления в атаке; (2) играть в точно такой же хоккей, в какой мы играем в НХЛ; (3) как можно чаще бросать по воротам с любого угла, поскольку их вратари средненькие; (4) действовать агрессивно, но только тогда, когда мы атакуем; (5) не вступать без нужды в драки.

Все игроки согласились с тем, что это правильный подход. Зачем нам выходить на игру с оборонительным настроем, если русские хотят показать нам – канадцам! – что они тоже могут играть в хоккей?

Причины, по которым мы разработали такой план, можно долго разбирать и анализировать. Мы хотели атаковать, потому что чувствовали, что если нам удастся стремительно прорываться и забить пару быстрых шайб, то русские запаникуют. Мы хотели играть в стиле НХЛ, потому что считали, что нет смысла вносить коррективы, которые могут заставить наших игроков терять время на раздумья. Мы стремились к тому, чтобы ребята делали то, что им привычно.

Мы хотели делать много бросков, даже с острых углов, потому что считали, что их вратарь занервничает и может пропустить несколько легких шайб. Единственное, чего мы не хотели, – лезть на рожон, хотя и стремились к максимальной напористости.

Наконец, мы ни в коем случае не должны были вступать в драки, потому что не хотели удалений. При этом я более всего предостерегал игроков от спровоцированных драк. Сам видел, как это происходит на международных соревнованиях: европеец провоцирует канадца на драку, а потом испаряется. Канадца удаляют, и его команда вынуждена следующие десять минут играть в меньшинстве. Я предупредил ребят, что их будут провоцировать чаще, чем бывает в НХЛ, и они обещали, что не будут реагировать.

Значительная часть нашего обсуждения в тот день также была посвящена игре в большинстве и тому, что мы будем делать, когда окажемся в меньшинстве. При игре в большинстве я попросил как можно чаще бросать по воротам с точки вбрасывания, потому что в Европе с этой точки вообще не бьют, и я считал, что их вратарю такие шайбы не взять. Я также сказал игрокам, чтобы они бросали в верхнюю часть ворот, так как полагал, что это слабая сторона игры их голкиперов. Мы определили тех, кто будет выходить в меньшинстве, и решили, что попытаемся тормозить русских в их зоне, не давая им раскатываться. Мы не хотели давать им шанс начинать их великую игру в пас. Нашей целью была дезорганизация игры русских в их зоне.

В конце собрания я попросил игроков высказать свои предложения. Мы делали так на всех тренировках. Мы хотели, чтобы игроки высказывались и чувствовали себя такой же важной составляющей серии, как и все остальные, включая тренера. Но все их замечания были общими: надо много бросать, много попадать и т. д.

Я уходил с собрания в исключительно хорошем настроении. Несмотря на то, что где-то в глубине души еще оставалось ноющее сомнение, я чувствовал, что если мы сыграем просто на своем уровне, то российская команда никак не сможет нас обыграть. Это чувство не покидало меня на протяжении всего дня, и я знаю, что игроки чувствовали то же самое.

Парни провели обычный предматчевый день. Большинство из них немного прошлись рядом с отелем. Позже все попытались вздремнуть, но, скорее, просто прилегли.

Примерно за 90 минут до начала игры в «Форум» стали стекаться сотрудники различных служб. Я подождал еще немного, прежде чем отправиться на каток. Я так делаю специально. Не люблю приходить на арену больше чем за час до игры и подолгу болтаться в раздевалке.

Когда я вошел в раздевалку, то сразу почувствовал волнение игроков. Им отчаянно хотелось поскорее выйти на лед и показать всем, насколько хорошо они играют. Несмотря на то, что парни тренировались всего 17 дней, были из разных команд и не так долго играли вместе, все были уверены, что их мастерство способно компенсировать все, с чем они столкнутся в этот вечер. Для них это было волнующее событие. И для меня тоже.

Я словил себя на том, что начал потеть, хотя обычно это происходит со мной уже после начала игры. В тот момент я подумал: «Почему я так нервничаю?» И я понял, что просто не знаю, насколько хороша эта русская команда и чего от нее ожидать.

Я был таким же, как мои игроки. Я хотел, чтобы игра началась прямо сейчас. Просто увидеть русских в действии в течение пяти минут – и тогда я буду знать, настолько мы лучше них и можем ли мы их победить, как бы мы ни играли.

Честно говоря, в этот момент я начал немного беспокоиться. Я знал, что мы не в такой хорошей физической форме, как они, и у меня было предчувствие, что, возможно… возможно… мы не так хороши, как я думал. Именно тогда, примерно за 50 минут до начала матча, я по-настоящему испугался поражения.

Первое, что я сделал перед тем как зайти в раздевалку, – переговорил с нашими врачами и тренерами. Если вы когда-нибудь работали тренером в любом виде спорта, то знаете, что всегда испытываешь тревогу, когда приходишь в раздевалку в день игры. Всегда есть вероятность, что кто-то заболеет в последний момент – вирус, какой-нибудь грипп, несчастный случай…

Но все было в порядке, и я ненадолго зашел в раздевалку, чтобы проверить игроков и показать, что я здесь. «Просто убедитесь, что вы морально готовы, – сказал я им. – Начинается то, чего мы ждали, и я знаю, что вы готовы к выполнению задачи».

Мое первое до игры появление перед игроками всегда короткое. Я лишь пытаюсь подбодрить их, а затем ухожу. Не хочу, чтобы они видели меня снова раньше, чем за десять минут до начала игры. Думаю, худшее, что может сделать тренер, – ходить по раздевалке и разговаривать с игроками. Потому что когда соберешься встать посередине раздевалки, чтобы сказать парням, чего от них ждешь, говорить уже будет не о чем. Вам так и не удастся придать игрокам некий дополнительный импульс.

Обычно я захожу в тренерскую и остаюсь там. Но сегодня мне очень хотелось посмотреть на лед, и я пошел к катку. Лед был свежим и быстрым. После тренировки обеих команд его залили. В Торонто мы тренировались на медленном льду, поэтому я чувствовал, что хороший лед ребят порадует. Каждому игроку нравится думать, что он по нему летит.

В «Форуме» было очень жарко, хотя зрителей на трибунах пока было не много. «Как же жарко будет, когда сюда войдут 18 тысяч человек?» – задался я вопросом. От жары мы пострадаем больше, чем русские, подумал я.

Когда толпа начала заполнять трибуны, я пошел обратно к раздевалке, но мне все еще не хотелось заходить внутрь. Я немного постоял снаружи, фанаты были приветливы, брали автографы и желали мне всего хорошего. Вскоре стало слишком людно, и я вошел в небольшую тренерскую и присоединился к Джону Фергюсону, чтобы в последний раз обсудить план игры.

«Не забывай, что ты можешь ввести Пита Маховлича, если мы будем играть в большинстве, и Лапуэнта тоже», – напомнил мне Фергюсон, когда мы перепроверяли друг друга в отношении нашей стратегии.

Я сказал Ферги, чтобы он как можно больше наблюдал за русскими. Он будет сидеть прямо за скамейкой запасных, и у него будет другая перспектива, чем у меня. Тогда как я буду все время следить за шайбой и за нашими игроками и не смогу уловить все, что делают русские.

Я попросил Фергюсона, чтобы он особенно внимательно следил за тем, какие новые приемы могут использовать русские при игре в большинстве и меньшинстве. Наш разговор продолжался минут 20, и по тому, как мы улыбались друг другу, можно было судить, что мы полностью удовлетворены своими планами и нашим взаимопониманием.

Я думал, что следующие 15 минут проведу один на один с собственными мыслями, пытаясь понять, что именно хочу сказать игрокам, не получилось. Пришел судья-регистратор узнать наш состав, а мне, понятно, не терпелось увидеть состав русских. Мы хотели начать игру со звена Эллис – Кларк – Хендерсон. Это была наша самая быстрая тройка, и к тому же мы хотели, чтобы они вышли против лучшего российского звена – тройки, где играл Харламов.

«Они не захотели дать мне состав, – сказал судья. – Я попросил их, но они сказали мне, чтобы я пошел к вам и сначала получил ваш состав».

Я насторожился. Не было никаких сомнений в том, что мы – команда хозяев, а хозяева всегда выставляют свой состав во вторую очередь. Это была очередная хитрость. Русские знали, что им нужно, в этом не было никаких сомнений.

Во время наших переговоров они заявили, что хотят, чтобы команда «хозяев» чередовалась в каждой игре. Но я им ответил: «Послушайте, я ни за что не позволю гостевой команде быть хозяевами в канадском городе». И в итоге они согласились с тем, что мы будем домашней командой в четырех играх в Канаде, а они – во всех играх в России.

Скажу вам, что судья-регистратор был немного шокирован, когда я отправил его в раздевалку к русским. Он действительно получил от них состав, но для этого пришлось изрядно попотеть. Он не очень понял, что к чему, но, главное, выяснилось, что звено с Харламовым матч не начнет. Это все, что мы хотели знать.

Мы заменили звено Кларка на звено Эспозито. Таким образом, мы все еще могли выставить звено Кларка против Харламова, что и было нашей главной целью при подборе составов.

Мы на самом деле мало что знали о русских, кроме как о нескольких игроках. Они, конечно, знали о нас гораздо больше. Два их тренера сидели на трибунах и следили за всем, что мы делали в течение последних двух недель, делая столько записей, что хватило бы на энциклопедию. Когда они проделали эту штуку с судьей-регистратором, я понял, что они задумали. Им хотелось сначала посмотреть, кто от нас будет, чтобы выставить свой подходящий состав.

Все это меня не беспокоило, потому что другая половина меня твердила: «Слушай, какая разница? Пусть лучше они следят за нами. Мы не должны подстраиваться под них». Я просто не хотел, чтобы им сходило с рук что-то, что могло бы натолкнуть их на мысль, что им может сойти с рук все что угодно.

Наша команда отлично провела разминку. В разгар возни с составом я успевал посмотреть на то, что наши ребята делают на льду. Не хотел, чтобы они бросали мимо Кена Драйдена вместо того, чтобы дать ему поработать. Цель разминки – подготовить вратаря к броскам по любой зоне ворот. Он должен чувствовать шайбу. Но в НХЛ, да и в других видах хоккея, особенно в детском, ребята несутся к воротам и бросают мимо. Вместо того, чтобы наносить удары, которые помогут вратарю подготовиться к матчу.

Драйден подготовился. Наши игроки это почувствовали. Когда все вернулись в раздевалку, было много шума. «Давайте все время забивать!», «Бросайте чаще!» и подобные выкрики отскакивали от стен в течение трех-четырех минут.

Это часть хоккея – как групповая терапия. Игроки таким образом настраивают себя. Я часто думал, что, наверное, именно поэтому индейцы, идя в бой, издавали боевой клич – как знак того, что они все вместе участвуют в сражении.

Но еще через пару минут в раздевалке воцарилась тишина. Все игроки принялись приводить в порядок игровую амуницию. А когда увидели меня в центре комнаты, тишина стала абсолютной. Это было жутковато. Иногда в таких случаях у меня возникает ощущение, что первая пара слов застрянет в горле, и ты почувствуешь себя глупо.

Я очень коротко повторил, в чем заключается наша предматчевая стратегия. «Не забывайте: мы хотим играть в агрессивный хоккей, но давайте не будем допускать глупых удалений, – сказал я. – И все время бросайте по воротам».

А после мгновенной паузы продолжил: «Но больше всего я хочу, чтобы вы помнили: мы будем играть за Канаду. Мы будем играть ради канадцев, ради хоккея и того, что он значит для этой страны. И самое главное: мы будем играть за себя и свою репутацию. Я хочу, чтобы вы подумали о том, как тяжело вы работали последние недели и чем пожертвовали, чтобы быть здесь. Мы ставим свою репутацию на всемирное обозрение. И я хочу, чтобы все награды, связанные с победой в этой игре и серии, достались вам. Вы это заслужили».

Я чувствовал, что они в слишком возбужденном состоянии, и не хотел, чтобы градус эмоций еще повышался. Когда я закончил, игрокам уже нечего было сказать.

Но тут Пит Маховлич, главный крикун команды, издал победный вопль. Это вызвало оживление. Все встали, принялись надевать перчатки и брать клюшки, и тут я решил обойти раздевалку, чтобы пообщаться с каждым из игроков по отдельности.

Я говорил каждому из них: «Удачи! Надеюсь, ты выступишь как можно лучше!» – и отчетливо видел, насколько сильно эти парни, которых, по идее, ничего, кроме денег, не волнует, переживают за предстоящий матч.

Такого чувства я никогда не испытывал ни с одной командой. Это не было похоже на игры Кубка Стэнли, где главное – деньги на кону. Чувство, которые парни испытывали, было категорически иным: «Я горд, что играю за почтальона, за молочника, вообще за всех канадцев в мире. За тех, кто когда-либо надевал коньки, мечтая о том, чтобы стать лучшими».

Такая реакция была для меня полной неожиданностью. Я всегда считал: для того чтобы у группы игроков появился командный дух, надо сначала вместе что-то пережить. Они должны победить, выиграть большую игру, когда на кону стоит их мужество, когда испытываются их смелость и способности.

Но сегодня такой командный дух царил перед началом матча по иной причине. Противник – СССР. Мы – Канада. Они новички, и мы не собираемся позволить им отнять у нас принадлежащее нам по праву.

Мне не терпелось выйти на лед. Наши ребята были полны сил. По пути к скамейке запасных я напомнил им, что предматчевая церемония будет длиться 25 минут. Если не приготовиться к этому, могут возникнуть проблемы с настроем на игру. А я не хотел, чтобы кто-то из них утратил настрой.

Наконец, после долгих ожиданий и гаданий, какой будет игра, наступило время битвы. И уже через тридцать секунд я почувствовал себя гением. Мы получили шайбу и повели ее прямо в зону русских. Иван Курнуайе выковырял ее из угла и отдал пас Фрэнку Маховличу. Фрэнк сделал бросок, Третьяк отбил шайбу, она подскочила, и Фил Эспозито с лету вогнал ее в сетку.

Бедлам. Так можно описать то, что творилось в эти мгновения в «Форуме». Стадион сходил с ума, и наша скамейка тоже. Я потерял самообладание и начал прыгать, как и игроки. Но столь же быстро взял себя в руки: «Эй, прошло всего 30 секунд. Нам еще 59 минут с лишним играть!»

Я никогда не видел, чтобы скамейка запасных так бурно реагировала на гол в первые полминуты. В последние полминуты – да, но не до этого.

Когда я окончательно пришел в себя и заставил ребят успокоиться, то решил поменять игравшее звено. Очень часто после такого гола у звена на льду наступает спад, и не успеешь оглянуться, как соперники отыгрываются.

И тут началось странное. Перед игрой я говорил всем, кто был готов меня слушать: «Дайте мне пять минут посмотреть на русских на льду, и я скажу вам, насколько они крутые».

Я ошибся. Мне понадобилось всего три минуты. В течение двух минут после гола Фила русские носились по льду, делая красивые передачи, принимая красивые пасы, выводя своих игроков на бросок, переигрывая нас в розыгрыше и делая все что угодно, но только не забрасывая шайбу в сетку.

Именно тогда я понял, что русские олицетворяют все то, чего я боялся.

Даже когда мы вышли вперед 2:0 на 7-й минуте после отличного гола Пола Хендерсона, я знал, что впереди нас ожидает мясорубка. Единственное, на что мы рассчитывали, – на удачные вбрасывания. Русские, как мы и предполагали, оказались в этом слабоваты.

Перед вторым голом Бобби Кларк, мастер выигрывать вбрасывания, сделал это в очередной раз и передал шайбу Хендерсону, который пробил мимо Третьяка.

«Не так уж он и хорош, – решил я. – Он плохо берет верховые броски, как и говорили».

И я подумал, что мы сможем выдержать и победить этих ребят, если будем хорошо бросать по воротам Третьяка, несмотря на то, что они контролируют шайбу и просачиваются сквозь нашу оборону.

Я просто не мог поверить, что русские так легко преодолевают нашу оборону. Но они это делали раз за разом и забили нам два гола до конца периода. Сначала был пас из-за наших ворот, и Зимин забросил первую ответную шайбу. А затем, находясь в меньшинстве, они забили гол с ближней дистанции, что у них, как выяснилось, получается очень хорошо. Русские ушли в атаку двое против одного, причем один из них – Петров – устремился за шайбой, как баскетболист за отскоком мяча. И забил.

Наши ребята подставлялись русским, потеряв самообладание. Мы метались по всему льду, потому что хотели доказать болельщикам и русским, что мы превосходим их не только в меткости, но и в напористости.

Тем самым, бегая за русскими, когда в этом не было необходимости, мы становились для них просто идеальными соперниками. Мы из кожи вон лезли, навязывая силовое давление. Левые нападающие оказывались на правом фланге, пытаясь кого-то поймать на силовой прием, а защитники делали то же самое в чужой зоне. Мы навязали сами себе схему игры, которая, если бы мы ее продолжали придерживаться, неизбежно привела бы нас к поражению.

В перерывах между периодами я пытался в раздевалке всех успокоить. «Хватит носиться по всей площадке, – говорил я. – Просто выполняйте свои функции и дайте другим играть на их позициях. Вам не нужно делать чужую работу. Прежде всего вы должны заниматься своим делом».

Как только я понял, что до них дошла эта мысль, то вернулся к вопросу о вбрасываниях. Это слабое место русских, и на этом я пытался сделать акцент, считая, что это может позволить забить еще один гол и дать нашим ребятам надежду, если кто-то из них начал ее терять.

Игроки сидели, обливаясь потом от жары. По их глазам было видно, что они понимают: русские очень сильно играют… настолько сильно, что нам не удается играть так, как мы хотели, надеясь их победить.

Лично я в этот момент был в недоумении по поводу русского стиля. Вроде бы все было так, как мы видели в кино, но игра шла столь стремительно, что я не успевал зафиксировать что-то важное, что действительно могло бы изменить ситуацию.

Единственное, что нас удивило в первом периоде – помимо высоких индивидуальных возможностей русских, – то, что они использовали более длинные передачи, чем мы предполагали. Из записей их игр и отчетов наших скаутов складывалось впечатление, что они играют исключительно короткими пасами. Но в первом периоде русские показали, что отлично владеют быстрым длинным пасом, раз за разом выводя вперед игрока из глубины своей зоны.

Я все еще не предпринимал попыток изменить игру нашей защиты, потому что был уверен: принятый в НХЛ стиль может принести успех. Если бы наши хоккеисты не отступили от основ игры и перестали носиться по всему полю, оставляя свои позиции, мы могли бы побить русских.

Еще одна из ошибок, которую мы попытались исправить, заключалась в том, что наши защитники, особенно Дон Оури и Род Силинг, бросались под шайбу, а русские, симулируя бросок, обходили их – и выходили на нашего вратаря.

Бобби Орр, сидевший на трибуне вместе с Эдди Джонстоном, видел, что происходит, и прибежал в раздевалку после первого периода. «Вы должны заставить ребят перестать падать перед шайбой. Русские обманывают их. Мы не можем так дальше играть», – потребовал очень взволнованный Бобби.

Перед игрой я попросил Эдди Джонстона проследить за ходом игры и сообщать мне обо всем важном. Эдди, хорошо разбирающийся в хоккее, подтвердил то, что мы с Джоном Фергюсоном уже знали: мы сами себя обыгрываем, не показывая надежного позиционного хоккея.

Второй период подтвердил то, о чем мы догадывались относительно Харламова. Он чертовски хороший хоккеист. Харламов забил два гола в этом периоде и обеспечил России преимущество – 4:2.

Его первый гол был просто великолепен. Он вошел в нашу зону один против Силинга и Оури. Когда он пересекал синюю линию, то опустил левое плечо, как будто собирался проскочить между ними. А когда Оури начал двигаться в его сторону, Харламов просто обошел его с внешней стороны, и «вынырнул» перед воротами, полностью контролируя ситуацию. Появившись перед Драйденом, он сделал движение, как будто собирался переложить шайбу для обводки, но тут же бросил справа в дальний от голкипера угол ворот.

Наши игроки были ошеломлены. Я посмотрел на скамейку запасных и увидел, что двое наших великих нападающих, Эспозито и Маховлич, смотрят друг на друга и молча пожимают плечами, как бы говоря: «Ты только посмотри на это!»

Знаете, я с трудом могу вспомнить, чтобы кто-то шел на двух защитников НХЛ, оставлял их в дураках и направлял шайбу в сетку. Такого просто не бывает.

К тому же Дон Оури – один из самых жестких игроков. Если ты пытаешься пройти его, он просто впечатывает тебя в борт, потому что у него хорошая скорость. Харламов же пронесся мимо Дона, и тот даже его не задел. Знаете, как нож между слоев торта. Все нам хотелось думать, что это просто случайная удача, что такое больше не повторится. По большому счету, мы еще не могли признаться сами себе, насколько великим был этот матч.

Почему-то после этого мы стали играть лучше. Русские снова забили, но мы показали свой лучший хоккей в этот вечер, хотя и закончили период с результатом 2:4.

В раздевалке перед третьим периодом я понял, что необходимо что-то менять, хотя и не очень хотелось. Звено Рателля было сильно потрепано. Оно было на льду во время двух из первых трех голов русских, и просто не попало в темп игры. У Оури тоже был не самый удачный матч. Поэтому я решил посадить его на скамейку запасных, заменить на Ги Лапуэнта и задействовать три звена вместо четырех.

Таким образом, о наших первоначальных планах пришлось забыть. Как я уже рассказывал, мы изначально хотели выставить против русских четыре звена, чтобы наши нападающие не выдохлись. Вместо этого из-за постоянного напряжения выдохлась наша защита. Лучше было выставить 6 защитников и три тройки нападения.

Я понимал, что из-за жары и того, что русские были в лучшей физической форме, требовать от наших игроков выходить в третьем периоде в дополнительных сменах было выше их возможностей. Поэтому предупредил игроков, чтобы они были осмотрительны и даже осторожны несмотря на то, что мы уступали две шайбы. Самое главное – не выключиться из игры в начале периода. Я не хотел, чтобы парни уходили в глухую защиту, но в то же время мы не могли продолжать играть с русскими в рулетку и позволять им вновь и вновь совершать прорывы втроем против двоих.

Третий период мы начали так же, как закончили второй: играли лучше. Ближе к десятой минуте Бобби Кларк забил, и счет стал 4:3. Наши ребята были вымотаны физически, но мысль о том, что мы отстаем всего на один гол, помогала нам играть достойно.

Через несколько минут я на мгновение решил, что мы сможем выдюжить. Курнуайе, получив отличный шанс, попал в штангу. Шайба отскочила в сторону, и… И в следующие 10 секунд игра была закончена. Русские подхватили шайбу и сделали бросок в сторону наших ворот. Разница была лишь в том, что их шайба оказалась в сетке.

Играть оставалось еще около четырех минут, но мы были полностью вымотаны. Сил уже не осталось. Русские почувствовали это и решили нас добить. В конце они забросили еще две шайбы в ворота Драйдена.

Русские сегодня забили на четыре шайбы больше, чем мы. И, возможно, это было вполне заслуженно.

Когда до конца игры оставалось пять секунд, я ушел со скамейки запасных в раздевалку. Мне нужна была пара лишних минут, чтобы собраться с мыслями и найти нужные слова. Чтобы смягчить боль, которая неминуемо придет во время разговора с игроками.

Они вошли сразу за мной, на ходу отбрасывая клюшки и снимая промокшие свитера.

В следующее мгновение в комнату влетел Эл Иглсон, президент Ассоциации игроков НХЛ. «Верните их на площадку, – крикнул он. – Русские все еще на льду и ждут, когда мы пожмем им руки. Выводите игроков».

Я бросился в раздевалку и быстро объяснил ребятам, что происходит. Все вскочили и начали натягивать на себя амуницию. Но когда мы уже выходили, то увидели, как последние русские покидают лед. Было слишком поздно.

Я был рассержен. Никто не сказал ни мне, ни игрокам, что мы должны были встретиться с русскими на льду после игры. Вообще это обычная международная практика, но мы только потом узнали, что на этот счет существовала договоренность с представителями Hockey Canada. Когда я спросил, как такое могло произойти, они ответили: «Ну, мы думали, что вы знаете». Эти люди много чего думают, но об этом мы поговорим в другой раз.

Мы знали, что нас заклеймят за проигрыш и проявленное неуважение к русским, хотя мы были совершенно не виноваты. Я сразу же принес извинения их руководителям и объяснил, что произошло. Но этот инцидент в сочетании с прессингом на послематчевой пресс-конференции не мог произойти в более неудачное время.

После матча наши игроки были крайне расстроены. Я хотел подойти к каждому и попытаться утешить, но у меня не было времени даже на несколько ободряющих слов. Я хотел сказать им, что вся эта серия не так уж и важна и что это просто игра в хоккей и не более того. Что мы не предатели, раз, отдав все силы, не сумели проявить тот истинный канадский уровень игры, который нам хотелось бы показать.

Все это парням пришлось переживать наедине с самими собой, потому что я уже был на пресс-конференции, где подчеркнул, насколько великолепны были наши соперники. Мне было нетрудно это сделать, ведь они действительно были великолепны. Русские собрали по кусочкам все лучшее, что было в мире хоккея, причем сделали это так, как прежде не удавалось никому.

Пообщаться с игроками удалось уже во время полета в Торонто. После взлета я перешел в их салон и задернул штору.

«Мы все сегодня проиграли, – сказал я. – Каждый тренер и каждый игрок приложили к этому руку – даже те, кто сегодня не одевался на матч. Мы должны это принять, потому что мы команда и у нас уже многое за плечами. Я не хочу, чтобы кто-то винил себя за то, что произошло. Мы – команда и в дни побед, и во время поражений. Это будет только так на протяжении всей серии игр».

Мои слова были обращены к тем игрокам, у которых сегодня не все получилось. Учитывая перспективы их участия в оставшихся семи матчах, я бы очень не хотел, чтобы кто-то потерял уверенность в своих силах.

Остаток полета прошел в молчании. Все устали. У меня болело все тело – как будто я сам играл. Вся одежда висела на мне мятым и влажным от пота мешком.

Когда мы наконец попали в отель, все, о чем я мечтал, – поскорее получить ключ от номера, принять душ и лечь спать. Но в лобби отеля я увидел в группе людей одного господина, который до этого убеждал меня, что способен мгновенно вылечить больное колено Бобби Орра. Поговаривали, что до этого он сумел помочь Джону Броди, защитнику команды «Сан-Франциско-49», у которого были проблемы с рукой.

«Гарри! – сказал он, – разреши мне применить мою лечебную программу на Орре – и я подготовлю его уже к следующей игре».

Нет, вы только подумайте! Видимо, он посчитал, что это именно то, что мне было нужно вместо рюмки перед сном.

«Дружок, – ответил я. – Возьми свою программу и засунь себе… причем подальше».

«О’кей, o’кей», – залепетал он, когда понял по моей реакции, что я могу помочь ему это сделать.

Потом я долго размышлял над тем, должен ли извиниться перед этим господином при следующей встрече, хотя мне этого очень не хотелось. К сегодняшнему дню я уже столько раз извинился, что мне этого хватит до конца жизни.