Читать книгу "Тройной одеколон. Стихи, проза, пьесы"

Сцена IV

Происходит сразу после предыдущей сцены в кабинете главного режиссера и художественного руководителя ТЮЗа Андрея Опанасовича.

Андрей Опанасович в мятом костюме, в несвежей рубашке. В начале сцены он один, курит у открытого окна и разговаривает с кем-то по мобильному телефону.

Андрей Опанасович: … Так, мабуть це відчай… Ні, я не здаюся, але нікому нічого непотрібно… Майже неможливо – в нас немає людей, які б взагалі розуміли щось у театрі та культурі… Якась художня самодіяльність чи психбольні, вибір небагатий… На Бога надія, на кого ж ще… (Стук в дверь, в кабинет после разрешения входит Виталий). Добрий день, юначе. Я слухаю вас. (В трубку) Я потім передзвоню, так… Так… Все добре.

Виталий: Здравствуйте. Меня зовут Виталий Заславский. Я хотел бы вам оставить свою пьесу. В стихах. Вдруг она вам понравится.

Андрей Опанасович: О, ось як… Це чудово!.. Яка гарна молодь в нас виростає! Сідайте! Сідайте ж, не соромтеся! Давайте сюда свою п'єсу, обов'язково прочитаю. Ви ж наш, місцевий автор?

Виталий: Да, я местный, работаю инженером в типографии.

Андрей Опанасович: Ось чого в нас завжди не вистачає – місцевого колориту, автентичності, автохтонності. Це так приємно, що молодь росте. Буде толк, буде ще свято! Да ви сідайте, роскажіть мені про себе.

Виталий присаживается

Андрей Опанасович: А ще краще… Ще краще – щось прочитайте мені з вашої п'єси.

Виталий: Что, прямо сейчас? Здесь?

Андрей Опанасович: Ну ви ж прийшли до мене прямо зараз? Чому ж не тут і не зараз?

Виталий: Пьеса на русском языке.

Андрей Опанасович: Ну то й що, що на російській мові? Вона що, заборонена, чи що? Це несуттєво. Прочитайте щось, будь ласка!

Виталий: Да, хорошо… Это центральный монолог главного героя…

Андрей Опанасович: Гаразд, давайте. Потім чаю поп'ємо, поспілкуємось.

Виталий (встает, читает, глядя в окно, но к финалу монолога раскрепощается):

Нет, не был со своим народом *ский.

Ни до, ни после не был он с народом.

Ни спереди. Ни сзади. Ни с тоски,

ни с полстакана и ни с бутербродом.

Возможно, я не с теми просто вместе

пил брудершафт. Возможно, я курить

ходил на самом интересном месте

и пропустил братания на смерть.

Мне не носить котурны Архимеда,

и в рясу не рядиться чернецов.

И никогда за дружеским обедом

грузинских не произносить тостов.

…Представьте, что на сумрачном вокзале

речном, наверно, очередь. И вы.

Ну, там – без записи. Харон. Признали?

Сереет мгла. Вы – голые. Совы

несется крик, пронзающий все души.

Да что там души? Кости ломит он.

А вам сказали – будто ждете душа.

Вот вы и ждете. Падает балкон

какой-то с неба (бред, но вы Россией

его зовите, если без – никак).

Кого-то – без просрочки грузят в мрак.

А кто-то был зеленый, стал же синий.

И посредине этой вашей… жизни…

– ну, в вашей очереди – всплеск. Занос.

Скажите ж мне: где, ради оптимизма,

национальный здесь вы видите вопрос?

И как? Каким конкретно шибболетом

вы отличить сумеете себя

от шведа? Немца? Или, скажем, Фета?

Каким прицелом метким наводя?

Андрей Опанасович (разочарованно): Ви, юначе, пішли не у той степ. Це не те, не те. Чи це в вас тільки конфлікт позначається так?

Виталий: Я же говорил, пьеса на русском языке.

Андрей Опанасович: Мова тут ні до чого. Там же в вас з цім героєм щось стається? Що він там потім – гине у стихах, чи ні? За німця Фета, чи що?

Виталий: Да, после того как…

Андрей Опанасович: Звісно, гине. Вам здається, що померти легко, а це – важка праця… Мені здається, що ви стали на фатальний, як для митця, шлях космополітизму. Там немає Богу, розумієте? Цей шлях нікуди не веде, це – прірва, а потрібен дім. Дім, розумієте, оселя. Рідна оселя. Не може бути оселі у метро. Оселю потрібно будувати, це теж праця. Ії можна робити тільки зі своїми, з рідними.

Виталий: Какая ж родина, когда…

Андрей Опанасович: То ж я вас спіймав. Розгадав вас. Ось ваша жахлива помилка! Живий ланцюг поколінь, рука, простягнута з кладовища до живих! Ось, що потрібно зараз! Сонце нації! (Андрей Опанасович жестикулирует).

Виталий: Эти руки затаскивают в могилу живых.

Андрей Опанасович: Ні! Ні! Це жива культура! Самобутня, автохтонна, жива! Це коріння, розумієте, коріння. Яке є, а іншого – немає. Це не питання вибору, немає ніякого вибору, є тільци це. Ви читали останні вірші Сергія Жадана?

Виталий: Да. Но он лицемерит, недоговаривает, переодевает сюжет в цыганщину, в Христа, играет в литературную политику, не говорит прямо. Он – лжец, лицемер, как и те, кто принялся внезапно писать на украинском или…

Андрей Опанасович (смеется): Уся культура облудна та ліцемірна, в цьому ії призначення!

Виталий: Мне не нужна обманная культура с кладбища.

Андрей Опанасович: Це в вас юнацький романтизм та максімалізм. Ви ще змінитесь. Не існує ніякої всесвітньої культури. Запам'ятайте мої слова, вони вас ще наздоженуть!

Сцена V

День спектакля. Начало спектакля «Боги» В. Хлебникова. На сцене полностью укрытые алым покрывалом артисты (все, кроме отсутствующего Эрота), лицом к зрительному залу. Из-под покрывала видны только головы артистов. Полная тьма, в которой слабый свет выхватывает мизансцену. Звучит, например, «Болеро» Равеля. Можно заменить музыку, но зрителю должно быть совершенно ясно, что характер музыки резко изменен по сравнению с репетицией.

Ункулункулу: Як зветься п'єса?

Хор артистов: What do you call the play?

Астарта: «Мишоловка». Чому така назва? Це фігурально. П'єса зображує вбивство, вчинене у Відні.

Хор артистов: The Mouse-trap. Marry, how? Tropically. This play is the image of a murder done in Vienna.

Венера: 3 вас добрий хор, принце.

Хор артистов: You are as good as a chorus, my lord.

Цинтекуатль: Я міг би говорити за вас і за вашого коханого, коли б мені бачити, як ті ляльки фліртують.

Хор артистов: I could interpret between you and your love, if I could see the puppets dallying.

Индра: Ви гострий, принце, гострий.

Хор артистов: You are keen, my lord, you are keen.

Тор: Вам довелось би постогнати, щоб затупити моє вістря.

Хор артистов: It would cost you a groaning to take off my edge.

Маа Эму: Що далі, то гірше.

Хор артистов: Still better, and worse.

Амур: Він труїть його в саду, щоб самому посісти трон. Ім'я герцога Гонзаго. Ця повість дійшла до нас, написана добірною італійською мовою. Зараз ви побачите, як убивця домагається кохання в Гонзагової дружини.

Хор артистов: He poisons him i’ the garden for’s estate. His name’s Gonzago: the story is extant, and writ in choice Italian: you shall see anon how the murderer gets the love of Gonzago’s wife.

Ункулункулу: Король встає.

Хор артистов: The king rises.

К этому моменту сцена уже освещена достаточно, актеры сбрасывают атласное покрывало, и, находясь в различных позах, устремляют руки в зал. Артисты одеты согласно ремаркам Хлебникова.

Хор артистов: Оленя ранили стрелой!

Музыка сменяется на «Весну священную», распахиваются двери центрального прохода, и по проходу двигается, напевая, девушка, одета только в тюль, изображающая Эрота. По центральному проходу бьет яркий театральный свет. Начинается Хлебников. Ясно слышен страшный звук недалекого взрыва, дребезжат стекла.

Эрот:

Юнчи, Энчи! Пигогаро!

Жури кики: синь сонэга,

апсь забира милючи!

Плянчь, пет, бек, пироизи! Жабури!

Амур (прилетает с пчелой на нитке – седом волосе из одежды Шанг-ти):

Синоана-цицириц!

Пичирики чилики. Эмзь, амзь умзь!

Вопли в зале: Взрыв! Терракт! Взрыв! Вальку убило! Вальку вбило!

В центральный проход, куда только что влетал Эрот, входит отряд милиции, сотрудники СБУ, раскланиваются перед публикой, собирают цветы, подготовленные клакой и т. д.

2014—2017

Двенадцать
Пьеса в трех действиях, десяти сценах

Действующие лица

Алексей, студент-поэт, подрабатывает в редакции еженедельной газеты написанием заметок о культурных новостях;

Олег Павлович, бизнесмен, владелец газеты;

Жора, газетный верстальщик, православный, 30-ти лет;

Федор Александрович, выпускающий редактор, 40-ка лет;

Ирина, жена Федора Александровича;

Аня, журналистка газеты;

Сотрудники газеты: первый, второй, третий, четвертый – до десяти;

Священник православного храма;

Хор солдат родины и активных граждан, полковник.

Действие I

Лето. Офисное помещение редакции газеты «Ваше знамя». Жалюзи закрывают солнечный свет, столы, компьютеры, столы, компьютеры. Слева – вход в кабинет владельца и директора, справа – выход в коридор.

Сцена I

Понедельник. Алексей, Жора и Федор Александрович молча работают: кто за компьютером, кто с бумагами, пока Алексей не начинает напевать.

Алексей: Нет, нет, все не так. Взятый напрокат тон, тон-тон-тон, напрокат, ак-ро-пат, взятый мятый полосатый конопатый тон завятый. Виньенья монтесумы сомненья враночерпий коллизиум элей толчание мрачей бвеольные власа, сезам откройся! Нет, я не могу, пустота внутри, никакие гаммы, никакие не помогут, ничего не связано, и я пуст.

Федор Александрович: Оставь свои мантры. Мало того, что ты мешаешь работать, ты еще и неправ по существу. Говоришь так, будто все остальные полны. Посмотри на людей: они работают, зарабатывают, у них нет времени на твою ерундистику. Писать надо окраиной зрения, полегче, полегче, а то ты слишком сосредоточен. Слова любят болтовню.

Алексей: Слова любят чекан.

Жора: Жизнь заткнет тебе рот, и вместо словесных гамм ты услышишь от себя совершенно неожиданные, но всем окружающим давно известные и понятные слова.

Федор Александрович: Типун тебе на язык.

Жора: С чего бы типун? Я говорю о молитве. Как прижмет его – тут уж будет не до поисков индивидуальности. Будет говорить, как все.

Федор Александрович (теоретизируя): Ну-ну, в чем-то Алексей все-таки прав. Скажем, при всем моем уважении к Валерии Новодворской, как к незаурядной личности, разговаривает она на языке передовиц газеты «Правда» и, тем самым, она – вместе с партийными лидерами своих политических оппонентов – очерчивает именно те границы значений, которые, как ей кажется, она стремится передвинуть, исправить или изменить на практике.

Входит Олег из своего кабинета. Потирает руки.

Олег: За дело, ребята, за дело, у нас новый проект. Ха-ха! Называется «За чистую монету!». Шутка юмора, каламбур, конечно. Ну-ка, Федор Александрович, давайте-ка… у нас бомбовый материал: запись майора Мельниченко. Ха-ха! Смотрите, к нам принесли запись на диктофоне, сделанную на совещании в мэрии, – это пэстня. Эти люди распоясались, и им давно пора дать по рукам. Нужно застенографировать весь разговор, посмотрим с вами – что в смысле текста там получается.

Федор Александрович: Когда это нужно обработать, Олег Павлович?

Олег: Сегодня. Сегодня, Федор Александрович. В следующий номер может пойти.

Олег выходит из офиса в противоположную дверь, Федор Александрович втыкает флешку в компьютер, надевает наушники и начинает прослушивать полученный файл.

Алексей: «Подсолнухи» Ван-Гога в вестибюле, «Мишки в лесу» Шишкина в кабинете, «Незнакомка» Крамского под стеклом на столе – все это ритм одного знакомого марша. Стройся рубить бабло.

Жора: А сэр Байрон что-то предлагает взамен?

Алексей: И то правда. Ничего не предлагаю. Молчу, как рыба в снегах. А ты-то, царствиетвоёнеотмирасего, как умудряешься и в церковь ходить, и нашу муть великую, гражданскую верстать?

Жора: Я просто понимаю границы человеческих возможностей. Да и газета – неплохая, ты просто в других еще не работал.

Алексей: Знаю, что неплохая, только вот чем она неплоха? Я думаю, вот что… Вот что я думаю: если бы наш хозяин вместо своих гражданских акций платил все налоги, он привнес бы больше гражданского мужества в этот лучший из миров. Вообрази. И если бы все борцы за нашу справедливость просто начали платить налоги вместо того, чтобы бороться за справедливость друг с другом, справедливость – в их понимании – была бы достигнута.

Федор Александрович (снимая наушники): Странная, элитарная идея. Ты сам хоть понимаешь весь ее авантюризм и утопичность?

Жора: Ай, ладно. Пусть теоретик лучше допишет свою заметку про выставку детских скульптур, мне через полчаса уходить, а кусок страницы пуст. Будь твоя идея реализована, вся страна осталась бы без работы, и ты бы сдох с голоду.

Алексей: Плевать я хотел на вашу страну лицемеров и клоунов, пусть она подыхает себе. Если ей повезет, то она будет гордиться тем, что я здесь жил. Я – сам себе страна, и у меня нет досуга любить навоз, на котором я произрастаю. Пусть он меня любит.

Федор Александрович: За такие речи тридцать лет назад ты бы получил тюрьму или психушку, сорок лет назад – лагеря, а семьдесят лет назад – тебя просто расстреляли бы. А ты говоришь – нет прошлого. В тебе говорит юношеский максимализм и писаревщина-наперекосяк, и, ей богу, было бы разумнее, если бы ты закончил свою заметку в номер: Георгий не успевает сверстать его.

Жора: А к черту его. Ну, просто невозможно сегодня работать с ним. Сам-то – молодец среди овец, молокосос. Пороху не нюхал, ни черта в жизни не достиг, не добился. Вот что, дружок – я на сегодня заканчиваю. Верстаешь ты не хуже моего, допишешь сам свой будущий шедевр, сам вставишь его в номер, сам сверстаешь, а я пошел домой. Даёте добро, Федор Александрович?

Федор Александрович: Даю добро. Алексей, Вы поняли, что от вас требуется? Действительно, с вами рядом трудно сосредоточиться на работе. Помните, Алексей, типография не терпит опозданий. Я тоже пошел на обед, буду к четырем. Сами, пожалуйста, выведите пленки, сформируйте пакет для передачи, раз вы всех нас задержали. Ключи у вас есть, будете уходить – заприте дверь.

Жора и Федор Александрович уходят, Алексей остается один.

Алексей: Давно, усталый раб, Аль-каиды66
  Запрещенная в РФ организация


[Закрыть] побег, замыслил я полёт, замыслил я побег.

Сцена II

Утро среды, день выпуска газеты. Та же обстановка. В офисе только Федор Александрович. Входит возмущенный Олег, размахивая газетой.

Олег: Что это?! Что это?!

Федор Александрович (читая протянутую газету): Наша газета начинает гражданскую кампанию «Спи спокойно, дорогой товарищ!»… Бред какой-то, господи… Мы прекрасно понимаем, в какое сложное положение себя ставим, но мы берем на себя обязательства прекратить… выплачивать зарплаты сотрудникам в конвертах, рассчитываться с поставщиками и покупателями неучтенными наличными деньгами, откупаться от проверяющих инстанций, о боже, боже… Речь не идет о выпуске флагов, флаерков, табличек, плакатов, наградных значков, шариковых ручек, трусов, маек, футболок и прочей рекламной продукции с надписью «Я плачу все налоги» … с последующей их продажей за необлагаемую налогами наличку на рынках… в киосках, в парламенте… и в государственной налоговой администрации. Кошмар, это же надо так ненавидеть свою страну, презирать свой народ, чтобы так юродствовать… Мы предлагаем всем людям доброй воли, чушь какая! какая добрая воля? какие люди? присоединяться к нашему ненасильственному движению, разорвать обет молчания вокруг наших черных касс, уфф…

Олег: К черту «уфф», я вас спрашиваю про то, как вы допустили это? Кто у нас выпускающий редактор, я спрашиваю вас?!

Федор Александрович: Олег Павлович… Успокойтесь… Это Алексей… Я действительно не досмотрел. Как же это?.. Но надо думать, что можно сделать сейчас с этим… Тираж уже пошел распространителям?

Олег: Пошел. А если бы и не пошел, как мы можем не выйти сегодня?! Вы понимаете, что подумают люди, что скажут конкуренты? А подписка? А затраты? Вы понимаете, чего нам стоит этот… ваша халатность? И это перед самыми выборами, у меня непогашенный кредит, что же делать?

Федор Александрович: Мы можем как-то обернуть это в свою пользу.

Олег: Издеваетесь надо мной? Я должен плясать под дудку..? (Звонок мобильного телефона Олега). Да. Да. А… Ну что ж, спасибо, Иван Петрович. Да, мы намерены эту акцию сделать всеукраинской… Ну, про черные кассы – это аллегория. Ха-ха, мы не имели в виду вашу черную кассу. Спасибо, спасибо за высокую оценку Иван Петрович. (Засовывает телефон в чехол на поясе). Это из мэрии. Еще подшучивает. Началось.

Федор Александрович: Мы должны обратить это в свою пользу, у нас нет другого выхода, Олег Павлович. Посмотрите внимательно текст: он может для большинства читателей сойти за чистую монету. Нужно думать, как оседлать эту неожиданную волну.

Звенит звонок мобильного телефона.

Олег: Цунами, вы хотели сказать? (Отвечает на звонок). Да, конечно. Нет, не первое апреля. Это принципиальная и гражданская позиция нашей газеты. Нет, это не смешно. Нет, это не пустые слова. В следующем номере выйдет план нашей работы, и заголовок будет покрупнее. (Кладет трубку). Черт побери, черт побери! Сегодня же нужно собирать всю редакцию.

Федор Александрович: Так ведь сегодня выходной, день выпуска.

Олег: В понедельник нужно было работать, чтобы в среду был выходной! Обзванивайте всех, немедленно обзванивайте.

Звонит мобильный телефон, Олег направляется к себе в кабинет.

Федор Александрович: И Алексея тоже вызванивать?

Олег: А вы, вы-то как думаете?! Алло! (Уходит к себе в кабинет, отвечая на очередной звонок).

Федор Александрович придвигает к себе городской телефон, собираясь звонить. Входит Алексей.

Алексей: Здравствуйте. Я пришел переговорить с Олегом Павловичем.

Федор Александрович: Здравствуй. Хорошо, что пришел. Сядь… Как хочешь. (После паузы). Умеешь ли ты что-то делать своими руками?

Алексей:?

Федор Александрович: Выпиливать лобзиком, например. Сажать картошку на дачах. Ну, не знаю, в мои пионерские годы ценилось умение выжигать кошечек на фанерных крышках из-под посылок родителей. Про плотничанье или работу сварщика не говорю. Умеешь?

Алексей: Вы полагаете, мне это пригодится? Сейчас? Если вы думаете, что я пришел извиняться, выслушивать саркастические нотации или что-то в этом роде, вы ошибаетесь. Сегодня вышел номер, и у меня есть планы. Если меня еще не уволили, то я пришел поговорить о них с Олегом.

Федор Александрович: Планы твои были бы весьма кстати позавчера, а сегодня это безумие скорее будет смахивать на издевку.

Алексей, не отвечая, направляется к дверям кабинета Олега.

Федор Александрович: Присядь, пожалуйста. Ты все равно в ближайший час не добьешься никаких результатов. Пока он сам не сообразит, что к чему, тебе нечего туда ходить.

В редакцию влетает Аня.

Аня: ЗдОрово, Федор Саныч! Вот так сюрприз! Вот это юмор! Потрясающая акция! Ну, вы молодцы!

В редакцию входит Жора.

Жора (Алексею): Допрыгался, дурак? Или еще не уверен, что допрыгался?

Аня:?

Федор Александрович: Это значит, Аня, что Алексей подложил нам свинью, подвел нас под монастырь, пустил под откос наш бронепоезд, подставил нас всех, выпустил этот материал, ни с кем не согласовывая.

Аня: Ну, да. Действительно. Мне показалось…

Федор Алексеевич начинает звонить сотрудникам. Жора ходит из угла в угол.

Алексей уводит Аню, что-то горячо ей объясняя.

Сцена III

Среда, то же офисное помещение спустя полтора часа. Все сотрудники редакции, человек десять, собрались на собрание, шумно ждут Олега. Все переговариваются, обсуждают «акцию», и не обращают внимания ни на Алексея, ни на звонящий время от времени городской телефон.

Первый сотрудник: Да не бурчите вы, Федор Александрович, уляжется все. Мы каждый год проводим по сто акций, выпускаем каждую неделю по сто липовых новостей, кто о них помнит спустя два дня? Мы, скажем, три месяца назад публично обвинили…

Второй сотрудник: А я бы не прочь получать полностью «белую» зарплату. Гражданское общество…

Третий сотрудник: И будешь декларировать свой левый заработок на продажах дипломных работ? И приработок на установке пиратских виндовз?

(Смеются.)

Второй сотрудник: Ну, если мне хотя бы на одном рабочем месте начнут платить столько, сколько я стою, да еще и по-белому, то зачем же мне тогда приработок?

Первый сотрудник: Никто ничего не начинает, никто ничего не способен закончить. Мы лишь туристы в мире этом.

Третий сотрудник: С просроченной визой.

Четвертый сотрудник (напевает): Strangers in the night: Something in your eyes was so inviting, Something in you smile was so exciting, Something in my heart…

Аня: Прекратите паясничать, пошляки.

Четвертый сотрудник (продолжая напевать на мотив «Strangers in the night»): Аничка, бросай! Своего поэта, Аничка, бросай! Своего дурошлёпа!

Жора (Федору Александровичу): Это все веселье до выборов. Потом прикрутят гайки и наведут «порядок».

Федор Александрович: Да, я согласен с вами – этот цинизм неглубок. У Алексея – глубже. Но посмотрите, как этот поверхностный цинизм глубоко въелся. Точнее – насколько разъедено пространство за его коркой, как будто ничего и нет, кроме корки. Люди просто не представляют себе других форм поведения, просто-таки стесняются своего сердца, стыдятся стыдиться…

Жора: Вы оправдываете его безответственное ребячество? Какое он имел право, скрывшись под чужим именем, под именем газеты, подводить людей под удар? И во имя чего? Во имя совпадения выдуманных им самим значений с тем, что он считает действительностью?

Входит из двери своего кабинета Олег, усаживается за центральный стол.

Олег: Выключите телефоны. Усаживайтесь. Всем известен повод, по которому мы экстренно собрались. У нас чрезвычайное происшествие, и нам следует согласовать редакционную, да что там говорить? – и общую организационную политику в отношении напечатанного материала… Мне уже звонили из прокуратуры и интересовались: следует ли понимать напечатанный материал так, что до сегодняшнего дня мы выплачивали зарплату в конвертах и откупались от налоговой администрации? Их интересовали фамилии, суммы. Ситуация крайне серьезная и чревата крупными… мало сказать – неприятностями. Поэтому. Прежде, чем сообщить вам, что мы будем делать, я бы хотел выслушать публичные гарантии инициатора этой провокации. (К Алексею). Что вы собираетесь делать после увольнения? И кому и что вы будете рассказывать?

Алексей: Разве за сегодняшнее утро не поступили десятки звонков и электронных писем, в которых читатели поддерживают газету в ее начинании?

Федор Александрович: Да, есть такие звонки и письма, но…

Алексей: Тираж уходит нарасхват и будет весь распродан, а разве не к успеху вы стремитесь? Разве следует выдумывать выход из ситуации, в которой требуются действия, а не «выход» и не «выдумыванья»? Конечно, выглядит этот материал смешно, но разве во мне или в газете источник этого комизма? Я предлагаю…

Олег: Ваши предложения меня не интересуют. Мне нужна публичная джентльменская гарантия, что после того, как вы через минуту в последний раз выйдете из этого помещения, никто из здесь присутствующих не будет рисковать больше, чем рискует по вашей вине уже сейчас.

Алексей: Я даю вам такую гарантию относительно всего, что мне известно о функционировании газеты. Но что касается меня самого…

Олег: Тогда до свидания. Всех остальных прошу остаться.

Алексей: Когда про вас я пел бы песню, меня б стошнило. Шелкопряд прядёт связь связей не надежней, чем вы свой саван ткёте, жалуясь на тип, покрой, фактуру шерсти, скорость челнока. Довольны вечно, вечно недовольны, вы восстановили связь времен, сгноив в себе до пустоты всё то, что рвало ее вечно. Вы и есть – свой саван, борцы и доходяги, дельцы и демократы, гамлеты овец, тираны тараканов, бандюки, юристы и интеллигенты, клошары и любители спиртного, вы – плантации клопов, матрацы смерти. Тонкости дистинкций вам помогают дохнуть втихаря: куда ж деваться? Так?! Куда ж деваться?! Вот вопрос, вот – мука, не правда ли? А! Состраданье – вот что удлиняет маршруты бедствий. Повязаны им все вы, а вражда – лишь следствие разрыва покрывал, откуда хлещет пивная пена гнусной пустоты. Функционирование разбито – вот в чем дело! Виновник ясен – сгинет пусть виновник, он на святое посягнуть посмел, на мерное дыханье покрывала, на комфорт отсутствия, на рябь в конце канала, на самоупоение собой, на психотерапию для здоровых, на наше негулянье под луной, на солнце не у нас над головами. Вы сыты пораженьями других? Они вас учат? Учат? Учат? Учат?

Алексей уходит. Аня, нервничая, собирает бумаги на столе и выходит следом за ним.

Первый сотрудник: Однако же, он в чем-то прав. Успех достигнут – зрители газеты читают телевизор и дают, дают нам деньги на рекламу, мы – в фаворе. Нельзя момент подобный упускать. Нельзя смолчать, когда такие деньги, такой барыш и слава на кону. Пусть игровой зачин у этого процесса не наш был, мы его – возьмем, углубим, сконцентрируем, направим, мы отшлифуем, форму придадим и выиграем то, что нам по праву сегодня…

Второй сотрудник: Вы с ума сошли. Вам хочется играть с прокуратурой? Вы мните покорителем стихий себя и нас?

Олег: Хватит! Размер смените у болезни этой! Опомнитесь, на прозу перейдя. Довольно пародировать советских плюгавых патетических калек, вы не от премии отказываетесь вовсе, и времена другие на дворе: газет мильоны, не одна, проснитесь. Тем более, что у меня – одна. На прозу все, на прозу все, на прозу!

Третий сотрудник: Какие варианты мы имеем? Опровержение давать смешно. Нелепо. И по-идиотски.

Четвертый сотрудник (напевает): Ever since that night we’ve been together. Lovers at first sight, in love forever. It turned out so right, For strangers in the night.

Олег: Я сам решение приму. Пока мы ограничимся молчаньем. Пусть люди нам звонят, коль это – чистая монета. Возьмем ее, но очень аккуратно. Нельзя не взять. И вот – уже солжём.

Все понемногу расходятся.

Федор Александрович (Олегу): Нет более истых строителей государства и страстных державников, нежели ниспровергатели государственных устоев и революционеры.

Олег: И наоборот. На нас, как на китах, покоен здравый смысл. Пусть здравый смысл хотя бы… Утрачен смысл существованья государства давно, не нами. И не нам его вернуть.

Федор Александрович: А был ли он? И стоит ли тужить? К тому ж, значенье власти неизменно.

Олег: Куда ж деваться? – правильный вопрос. Ответ неверный дан. Куда же мне деваться?

Жора: Хоть дело не мое, я все же вставлю: следует стерпеть. Без резких заявлений спустить едва початое на «нет». Что проку от того, что вызывает смех абсурдное, но верное сужденье: когда все граждане страны начнут платить в стране, страны не станет. Это очевидно. Граждан тех – не станет. Исчезнет всё, что строили отцы, кого бы мы отцами ни назвали. Налоги созданы, увы, не для того, чтоб их платили все. Пусть самые трусливые заплатят. Остальные – пусть боятся бога. Или – пусть тоже платят, но уже друг другу. Выждать нужно здесь, определиться – кому платить. Прилив уйдет, осмотрим побережье: какие кости выкинет господь?