Читать книгу "Тройной одеколон. Стихи, проза, пьесы"

Действие II

Всё действие происходит вечером того же дня, что и действие I.

Сцена I

В съемной квартире Алексея. Чужая, небогатая мебель: диван, письменный стол с компьютером на нем, четыре стула – принимать гостей, окна задернуты старыми тюлевыми занавесками, балкон открыт, на подоконнике – кактусы. Душный ветер время от времени покачивает синий абажур с желтой бахромой над комнатой.

Алексей: Когда бы этот монстр существовал не мифом, не легендой, не привычкой, он был бы Фениксу подобен, иль весне. Конечно, когда б сама весна существовала. Как миф на миф похож, как брат туман – туману. Левиафан, исчадье, фикция, бессмертье иллюзии живет в привычке, в привычке к слову. Человек неволен в доверьи к вере: он сам невольно верит в то, что говорит. Лиха беда – начать, толкни хоть междометье, а дальше – нет его, нет человека, есть Петергофы реплик и каналы фраз, застолье пьяное и песни крокодилов, риторика ведёт парад получше генералов. Поаккуратнее плодить слова мне следовало бы. К нам едет ревизор! – мои старанья, мой юмор провокацией назвать! Но где ж граница меж тем или иным, и разве не в словах она дана? Никто не думал ставить «Ревизор» – вторым пришествием? иль вешалкой на театре? А, между прочим, так оно и есть.

Аня: Не знаю, что там у актера на уме, но, если ты решил, что датский принц тебе родня, то ты ошибся. Скорее, Чацкий. Что кинул ты в краю далёком? Что потерял в краю родном?

Алексей: Вернусь в Сорренто, погоди!

Аня: Смотри, не опоздай. Давно разлили масло на путях Бобчинский с Добчинским, давно трамвай качает. Ты мелодрамой занят, а не делом.

Алексей: Не занят я проблемой жанра.

Аня: Я вижу, что не занят. А напрасно. Границы – любые – смысл надёжно стерегут. Ты хочешь истины и ищешь языка? Ты полагаешь – поиски наречья тебя ведут и привели уже к чему-то большему, чем игры в партизан?

Алексей: Поаккуратнее мне следовало бы плодить слова. Где горы Пера? Где страна различий? Как можно на равнинах строить смысл, в степях? В конце концов – я жвачку выплюнул.

Аня: Теперь ее жевать начнут читатели газеты. Очень мило. Ты выплюнул одно, сглотнул другое – в чем разница?

Алексей: Есть разница. Во мне – есть разница.

Аня: Ах, разница – в тебе! Да ты себя не знаешь. Как можешь знать ты разницу «в себе»?

Алексей: Как знает пеночка-весничка свой напев?

Аня: Ах, вот как?! Да забыл давно ты, что значит эта песня. Разве нет? Молчать!

Алексей: Я помню эту песню, помню, помню.

Аня: Ты не поёшь ее! Здесь память ни при чем.

Алексей: Я не пою её, но знаю, помню, знаю.

Аня: Есть песни, знать которые нельзя, их можно только петь. Пеночка напев не знает свой, не помнит, она его не изучала в словарях весны, она лишь верит безгранично и поёт. Лишь безгранично верит и поёт.

Алексей: Границы – любые – смысл надёжно стерегут.

Аня: И как с тобою быть? Один-один. Но что ты доказал? Чего ты хочешь?

Алексей: Ты выплюнешь одно, сглотнешь другое. В чем разница?

Аня: Зачем? К чему эти загадки? И неужели прямо – не сказать? И ясных слов ты подобрать не можешь? В какие игры? С кем? Зачем игру ведешь ты? Что ты выясняешь? Кому не веришь? Ищешь что всегда?

Алексей (шутя): Спокойной ночи. Не ходите к дяде. Нет совести – прикиньтесь, будто есть.

Аня (бьет его): Заноза в заднице! Ты доведешь любого!

Суматоха.

Алексей: Я всё скажу – не бей!

Аня (задыхаясь и смеясь): Ну, почему, почему я могу любить только такого идиота? А замуж? Замуж за кого выходить и детей от кого рожать?!

Сцена II

В квартире Федора Александровича. Сцена происходит в одной комнате, работает кондиционер. Комната обставлена по образцу псевдоинтеллигентских квартир 1970-ых годов: сервант, признак достатка, – с хрусталем, книжный шкаф с тремя полками книг напоказ, полированный стол-книжка, два кресла, телевизор, ковер на стене, солнце в окно. Ирина накрывает на стол чай.

Федор Александрович: А почему не подхватить? На полном серьёзе, от себя лично? Вперед, во тьму надежд, как в юности?! Почему – нет? Сколько мне там осталось? Десять? Тридцать? Год? Месяц? И кому они нужны?

Ирина: Мне, мне нужны, детям нужны. Перестань валять дурака. Займись своей коллекцией, у тебя еще не распакован последний крымский гербарий. Обычно тебя это успокаивает.

Федор Александрович: Ну да, ну да. «Калгон» продлит жизнь твоей стиральной машинке.

Ирина: И продлит. На самом деле неплохое средство.

Федор Александрович: Подумай: если бы Розенкранц и Гильденстерн не были смущены от неожиданности гамлетовского вопроса, если бы они были чуть более сообразительны, и кто-то из них взял бы флейту и начал бы играть на ней, то что?

Ирина: Ничего нового не произошло бы. Мы все в свое время взяли дудочки, на которых играть не умеем, и, в целом, все мы – довольно незамысловатые музыкальные инструменты.

Федор Александрович: Мы хуже, чем Розенкранц и Гильденстерн, потому что не умеем даже смутиться, когда наши скрытые мотивы раскрываются?

Ирина: Разве метафора манипулирует нами не хуже, чем дудочка крысами? Разве этот ваш Олег…

Федор Александрович: Алексей.

Ирина: Какая разница? Разве он не спровоцировал всех вас? Разве это не манипуляция?

Федор Александрович: У манипуляции есть цель. Мне не кажется, что у него были какие-то цели.

Ирина: Бесцельная провокация? Сколько тебе лет?

Федор Александрович: А ты к чему это?.. Один бесцельно собирает гербарий. Второй бесцельно устраивает революции. Третья бесцельно направляет первого. Что поделаешь? – мир полон бесцельности.

Ирина: А, может быть, ему просто жить надоело. Может быть, он просто психбольной.

Федор Александрович: Он просто мечтает превратить слова во что-то действенное. Юношеский романтизм, магия юности, юность магии.

Ирина: И что, она ему удаётся?

Федор Александрович: Не более, чем всем.

Ирина: Да ты влюблен в него, что ли?

Федор Александрович: Мне жаль… молодость.

Ирина: В смысле?

Федор Александрович: В лучшем случае ему предстоит лет через 15—20 разбирать крымский гербарий.

Ирина: Если повезет?

Федор Александрович: Да, если повезет… с тобой.

Ирина: А тебе повезло?

Федор Александрович: А, если не повезет, будет другой гербарий, и с ним посложнее будет разобраться. Внутри. Сухие листья. Выбор невелик. Гербарий снаружи или гербарий внутри. И то и другое приходится упорядочивать. Подписывать.

Ирина: На дворе 21-ый век, о чем ты?

Федор Александрович: На дворе трава, на траве дрова. Ты выключи на пару дней электричество в городе, и мы поглядим без света, какой-такой век на дворе.

Ирина: Я бы хотела, чтобы мы уехали отсюда в Европу. По крайней мере, хотела бы, чтобы ты, разбирая свой гербарий, не гнался за тем, что ушло.

Сцена III

Жора на крыльце православного храма беседует со священником. Вечерняя служба позади. Солнце еще не село, но жары уже нет. Прихожане, крестясь у крыльца, заходят в храм и выходят из него.

Жора: Совесть – это что? Как, имея совесть, можно ощущать свою сыновнесть богу? Полагаться – на что? Евреи, их бог, он не находится с ними в родственных отношениях, по-ихнему – это и есть бог. У нас – папаша. Па-па-ша. У них – бог. Так они думают. Им тяжелее? Им тяжелее. Сыновнесть – уступка Бога ботанике, или там – этнографии. Ну, если Вы понимаете только так, то на этот раз обойдемся без потопа. Прислал сына, чтобы тот сказал, чтобы мы бросали своих родителей, чтобы – чтобы! Никого другого не смог прислать. Прислал к нам на заклание сына, рассказать нам о том, что мы – безотцовщина! Какой же здесь парадокс? Меня в семь лет целовала мама и уговаривала быть самостоятельным. А?

Священник: Пути Господни неисповедимы.

Жора: У меня на столе лежит сборник стихов Рембо. Наша бухгалтер прочла автора: Рэмбо. Рэмбо писал стихи?! – спросила она у меня.

Священник: Проклятие настигло покойного совершенно неожиданным образом.

Жора: Она блондинка. Иногда в башке надувается воздушный шар непонимания и заполняет собой всю черепную коробку.

Священник: Мудрость мира сего есть безумие перед Богом.

Жора: А иногда небеса открыты, и случается это тогда, когда закрыто всё, но… Редко. Отчаянье, отче, повсюду подстерегают либо самообман, либо отчаянье. В жизни нет никакого смысла, и ропот, ропот на Создателя. Зачем птички поют? За что мне это? И глупость птичья, отче. Глупость мира сего повсеместная, наглая, вопиющая глупость – это перед богом что?

Священник: Господь терпел, и нам велел.

Жора: Я подчас говорю себе, как по книжкам, – благодати здесь не бывать вечной. Работать надо, трудиться. Отче? Но безблагодатность – вечна. Я не могу объяснить все книжками, это же во мне, отче, должно… случаться. Не посредством книжек. А случается только – самообман. Неверие. Я – терплю. На людей бросаюсь. Гав-гав! Терплю. Но я же не могу себе это ставить в заслугу, я же не могу не понимать. Вою.

Священник: Чего же ты хочешь, сын мой?

Жора: Каюсь, отче. Безумия хочу.

Священник: Рече безумен в сердце своем: несть Бога.

Жора: Ругаюсь, матерщинню. Становится легче. Но эта легкость – легкость пустоты, легкость тупого безмыслия.

Священник: А бывает так: какая-то истома; в ушах не умолкает бой часов; вдали раскат стихающего грома?

Жора: Не иронизируйте, отче… Вы замечали? Из тех же окон, из которых ночью пьяно грохочет «И слышен нам не рокот космодрома», льётся спустя полчаса «Привела нас колея по ухабам к зоне»?.. Я дома вечером плясал а-ля «Андрей Белый в немецкой пивной».

Священник: Не мог он ямба от хорея, как мы ни бились, отличить.

Жора: В чем разница, батюшка, в чем разница? Разница просыпается сквозь пальцы днями и просыпается бессонницей только по ночам.

Священник: Не кощунствуй, не лицемерь. Одним невинным неведома разница, а праотцам нашим познание разниц досталось по греху первородному.

Жора: Прижатие электронных текстов к правому краю листа характерно для ивритопишущих. Для нас такие тексты смотрятся, как эпиграфы. Для них – вероятно – наоборот. И вот так, мерно качаясь между чужими эпиграфами и прижатиями…

Священник: Фуразолидон.

Жора: И сквозь случайные прижатия, сквозь эту непроходимую глупость, посредством ее пошлости, свершается всемилостивейшее провидение.

Священник: Ты сказал.

Сцена IV

Летний вечер. Уличное кафе неподалеку от православного храма с пластмассовыми стульями под тентом и плакатом «Живи на повну!». Пивное застолье. Участвуют Олег, сотрудники газеты, неназванные их знакомые обоих полов, официантки кафе, прохожие. Олег пьет и не произносит ни единого слова.

Первый сотрудник: За бабулеты и бабло!

Второй сотрудник: За чудо и чудовищ!

Третий сотрудник: За верные приметы!

Четвертый сотрудник: За тихое «прощай»!

Первый сотрудник: За зеленый шум прогресса!

Второй сотрудник: За наших женщин!

Третий сотрудник: Это не считается, это уже было.

Четвертый сотрудник: Пей, бугалтыр.

Пьют из пластиковых стаканов.

Первый сотрудник: Все мы – бухгалтера.

Второй сотрудник: Все мы – станки.

Третий сотрудник: Так выпьем же за нас, за зарабатывающих себе на хлеб! За самостоятельные станки с числовым программным управлением! За профессионализм!

Четвертый сотрудник: За невиданный успех! За американскую мечту!

Первый сотрудник: За нежную эксплуатацию человека новостями!

Второй сотрудник: За надежду! За близких!

Третий сотрудник: Машка позавчера родила двойню.

Четвертый сотрудник: От кого?

Первый сотрудник: Какая разница?

Второй сотрудник: Нет разницы! Одним человеком больше! За простоту!

Третий сотрудник: За зону, свободную от НАТО!

Четвертый сотрудник: За зону!

Первый сотрудник: За НАТО!

Второй сотрудник: За свободу!

Пьют из пластиковых стаканов.

Третий сотрудник: За крепкую мужскую дружбу!

Четвертый сотрудник: За надежность, за единство!

Первый сотрудник: Взглядов!

Второй сотрудник: Конкуренции!

Третий сотрудник: Пайки!

Четвертый сотрудник: В концлагере!

Первый сотрудник: Жён!

Второй сотрудник: Самореализацию!

Третий сотрудник: Чувство локтя!

Четвертый сотрудник: За Родину! За Путина!

Первый сотрудник: За Мазепу! За жидов!

Шумно заказывают еще по бокалу пива.

Второй сотрудник: За стабильность!

Третий сотрудник: За верность!

Четвертый сотрудник: За ум!

Первый сотрудник: За разум!

Второй сотрудник: За «ум за разум»!

Третий сотрудник: За честь!

Четвертый сотрудник: За чистую совесть!

Первый сотрудник: Не расстреливал несчастных по темницам!

Второй сотрудник: За искренность!

Третий сотрудник: За чистоту!

Четвертый сотрудник: Намерений!

Первый сотрудник: Помыслов!

Второй сотрудник: Действий!

Третий сотрудник: Брюк!

Четвертый сотрудник: В человеке все должно быть прекрасно!

Первый сотрудник: За оптимизм!

Второй сотрудник: За «Динамо»!

Третий сотрудник: За баб!

Четвертый сотрудник: За бабло!

Первый сотрудник: Чтоб стоял!

Второй сотрудник: И чтобы были!

Сцена V

Олег после попойки добирается домой.

Олег: Спасенье только в общих понятиях. Невозможно выжить, принимая эти случающиеся частности именно как частности, то есть принимая их близко к сердцу. Нужно их как-то себе объяснять. Вспалзывают обобщения, чёрт бы подрал эти ямы на асфальте, порхают обещания, и щебетанье птиц, и уханье коров, и «Марш фюнебр», Шопен. Всплывают какие-то метафоры, а то и – без прелюдий! – сразу категории-кляксы, предсказывающие по Роршаху ход всемирных судеб, лужа, черт! Вот, гляди – восстают дневные светила немеркнущих обозначений, и ты спокоен, милый Карл, способен переплыть Урал!

Легенды жарить, как на сковородке яйца!

Яиц тяжелый плен. Понятий сонных стон. Мельканий легких тлен. Чудовищ умный сон.

Восстань из пепла, огненный Давос! О, презентуй мне искромёт событий! Прикрой-прикрой свой бежевый навоз! Открой-открой зеленый срез наитий!

Прокуратура, видишь ли, она – понятье общее. Не то, что там – «животик». Власть, времени сильней, затаена в рядах страниц, на полках библиОтек.

Бьется в тесной печурке живьё, волны плещутся курсов валют, до тебя мне еще ё-маё, и в тумане трепещет маршрут. Так закату свети вопреки, отгулявшее счастье не рушь, потому что поссать не с руки, потому что мне надо под душ. Чудотворный строитель ужО, я тебе не достамся без бо. Мы не боги, и наш бронепо устремляется в вечную жо.

…Я лежу подо Ржевом, бессмысленен стул. Я элегия Плевны (хм, что такое?), покати-саксаул. Мой приятель, Вергилий, повергая ковыль, он родился, родились, возможно, и вы ль? Он слетел с древнеримских далёких осин, чтобы я различил между двух половин, чтобы сумрачный лес оказался в одной, по дороге откуда, по дороге с тобой, где гуляли и вы, или, может быть, он? Дальше. Над брегами Невы пьёт дурной почтальон, пьёт, не ведая страха, не зная упрёк, там веселые Фивы помнят вечный урок, там русалки с Людмилой делят запахи лож, хочешь рифмы, читатель? – так возьми, где положь! Я тебе – не наводчик, ты мне – не поводырь. Драматический отчим, дорогая Эсфирь, многоликая гидра, сточреватая хрень, ты ведёшь ли, Вергилий, меня в поебень? Я готов подо Ржевом тебя подождать, так веди же в свою плесноватую адь! Я дрожу не от мрази и гнева, я – сон. Так веди же меня в свой глубокий поддон! Так пролей же скорей, не томи лошадей, рыбий жир в электрических гул журавлей! Вельзевул! Вельзевул! Я еще не хочу подыхать! Ты ли Каменный гость? или просто Кровать? – дай еще опереться на стул! Подыхать! Подыхать! Надо Ржевом, над Бородиным, поднимаются стяги покойных мужчин, подымаются лифчики дохлых фемин, и на каждом: «Один – на один!».

Это честная битва, это честная твердь, так ответь мне, молитва, и Харьков ответь!

Выходи – безпонтовый, давай a la Russ! Выходи, как тогда, выходи, подлый трус!

Ты скажи мне, дядило, какого рожна эта жизнь, эта песня тебе отдана? И какого, прости мой изменчивый слог, так какого алеет твой страшный восток?

Без чудес, без прикида, один на один, расскажи мне, фемида, про грязный овин, расскажи, мне, кудесник – слабО рассказать? – ты кого, всемогущий, хотел напугать?

Подымается пепел на пир. Веет пылью и трауром лир.

Вызываю тебя, выходи! Ты, Вергилий, не лезь посреди!

Действие III

Третье действие происходит спустя месяц после первых двух действий. Сентябрь.

Сцена I

На небольшой площади перед входом в редакцию. Олег, Жора, другие сотрудники редакции.

Олег:

О, сотрапезники, сотрудники, коллеги!

Вы помните, недели три назад,

держа в руках судьбы своей мерило —

вот эту зажигалку-пистолет —

решение я принял непростое?

Вмешаться в жизнь, заставить труд газетный,

офсетную кружбу, пустую краски сыпь

сыграть реальное значенье в жизни града?

Пусть инициатива не являлась

моей вполне. Но я ведь принял вызов,

и поднял на борьбу с неправдой гнусной

жильцов, нет – жителей! нет – граждан!

родного города. Каков же результат?

Нас повсеместно люди поддержали,

но в нас чиновников летят плевки.

Посовещаться я сюда пришел, —

я, названный у вас Олегом вещим.

Скажи мне, старец, – ибо речь вести

Тебе за этих юных подобает, —

что слышно на просторах площадей?

Жора:

Властитель правды нашей городской!

Вокруг стенания и брань, сарказм и пафос:

нарушил ты теченье быта граждан,

разрезав сало пламенным ножом.

Я возражал, и не был одинок я,

но сделанного вспять не повернуть.

Заставил ты своей тщеславной волей

нас сделать выбор. Погляди же сам:

Налево – пыль судебная клубится,

грозя накрыть зачинщиков тюрьмой,

а справа – зависть, нищета и злоба

за справедливость строятся стоять.

По вечерам, за очагом семейным,

на брата брат идет, и на мамашу – муж.

Гнильем и гарью, болтовней и дурью

наполнен телевизор и комфорт.

Ты взялся править окриками пьяными —

тебе под силу должен быть испуг:

смотри наш форум быстро заполняется,

осенний воздух дик и глух.

Сцена II

Там же. Появляется хор солдат родины и активных граждан, они пляшут-водят хоровод в два круга.

Строфу поют солдаты родины, ведя внешний круг хоровода вправо, антистрофу поют активные граждане, ведя внутренний круг хоровода влево, эпод поют все вместе, раскачиваясь на месте.

Строфа. Солдаты родины:

Наша служба бойко скачет, грозно дышит и сопит.

Кто от нас чего ни спрячет – будет живо нищ и бит.

Мы за родину родную всех родных распродадим,

а потом обратно купим, и полюбим и отлупим.

Где убийца? Где злодей? Не боюсь его когтей!

Подавай нам преступленья, мы чеканим гордый шаг!

Патриоты мы с рожденья, не родимся вот никак.

Тише, взяточник, не плачь! Сдайся враг и казнокрад!

Не утонет в речке мяч – прокурорский наш отряд.

Прокурорский, милицейский, государственный отряд,

по просторам ахинейским мы шагаем дружно в ряд.

Оттого сильны мы дружбой, что допрос – наедине!

Бойко скачет наша служба, наш полковник – наравне!

Все мы – славные ребята, за державу наша боль.

Мы не банда, мы солдаты, в кобуре у нас – пистоль.

Ой-ё-ёй! Ой-ё-ёй! Умирает зайчик мой.

Поезд едет, поезд мчится, поезд скачет, поезд – стой!

Раз-два!

Антистрофа. Активные граждане

За правду и счастье мы все постоим, жидов-коммунистов – на плаху!

За нами детишки, Триполье и Рим, милицию мы пошлём на …!

Мы за демократию! Дайте нам хлеб! Нам зрелищ не надо и даром!

Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам!

Налогов порядок не знает никто, но мы их дружнёхонько платим!

Свободное племя мустангов в пальто, вставай, отряхая проклятья!

Вставай, моя рідна, и списки открой партийные в жесте бесстыдном!

И хором, и хором, и хором запой: не быдло, не быдлу, не быдлом!

И опца-ца, дрип-ца-ца, опца-ца-ца, да – скифы мы, да – азиаты!

В Европу идем, не скрывая лица, древнейшие мы демократы.

Эпод. Все вместе:

С народом мы единые, друг другу мы есть зеркало,

плечом к плечу весь город встал – отринуть Незаконное.

С источником законности: с собою и по совести —

законно сговоримся мы. И договор общественный,

иль сговор наш, иль заговор, ничто разрушить более

не сможет провокацией, не сможет конституцией,

не сможет, потому что мы с собою говорим.

И этот бред отчаянный, симптом шизофренический

мы атаману вверим, – да! А лучше – если двум.

Голос патриота: Ответь, телевизор! Газета – ответь! – Давно ли по-русски вы начали петь?

Круги хоровода разъединяются и расходятся по противоположным сторонам сцены

Олег:

Заткнитесь, дневные орала! Ночное светило – постой!

Осталось ли что-то святое в свиных ваших глупых мозгах?

За честность, налоги и деньги, вздымая степную полынь,

мы подняли крест на Голгофу, и – верьте мне – мы победим!

Полковник, куда вы летите? – ответьте немедленно мне!

И есть ли удостоверенье? И ордер ли есть на руках?

И кто там стыдливо таится в военных и грозных рядах?

Чья тень быстролётно мелькнула? Кто хнычет в ночи и в соплях?

Строфа. Солдаты родины (угрожающе топая ногами в ритм хорея):

Мы пришли забрать компьютер, твой компьютер боевой.

Чтобы ты не мог, паскуда, больше выйти в интернет,

чтобы вычислить могли мы всех, кому сливаешь нал,

чтобы главный твой компьютер, твое сердце, твой кумир,

разобрал в ночи побайтно наш суровый командир,

чтобы ты без нас не пикнул, чтоб не кушал и не срал,

света белого не взвидел, потому что света нет.

Электричество отключим, воду-газ поизведём,

и тебя, отродье сучье, в конуру свою запрём.

О-па, о-па и пендос, енык-бенык – паровоз.

В алом венчике из роз – впереди Исус Христос!

Антистрофа. Активные граждане (вприпляс, руки в боки):

А мы не отдадим тебе компьютер, тебе не отдадим мы интернет!

Свобода на кону,

весь Крым уже в дыму,

и сами мы сверстаем свой бюджет!

Ворюги, кровопийцы, дармоеды,

с народом вы единые во всём!

Свобода на кону,

весь Крым уже в дыму,

налоги мы заплатим и уснём.

Эпод. Все вместе:

ДівчИна співала в церковном хорі

про всіх недужих в чужим краю.

Про всі кораблі, що пропали в морі,

про всіх занедбавших радість свою.

Співав її голос, летючи в купол,

та сяяв луч на її плечі,

і кожний в темряві дививсь та слухав

як біле плаття дзвенить в лучі.

І всім здавалось, що радість буде,

що в тихій заплаві всі кораблі,

що на чужині недужі люди

світле життя для себе знайшли.

І голос солодкий, і луч – соломИна,

та тільки високо, у Царських Врат,

причетна таїнств, ридала дитина

про те, що ніхто не верне назад.

Олег:

Речь поведу, как человек сторонний

И слухам и событью. Ненадолго,

полковник, отбираете мой хлеб.

Берите всё, что судьи указали

в своих бумагах. Я законам – сын.

Хор солдат родины надевает черные маски, достает из карманов рации и с криками «Стой! Стрелять буду! Пиф! Паф! Ой-ё-ёй! За Украину! Живи на повну!» под предводительством полковника врывается в редакцию. Из окон слышится шум ломаемой мебели, вылетают мониторы, стулья, столы и пустой взломанный сейф.

2010—2011