Читать книгу "Эволюция и подсознание. Как наше прошлое определяет будущее. Человек – дитя вселенной"

В монашеской келье на другом конце света, в нескольких часах езды от ближайшего города, на высоте почти четыре с половиной тысячи километров над уровнем моря я услышал тогда слова простой, но глубокой мудрости, которую по сей день не замечают западные традиционные и научные учения. Этот монах просто напомнил нам, что сострадание, это простое человеческое переживание, отделяющее нас от других видов живого, – та же сила природы, тесным образом соединяющая нас со всеми вещами. Когда мы испытываем чувство подлинного сострадания, то исчезает разделение между нами и другими людьми, между нами и миром, а заодно и внутри нас.

Альберт Эйнштейн признавал силу сострадания и его возможности уменьшить страдания. Он говорил: «Наша задача должна состоять в том, чтобы освободить самих себя… за счет расширения нашего круга сострадания и охватить все живые существа в природе во всей ее красоте» [10]. Далай-лама XIV перенес это понимание с исцеления человека на глобальное выживание: «Я искренне верю, что сострадание является основой человеческого существования» [11]. Признание роли сострадания в нашей жизни позволяет достичь глубин самосовершенствования и испытать удивительные переживания, которые делают нас людьми.

Будучи совершенным учителем, настоятель чувствовал свою ответственность перед учениками – его ответы должны были нести большой смысл. Ничего не зная обо мне, моем происхождении, моей личной истории и моих убеждениях, он просто не мог понять, будет ли его мудрость воспринята должным образом и как его слова будут поняты с учетом моего жизненного опыта. Это и было причиной его спора с переводчиком, прежде чем он произнес слово сострадание.

К счастью, переводчик был моим хорошим другом и хорошо меня знал. Ему была известна моя семья, моя жизнь, он имел представление о моем происхождении, моей среде и образовании, ему был известен мой духовный путь. Обладая таким знанием, он сумел заверить настоятеля, что любые знания, какие он мне откроет, найдут свой путь к моему разуму и сердцу. Именно это и должен быть услышать настоятель, чтобы не опасаться возможной ответственности. Он расширил мои представления о сострадании и той роли, которую оно играет в нашей жизни.

Учения нашего тибетского настоятеля наряду с тибетским буддизмом основаны на буддистских традициях махаяны, одной из двух (а по некоторым классификациям, трех) основных ветвей буддизма. Согласно им, махаяна быстро ведет человека к полному просветлению с одной-единственной целью: использовать его для облегчения страданий других. Следующий такой путь называется бодхисаттвой. Я попытаюсь разъяснить такое понимание сострадания.

Чувственная природа и поэтический язык учения махаяны Осутры) всегда нравился мне своей красотой. Они были моим убежищем и источником утешения в самые нелегкие времена. Например, когда в сутрах говорилось о сострадании, то в них изображались бодхисаттвы с двумя крылами, которые несут их к просветлению. Одно крыло – это крыло мудрости. Другое – крыло сострадания. Сутры описывают эти два качества как двух равных партнеров, необходимых каждому, если мы выбираем путь к просветлению.

Особенно убедительно сутры рассказывают, что бодхисаттвам не за что держаться в этом мире. Бодхисаттвы ничего не могут назвать своим. У них нет своей земли, нет владений и нет привязанностей в мире. Эта идея еще интереснее, она раскрывает суть наших представлений о себе в этом мире. Глубинный подтекст бодхисаттв лучше всего описывает исследователь буддизма, доктор философии Джоанна Мейси. «Не существует прочного «я» или неизменной идентичности, как нет безопасности в том смысле, как мы ее понимаем», – говорит она [12]. Вместо этого бодхисаттвы смело перемещаются по миру, уповая на достигнутые ими мудрость и сострадание, позволяющие ориентироваться в любой жизненной ситуации.

Ключ в том, что именно уравновешенное мудростью сострадание может сослужить нам хорошую службу. Сострадание и мудрость должны стать нашими союзниками, если мы стремимся выразить глубочайшие истины своей человечности.

Я ставил своей целью раскрыть тайны интуиции и сострадания, и это привело меня в самые укромные и труднодоступные места на Земле. Именно в древних монастырях и женских обителях, на хрупких страницах тронутых временем рукописей, а также у коренных народностей мы можем найти мудрость, дошедшую до наших дней. Но чтобы не получать здесь заранее заготовленные ответы, я подобрал ключи к такому мышлению, которое даст новые отклики и новые способы познания. Совсем не удивительно, что наши самые сокровенные тайны и величайшие силы находятся рядом и доступны через повседневные переживания. Они вновь возникают, когда мы учимся языку своего сердца.

Как «Введение» в этой книге служит для подготовки к пониманию последующих глав, так и наше чувство интуиции и сострадания проводит нас через все нюансы бытия и дает возможность ответить на вопросы повседневной жизни.

Глава 6
Мы «подключены» к способности исцелять и к долголетию. Пробуждение силы бессмертных клеток

«Есть многое, что может продлить вашу жизнь, но одна лишь мудрость может ее сохранить».

Нил Бертон (род. в 1978), британский психиатр и философ

«Мы начинаем умирать с той минуты, когда рождаемся».

Я еще подростком услышал эти слова от близкого друга на севере штата Миссури. (Из соображений приватности я изменю его имя на Майкл.) У нас было настолько похожее прошлое, что мы могли бы быть братьями. Наши отцы оставили семьи, когда нам обоим было по 10 лет, и у каждого был младший брат. Мы оба жили в одинаковом дешевом муниципальном жилье и каждое утро ходили в одну и ту же школу, в один и тот же класс. Оба увлеклись музыкой, чтобы совладать с атмосферой разрушения, в которую мы попали, – причем я играл на гитаре, а Майкл был барабанщиком. На дворе стоял 1968 г., и мы оба смотрели по телевизору в прямом эфире убийство сначала Мартина Лютера Кинга, а спустя всего два месяца – Роберта Кеннеди. Мы были свидетелями расстрела протестующих в кампусе университета штата Южная Каролина и зверств полицейских на демонстрации против войны во Вьетнаме во время съезда демократов в Чикаго. Мы вместе играли в рок-группе и после поздних репетиций до утра не смыкали глаз, разговаривая об Америке, политике и будущем мира.

Именно на фоне таких событий Майкл поделился своей жизненной философией – мы начинаем умирать с той минуты, когда рождаемся. Я уже читал нечто подобное и не считал обязательным соглашаться. Но на этот раз слова исходили от небезразличного мне человека, и они использовались для оправдания образа мышления, который приводил к жизни невоздержанной, чреватой злоупотреблениями и плохим концом.

У нас с Майклом завязался серьезный разговор о жизни и необходимости прожить ее в полной мере. Мы придерживались самых крайних точек зрения. Майкл верил, что мы движемся к смерти с момента рождения, он принял это близко к сердцу и сделал основой своей жизненной философии. Он в буквальном смысле считал нашу жизнь запечатанной банкой возможностей. Когда мы рождаемся, то открываем ее и начинаем использовать свой потенциал с первого вдоха.

«У нас есть то, что у нас есть, и когда оно иссякнет – все закончится, – говорил он. – Когда оно исчезнет – кончится жизнь».

Майкл был уверен, что как только мы начинаем жить, то сталкиваемся с двумя таинственными факторами. Во-первых, мы не знаем, насколько полна наша «банка жизни».

Во-вторых, мы не понимаем, насколько быстро будем ее использовать, какой бы она ни была. Допустим, нам повезло с нашей банкой и она полна здоровья и энергии. Если так, то мы можем прожить в этом мире 100 лет и даже больше. Или мы рождаемся с банкой, которая только наполовину полная, – как говорил Майкл: «Начиная с половины бака». Он считал, что если начать с меньшего, то мы будем использовать наш потенциал быстрее. Жизнь будет короче, и мы умрем молодыми. Майкл считал – именно потому, что мы не знаем, насколько полон или пуст наш собственный сосуд жизни, – имеет смысл жить ради единственного момента – настоящего.

Осмысляя значение и смысл философской системы моего друга, я понял, что такое мышление может означать совсем разное. Для Майкла сама идея ради настоящего момента означала возможность говорить все, что угодно, и совершать любые поступки. (Это существенным образом отличается от жизни в настоящий момент, когда мы полностью принимаем свои чувства, свое окружение и живем, действуем и говорим сознательно и с полной ответственностью.) Майкл полагал, что если честно жить спонтанной жизнью, то не может быть и речи ни о каких фильтрах для слов или поступков. Каждый момент времени просто был тем, чем он был. Это мышление побудило нас к серьезной дискуссии.

В те дни Майкл переживал глубокий кризис. Его интерпретация жизни ради настоящего момента привела к тому, что он любой ценой избегал всех обязательств: перед собой, своей семьей, своим здоровьем и телом, перед другими людьми, а также друзьями и близкими. Это обернулось разочарованием и неосуществленными мечтами. Он считал, что некоторым людям можно быть успешными, здоровыми и любимыми, но не ему.

У Майкла обнаружились проблемы со здоровьем. Ему было всего двадцать, но интенсивность употребления наркотиков и алкоголя была настолько высока, что его печени потребовалась неотложная медицинская помощь. Кроме того, он был одинок. У него не было денег, ему негде было жить и не к кому было обратиться за помощью. Я остался его единственным другом, но давно научился себя сдерживать, когда дело доходило до советов своим друзьям (если сами они не просят меня об этом), а в тот раз не сумел. Мой друг настолько глубоко погрузился в свою боль, что ему и в голову не приходило, что существуют иные жизненные философии. Я рискнул спросить его: «А что, если твоя идея, что мы начинаем умирать с момента нашего рождения, не совсем работает?»

Я понял, что привлек его внимание. «Что ты имеешь в виду, говоря „не совсем работает?”» – спросил он.

«Старался быть вежливым, – ответил ему я с улыбкой. – Не хочу разрушить все твое мировоззрение одним предложением».

«Ладно, я понял! – сказал он. – Так что ты хотел мне сказать? Выкладывай».

Я как раз и рассчитывал на то, что мой друг потребует разъяснений, и тотчас ухватился за этот шанс. «Что, если в жизни все происходит не так, как ты склонен верить, а как раз наоборот? – спросил я его. – Как бы ты отнесся к тому, если бы обнаружил, что с момента нашего рождения мы начинаем выздоравливать?»

Майкл был ошеломлен. Такое просто никогда не приходило ему в голову, об этом он даже не подозревал. «Надо же! Если бы это было правдой, – сказал он, – все бы изменилось.

Это означало бы, что можно всегда наполнять свой резервуар жизни. Или хотя бы очень долго».

…Жизнь можно считать резервуаром, который мы наполняем, а не банкой, которая опустошается с каждым днем.

«Я знаю, – ответил ему я. – В этом все и дело. И нам даже не нужно задаваться вопросом, что будет, если возможность у нас появится, – она у нас уже есть. Древние традиционные учения – йога, цигун и аюрведическая медицина уже открыли, что наши тела «подключены» к исцелению с момента рождения. Они доказали, что именно мы и начинаем, и останавливаем этот процесс. Главное – создать условия, которые сделают его возможным. Для этого есть много способов, и поэтому жизнь можно считать резервуаром, который мы наполняем, а не банкой, которая опустошается с каждым днем».

Вскоре после нашего разговора Майкл переехал в другой город. Его отец жил в другом районе и, узнав обо всем, предложил Майклу пожить у него, пока он не решит свои проблемы со здоровьем. Шло время, я потерял контакт со своим другом и больше никогда его не видел. Но я всегда с благодарностью вспоминаю то важное общение с ним на севере Миссури, когда мы оба смогли взглянуть на мир по-новому и задуматься о жизни.

Чем больше я узнавал о мудрости в теле человека и чем больше времени проводил с коренными народами, хорошо знавшими о ней, тем яснее осознавал потенциал, о котором говорил Майклу. Мы уже обладаем умением исцелять, оно давно живет в каждом из нас. Практики йогов и монахов, шаманов, мистиков и знахарей сильно отличаются друг от друга, но в них во всех заметна главная тема, сплетающая все нити в единый гобелен. Традиции древних и обычаи коренных народностей говорят, что качество жизни и долголетие накрепко связаны с нашими представлениями о них.

Снятие ограничений, усвоенных нами от родных, друзей и социальных институтов, и открытие новых горизонтов изменяют всё, как говорил Майкл. Я обнаружил это самым непосредственным образом при встрече с тибетской монахиней, которая опровергла общее мнение о старости и долголетии.

Спустя почти две недели, необходимые для акклиматизации на высоте пять тысяч метров над уровнем моря, мы пришли в себя после езды по ухабистым дорогам на жестких сиденьях древнего китайского школьного автобуса. Протяженность таких дорог не намного больше, чем размытых тропинок, но все же мы добрались до отдаленного монастыря. Он находился в нескольких часах езды от ближайшей деревни, а жили в нем всего около 100 тибетских монахинь, почти не общавшихся с внешним миром и редко принимавших посетителей. Над холмами поднималась пыль, которая предупреждала монахинь, что мы в пути. Когда мы приехали, они молчаливо ожидали нас в толпе любопытных и застенчивых детей, местных крестьян, пастухов яков и закаленных суровой погодой кочевников.

Любую возможность сделать фотографию в Тибете в нашей группе прозвали «моментом для National Geographic», потому что такой снимок всегда можно поместить на обложку популярного журнала. Так произошло и тогда. Три монахини немедленно вышли вперед, тепло поприветствовали нас и сообщили, что будут нашими провожатыми. Они были одеты в традиционную одежду: темно-бордовая накидка (зен) поверх бордовой юбки (шемдап) и желто-бордовая рубашка (дхонка). Широкие улыбки и оживление говорили об удовольствии увидеться с нами.

Через нашего переводчика монахини рассказали, что жизнь в столь удаленном уголке планеты имеет свои плюсы и минусы. С одной стороны, правительственные инспекторы и земельные спекулянты редко беспокоили религиозное сообщество. А с другой стороны, монастырь расположен так далеко от города и дороги к нему такие скверные, что здесь почти не бывает туристов, обычно поддерживающих экономику подобных мест.

Наш автобус мог вместить ровно 40 человек плюс одного гида, переводчика и меня. Нужно ли говорить, что уже один вид 43 человек обрадовал монахинь и немедленно оживил монастырский двор – повсюду, как по волшебству, возникли прилавки с сувенирами. Мы показали себя достойными покупателями красивых тибетских ковров, ярко окрашенных тханок и амулетов – от длинных веревок с прикрепленными на них молитвенными флагами и огромными тибетскими «поющими чашами» из латуни, на которых можно играть деревянной колотушкой, до нитей с бусинами для подсчета песнопений.

Внезапно вся сцена изменилась. Как будто повинуясь некоему внутреннему сигналу, коврики из шерсти яка, украшения из бирюзы, поющие чаши и картинки были упакованы в большие шерстяные сумки, прилавки разобраны, а монахини молча пошли в здание. «Сейчас мы проследуем в зал для песнопений, – прошептал мне экскурсовод, когда я взглянул на него. – Им пришло время молиться».

Когда мы шли по тропинке на склоне горы, одна из монахинь подошла ко мне. Ее внешность меня очаровала. Она была очень близко от меня, и я без труда определил ее рост. У моей мамы рост 1 метр 44 сантиметра, а лицо монахини было на том же уровне у моей груди, что и у мамы. Но меня пленило не только это.

Ее глаза сияли, а улыбка не сходила с лица все время, что мы шли вместе. Кожа выглядела здоровой, но я понимал, что глубокие морщины вокруг глаз и на лбу могли появиться только в результате действия высокогорного солнца и сурового климата, в котором так трудно жить женщинам. Она была совершенно лысой, но не из-за выпадения волос, а просто тщательно побрита, потому что в монастыре нет водопровода и длинные волосы вымыть очень трудно. Мой тибетский был намного хуже, чем ее английский, и вскоре стало понятно, что много поговорить у нас не получится. Наше общение будет невербальным. Когда мы в тишине шли к молитвенной комнате, она то опускала глаза под ноги, то поднимала их, чтобы встретиться с моими.

Когда мы подошли к двери в зал песнопений, монахиня откинула гобелен из плотной парчи, закрывавший от ветра, пыли и яркого солнечного света молитвенное пространство. Моя новая знакомая шагнула туда первой, но прежде чем я за ней последовал, меня остановил наш гид.

«Как вам понравился разговор с геьие?» – спросил он. Геше – это тибетское название великого учителя. Я догадывался, что эта женщина – уважаемая старейшина, но странно, что ей была оказана такая честь. Мой гид назвал эту монахиню геше, но в тибетском буддизме такой титул по традиции давали только высокообразованным мужчинам. И только в 2011 г., через три года после нашей поездки в Тибет, Келсанг Вангмо стала первой официально признанной женщиной-геше, тем самым ознаменовав новую эру возможностей для тибетских женщин.

Следующая фраза гида меня ошеломила. «Эта монахиня хранит память об этом месте и традициях этих женщин, – объяснил мой гид. – Я назвал ее геше не только из-за того, что она знает историю. Она реально помнит историю монастыря».

«Что значит – помнит историю? – спросил я. И как такое возможно? Как она может помнить, что произошло в этом месте за сотню лет?»

«Поэтому она и геше», – ответил он с усмешкой. После этого он взглянул мне прямо в глаза и объяснил, почему советует мне ближе познакомиться с этой женщиной.

«Монахиня, с которой вы только что шли рядом, помнит историю, потому что она ею жила. Она родилась здесь в 1888 г. и никуда не уезжала из этой деревни». Я было решил, что гид меня разыгрывает. Но оказалось, что нет.

«Именно так, – сказал он. – Мать-настоятельница показала мне документы. В этом году этой монахине будет сто двадцать лет. (Это было в 2008 г.) И она не самая старая из этих людей. В горах есть намного ее старше».

«Насколько старше?» – изумился я.

«В том-то и проблема, – ответил он. – Самые старые из них стали йогинами. Они живут в пещерах между Лхасой и священной горой Кайлас. Со слов местных жителей, некоторым из них по шестьсот лет! Но шестьсот лет назад здесь не было свидетельств о рождении или паспортов. Точно определить их возраст невозможно».

Именно поэтому я так дорожил встречей с тибетской монахиней и всеми, кто ее знал. Точный ее возраст был известен,

потому что все записи о ней хранились в монастырской библиотеке. Для своих лет она все еще была очень живой и энергичной и с большим удовольствием рассказывала о своей долгой жизни. В тот день я через переводчика спросил, что является секретом ее долголетия.

Моя новая знакомая отвечала мне как на духу. Она ответила быстро, и ее ответ был простым, кратким и лаконичным. Ее слова не вызвали у меня ни малейших сомнений. «Сострадание, – ответила она. – Сострадание и есть жизнь. Это то, что мы здесь практикуем, чему мы учимся у наших учителей и чему они учились у своих. И что написано в этих книгах». Она указала жестом на древние потрепанные рукописи в монастырской библиотеке. «Мы их храним, чтобы поделиться с теми, кто приходит сюда за знаниями».

В связи с недавним открытием биологических часов в клетке, которые устанавливают «таймер» нашей жизни, ее ответ звучит вполне осмысленно.

Наверняка не случайно, что возраст самых старых в мире долгожителей сегодня составляет приблизительно возраст монахини из Тибета. Им около 120 лет. Есть и исключения – некоторым из них меньше, а другим – больше, однако именно 120 лет явно представляют собой некий таинственный предел долголетия человека. По Библии так было не всегда. Например, если верить свидетельствам еврейской Торы (и впоследствии Ветхого Завета), то библейские патриархи жили по нескольку столетий.

Например, Мафусаилу было 187 лет, когда он родил Ламеха. По-видимому, в свои годы он был не стар, если сумел родить сына. Нам внушали о долголетии и упадке жизненных сил с возрастом, но Мафусаил прожил еще 782 года и стал отцом новых сыновей и дочерей. Это поразительно, но он прожил 969 лет! И Мафусаил не одинок. Согласно той же Библии, Ной в свои 500 лет «породил Сима, Хама и Иафета» [1]. Чтобы стать отцом троих детей, Ной должен был быть здоровым мужчиной.

Два этих примера демонстрируют долголетие, невозможное по сегодняшним меркам. Наше общество и культура запрограммировали нас на обратную связь между возрастом и ресурсами человека: чем мы старше, тем меньше можем. Считается, что качество жизни снижается с годами.

Именно поэтому мы думаем о столетнем человеке как о скорлупе своей прежней личности. Мы представляем себе этаких сморщенных маленьких людей, цепляющихся за остатки своей жизни, с вялыми мышцами и скрюченным телом, с тусклыми и пустыми глазам. Такой вариант старения обычен, и мы видим это в своих семьях или у соседей, и в этом нет ничего плохого, но я говорю о существовании и другой реальности. Это возможность настоящего долголетия, и она не просто желание или несбыточная мечта. Мы знаем примеры из древности и в наше время, когда люди с иным способом мышления смогли достигнуть здорового долголетия.

Одна из самых любопытных и увлекательных историй о патриархах-долгожителях – история о пророке Енохе и его способе покинуть этот мир. Я говорю «покинуть этот мир», а не «умереть», потому что так сообщают источники. Согласно библейским текстам, Енох никогда не умирал.

Книга Еноха была удалена из официального библейского канона в IV веке н. э., но до этого она занимала видное и почитаемое место в истории человечества. Книга Еноха рассказывает, что он прожил на Земле 365 лет, передавая тайны творения писцу. Причем его уход нельзя назвать обычной человеческой смертью.

Вместо описания кончины с последним его вздохом и возвращением тела к разным стихиям – священные тексты попросту говорят, что в конце своих дней «ходил Енох пред Богом; и не стало его, потому что Бог взял его» [2]. Смысл этой фразы и что случилось с Енохом – по сей день обсуждают теологи и философы. Этот рассказ служит еще одним примером долголетия, которое превосходит ожидания современных людей.

После того как описанные в священных текстах события привели к изменению образа жизни человечества, сообщения о людях возрастом много веков исчезают. С того времени и по сейчас действует ограничение продолжительности нашего существования. Возможно, не случайно библейское упоминание об этом пределе совпадает с открытием современных ученых. Библейский показатель вполне конкретен. Он гласит: «не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым человеками, потому что они плоть; пусть будут дни их сто двадцать лет» [3].

Указанные в этом древнем библейском отрывке 120 лет напрямую связаны с обнаружением «калькулятора» в нашей ДНК, который определяет количество делений клетки до ее смерти. Каждый из нас имеет к нему прямой доступ, и это удостоенное Нобелевской премии в области физиологии и медицины исследование является измерителем времени жизни наших клеток.