Текст книги "Жизнь Бальзака"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zhizn-balzaka-86836.jpg)
Автор книги: Грэм Робб
Жанр: Зарубежная публицистика, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
На первый взгляд нелепые замыслы на самом деле были весьма характерны для тогдашней литературной жизни Парижа, где процветало кумовство. И все же в каждом случае Бальзак оказывался в Гефсиманском саду собственного изобретения. Чаще всего он считал себя Мессией. Складывается впечатление, что все его грандиозные планы портил тщательно продуманный саботаж. Например, общество «Красный конь» могло закончить свое существование, даже не начавшись, потому что Бальзак никак не мог найти писателей, достойных в него вступить. Однако имелся и другой, скрытый мотив. Бальзак, который постоянно разочаровывался в людях, тем самым поддерживал свой образ одинокого гения, который вынужден противостоять современникам – «великий игрок без карт, Наполеон без войска, изобретатель без капитала»281. В 1824 г. ему еще предстояло познать логику своего собственного поведения, так как тогда ему еще не открылись те свойства его произведений, которые можно было выгодно эксплуатировать. Как только логика была открыта, ничто не могло помешать ему завоевать общество и заручиться поддержкой ремесла, которое, как ему казалось, попыталось его раздавить.
Кризис 1824 г. имел еще одно, более важное и непосредственное последствие. Как-то вечером Араго переходил Сену по мосту и увидел неподвижную фигуру, опиравшуюся о парапет. Он узнал Бальзака. «Я смотрю на Сену и думаю о том, чтобы заползти под ее влажное покрывало». Араго спас положение, пригласив Бальзака на обед282. Возможно, много лет спустя именно то происшествие позволило Бальзаку заметить о прожорливом кузене Понсе: «Расстаться с давнишней привычкой так трудно! Самоубийц не раз останавливало на пороге смерти воспоминание о кофейне, где они привыкли по вечерам играть в домино»283.
Происшествие на мосту, как и душераздирающую попытку самоубийства в Блуа десятилетней давности, следует толковать лишь в более широком контексте. К отзывам других о поведении Бальзака необходимо в целом относиться осторожно. Как правило, не стоит верить отзывам, если в них в какой-то миг не вкрадывается ирония. Судя по всему, желание покончить с собой приходило к Бальзаку примерно раз в пять лет. Одно это больше говорит о природе его поведения, чем любые мотивы, которые можно приписать любой отдельной попытке. Больше чем подростковое увлечение, самоубийство было «старой любовницей». Подобно подаркам-талисманам, полученным от Лоры де Берни, чья потеря – например, запонка, оброненная на площади Сен-Сюльпис, – предвещала катастрофу284, каждое покушение становилось воспоминанием об определенном периоде в его жизни или о состоянии его рассудка. В 1845 г. Бальзак попробовал гашиш, обильно приправленный опиумом; он хотел найти «приятное» средство самоубийства на тот случай, если Эвелина Ганская его бросит285. (Средство действительно получилось бы приятным.) «Часто посещаемые воды самоубийства» – фраза, которую он употребляет с поразительным легкомыслием, рассказывая ей, как, запутавшись в долгах, он стоял, подобно Люсьену де Рюбампре286, у железных ворот, ведущих в сад Тюильри, и замышлял собственную смерть. По такому случаю, который, как оказалось, произошел всего за несколько дней до письма Ганской, Бальзака «спас» бывший главный клерк из адвокатской конторы, который, испытывая «тайное почтение к гению (это выражение меня всегда смешит)», устроил ему заем под пять процентов плюс залог всех его сочинений287. Самые «бальзаковские» кварталы Парижа – не только его комнаты и места обитания, но также и места, где он, как Люсьен де Рюбампре из тюрьмы Консьержери, смотрел на мир «в последний раз»: мост через Сену, ворота на улице Риволи. Возможно, после провала «Кромвеля» таким местом стал ров на месте Бастилии «в те дни, когда в нем не было воды»288.
В 1824 г., судя по внезапному всплеску деятельности, Бальзак решил «уморить себя тяжким трудом»289. Положение требовало кардинальных мер. Во-первых, его предали друзья, и, во-вторых, его идеал был на грани крушения. Мечта одним ударом достичь славы и состояния проживет еще несколько лет, в течение которых он пытается стать поэтом. В 1827 г. в «Романтической летописи», издаваемой Бальзаком, вышли два его стихотворения290. И, даже опубликовав восемь романов, каждый из которых был лучше предыдущего, Бальзак испытывал великое почтение к «высшим» жанрам. «Возможно, это и ерунда, – говорил он о напыщенной драме, сочиненной академиком Жаком Ансело, – зато она в стихах!»291 К счастью, Бальзак не считал зазорным осуществлять свою мечту и иными способами. Руссо зарабатывал себе на жизнь, переписывая ноты. Позже Бальзак утверждал, что его способность зарабатывать деньги романами стала просто счастливой случайностью: он также прекрасно умел делать бумажные цветы, и он с радостью оплачивал бы ими долги, если бы бумажные цветы оставляли ему время для писательства292.
Была и еще одна, более насущная, причина для поисков нового источника доходов. Бальзак практически состоял на содержании и сильно задолжал любимой женщине. В «Мельмоте прощенном» он описывает бессильную ярость человека, который любит идеальную женщину. Он понимает, что во всем уступает своему кумиру, но «чувствует себя способным задержать дилижанс и награбить денег, если у него не хватает на подарки, которыми он хочет ее осыпать. Таков человек, иногда признающий себя виновным в преступлении, чтобы показаться великим и благородным перед женщиной или особой публикой. Любовник похож на азартного игрока, который почтет себя бесчестным, если не выплатит долга крупье в казино, и кто совершает чудовищные преступления, грабит жену и детей, ворует и убивает, чтобы вернуться с карманами набитыми деньгами и с нетронутой честью в глазах завсегдатаев рокового заведения»293.
Итак, выбор был невелик: преступление или азартная игра. Первое было искушением, которое представилось Бальзаку в необычно чистом виде. Один или два раза в «Человеческой комедии» он представляет проблему в небольшой фантазии, которая произведет сильное впечатление на Достоевского и его героя Раскольникова – литературного брата Растиньяка. Что, если одним усилием воли можно убить какого-нибудь китайца, живущего в противоположной части мира, и благодаря этому разбогатеть? Может быть, совпадение вынудит вас противиться; но что, если китайский мандарин стар, болен и толст, а вы влюблены в богатую и красивую женщину, на которой хотите жениться?294 Тем же вопросом Бальзак задавался в «Аннете и преступнике»: «Неужели вы бы даже сейчас отказались от собственного отеля и собственной кареты, от возможности говорить: “мои лошади, мое поместье, мои деньги”, а себя называть “порядочным малым”?» То, что Бальзак применяет сходную аналогию к критике, наводит на мысль, что он считал преступной журналистику и связанные с ней виды деятельности. Более того, он поддерживал прибыльное сотрудничество с Рессоном295, хотя есть лишь одно косвенное доказательство нечестной игры, скрытое в непристойном совпадении хронологии. 3 февраля 1825 г. он, как известно, взял в Королевской (позже Национальной) библиотеке книгу о Марии Стюарт, принадлежащую перу историка XVI в.
Адама Блэквуда. Три года спустя Рессон издает «свою» «Марию Стюарт», которая почти вся является плагиатом296. Кстати, печатал книгу Бальзак. Кроме того, в то время всплывают различные апокрифические «мемуары». Издатель Бодуэн приобрел небольшую рукопись воспоминаний дворецкого Наполеона. Бальзак потихоньку разбавил их собственными рассуждениями и раздул воспоминания на целых четыре тома. Впоследствии ими пользовался Толстой, когда писал «Войну и мир»297. Через несколько лет, в сотрудничестве с другим писателем, л’Эритье де л’Ан, который специализировался на написании чужих мемуаров, Бальзак выпустил «Записки» Сансона, главного палача в годы Великой французской революции298. Преступление окупилось, однако пришлось постараться: существовали другие «Записки Сансона», и важнее всего была скорость. Кроме того, Бальзак приложил руку к нескольким произведениям с сомнительным авторством. Среди них – первый том многоречивого романа «Соблазнитель» (Le Corrupteur), изданного Лепуатвеном в начале 1827 г.299, в котором молодого семинариста по имени Эрнест совращает преступник, бежавший с судна в Ярмуте. Подобно Вотрену (и самому Бальзаку в минуты кризиса), Эдуар Фульбер верит в то, что следование законам природы, по которым выживает самый бессовестный, «не только удовольствие и необходимость, но также и долг».
Все эти библиографические курьезы были для Бальзака лишь временной работой. В то время его больше занимала другая, более традиционная альтернатива самоубийству: азартная игра. Сначала он играл со временем, затем с деньгами. Судя по письмам, сохранившимся от 1825 г., Оноре задумал нечто грандиозное300. В ноябре его отец упоминает о подвигах, от которых отказался бы и Геракл. До того Бальзак побывал в Турени с матерью и Анри, которому исполнилось семнадцать лет. Анри и в семнадцать обнаруживал в себе зачатки «никудышника», каким стал потом. Жили они у Жана де Маргонна в его небольшом замке в отдаленной деревне Саше. Позже Бальзак еще не раз будет бежать туда, чтобы «пополнить» свой мозг. Но, как заметила г-жа де Бальзак, «страдавшая, как все несчастные матери», он был слишком измучен, чтобы выздороветь. Вернувшись в Париж, Оноре узнал, что «Ванн-Клор», хотя и вышедший без указания фамилии автора, был проигнорирован почти всеми газетами, даже «Лорнетом», которую издавал Лепуатвен. В отчаянии издатель заменил титульный лист на оставшихся экземплярах новым, где открыто признавал, что автор – Орас де Сент-Обен. Но пресса по-прежнему молчала, за примечательным исключением Латуша. В начале 1826 г., после краткого визита Бальзака в Вильпаризи, Бернар Франсуа всерьез забеспокоился. У Оноре обнаружились некоторые симптомы туберкулеза; кроме того, у него начался нервный тик. Целых четыре дня он ничего не писал и, «страдая оттого, что до сих пор не достиг никакого полезного успеха в обществе», он страшно измучился и ослабел.
«Подвиги Геракла», которые тогда совершил Бальзак, можно назвать рытьем огромного котлована под несуществующее здание. Бальзак задумал литературный эквивалент огромной крепости и вала, которые тогда сооружали в Шербуре. Бальзак видел ход работ в 1822 г., когда жил у сестры в Байе, и писал Лоре де Берни, восхищаясь современным инженерным искусством и духом предпринимательства: «После того как я там побывал, мне кажется, что препятствий более не существует, потому что соорудили другую шкалу для сравнения невозможного». Как Бальзак объяснял в своей последующей монографии «Об Екатерине Медичи», прекрасной, хотя и отрывочной работе, напоминающей о первоначальном замысле, он «терпеливо и скрупулезно» изучал главные периоды истории Франции301. Он собирался создать то, что в 1825 г. называл «живописной историей Франции» (Histoire de France Pittoresque)302 – не бесконечную последовательность сражений и речей, но историю общества, воссоздание «духа эпохи», «обычаев в действии». Начать он решил с произведения под названием «Отлученный от церкви», которое, впрочем, так и не закончил303. Действие происходило в Турени в конце XIV в. Его намерение обрисовать дух эпохи с помощью подробностей повседневной жизни счастливо, пожалуй даже слишком счастливо, сосуществовало с желанием занимать читателей: «В те дни повсеместно царил хаос; везде грабили. Обычным делом были убийства, кровосмешение, поджоги, преступления любого вида. Крепостных убивали как мух… Безнравственность настолько возобладала, что даже пирожным давали непристойные названия и изготовляли их в непристойной форме». Очевидно, если писать о повседневной жизни серьезно, она представала либо смешной, либо жалкой, особенно если речь шла о жизни в Средние века.
Эротические «Озорные рассказы», с их раблезианством и архаичным языком, служат свидетельством тех трудностей, с которыми столкнулся Бальзак до того, как понял, что можно писать и историю современной ему действительности. Писателю, живущему в эмоциональной ссылке в чопорном девятнадцатом веке, нетрудно было ностальгировать по времени, когда повсюду царили хаос, грабежи и разврат.
В последующие три года Бальзаку предстояло провести много времени в Королевской библиотеке. Работая там, он утверждал – и образ, который он употребил, красноречиво говорит о его подходе к знаниям, – что его труд сродни битве с многоголовой гидрой: взамен каждой отсеченной головы вырастают две новых. По настоянию отца он играл в азартную игру со временем: скоро ему исполнится тридцать. Но Бальзак приучился не терять надежды. Подобно всем азартным игрокам, он верил в различные системы. «Я играю только неофициально, – уверял он Эвелину Ганскую, когда она передала ему слова своей назойливой кузины Розали: общие знакомые видели Бальзака в игорных заведениях, – но я никогда не проигрываю»304. Национальная лотерея была всего лишь «опиумом для бедных»305, зато колесо рулетки таило в себе волшебство. Растиньяк выигрывает огромные суммы, очевидно с помощью одной лишь силы воли306. Складывается впечатление, что Филипп Бридо в «Баламутке» теряет деньги не в силу законов вероятности, а просто из-за собственных глупости и жадности.
Стремление принимать желаемое за действительное уже привело Бальзака на край скользкого склона, который временами казался не таким страшным, как долгое восхождение на гору французской истории. В начале того года поиски издателя для романа «Ванн-Клор» привели его к знакомству с Урбеном Канелем. Канель обладал чудесной для издателя слабостью: он брался издавать только те книги, которые нравились ему самому. По мнению Филарета Шаля, друга Рессона и одного из будущих основателей сравнительного литературоведения, Бальзака отчасти привлекла жена Канеля, «мисс Анна»: ему нравилось перебирать пальцами ее красивые длинные волосы307. Но, помимо всего прочего, Бальзака привлек революционный замысел, который предложил ему здравомыслящий Канель. Суть его в том, чтобы предложить вниманию публики полное собрание сочинений французских классиков «в одном, легко переносимом томе и по цене, которая подойдет любому кошельку». Некий Дассонвиль, предприниматель, знакомый Бальзака, решил, что это неплохое капиталовложение; он внес часть капитала, а простые векселя для Канеля подписала исполнительная Лора де Берни. Воодушевление Бальзака и страх, что кто-нибудь может украсть у них идею, привели его в Алансон, в Нормандию, где он заказал граверу «красивые виньетки» для книг: «Упорство и храбрость, и слава и прибыль будут твоими»308. Кроме того, он быстро набросал предисловия к двум первым томам – сочинениям Мольера и Лафонтена. В предисловии к «Лафонтену» он пророчески размышляет о прекрасной способности последнего забывать о своих финансовых трудностях, погружаясь в мир грез.
Катастрофа не заставила себя ждать. Книгопродавцы неохотно принимали книги неизвестного издателя. К тому же рисунки заказали Ашилю Девериа, ученику Жироде. Гравюры оказались перекошенными и неуклюжими. Книги были набраны мелким шрифтом. После того как вышли все тома, оказалось, что их придется продавать по заоблачной цене: 20 франков (приблизительно 60 фунтов стерлингов в современном исчислении). «Расин» и «Корнель» пылились на полках магазинов; никто их не покупал. Первый поворот колеса Фортуны отнял у Бальзака свыше 14 тысяч франков.
Он не унывал. Раз первое предприятие окончилось неудачей, ответ был ясен: надо рискнуть еще, поставить больше. Он не сомневался, что в мире необузданного капитализма главное – оказаться в нужное время в нужном месте и ухватить деньги, которые повсюду валятся с неба. Один важный урок он все же усвоил: что бы ни случилось, необходимо оплатить счета типографии. Отсюда вывод: надо стать печатником309. Семья как раз недавно получила в наследство немного денег и смогла выкупить дом в Вильпаризи. Дассонвиль, надеясь вернуть свой первый взнос, в июне 1826 г. наконец согласился покрыть долг Бальзака Канелю. К тому времени Бальзак убедил отца гарантировать все будущие долги из капитала, который, как планировалось первоначально, должен был обеспечить его небольшим доходом на черный день. Типографию в те дни можно было купить за 8 тысяч франков. Патент печатника стоил 22 тысячи франков. Муж Лоры де Берни вспомнил о своих связях и написал рекомендательное письмо. Он подтверждал, что будущий печатник – благонамеренный молодой человек; хотя он совершенно неопытен, он хорошо разбирается в литературе. Видимо, его письмо и сыграло решающую роль. Кроме того, официальный запрос, в котором требовалось определить «нравственные и политические взгляды» подателя прошения, наверняка перехватила Лора де Берни: Бальзак, говорилось в письме, вырос в почтенной семье, живущей в полном достатке; его поведение называлось «нормальным»310. Поэтому 4 июня 1826 г., почти семь лет спустя после того, как он начал карьеру литератора на улице Ледигьер, Бальзак стал владельцем типографии на узкой улице Маре-СенЖермен. Он привел за собой на буксире наборщика по фамилии Барбье, которого сделал своим заместителем. Затем Бальзак нанял около тридцати рабочих, взяв в долг 70 тысяч франков. Он не сомневался в том, что печатное дело принесет ему то же самое, что и Сэмюелу Ричардсону: позволит ему провести остаток жизни как прилежному бездельнику. На следующие два года типография стала для Бальзака домом.
Возможно, стоит ненадолго задуматься о характере человека, который балансировал на краю скользкого обрыва. Дело в том, что неудача Бальзака-предпринимателя совпала с успехом на другом поприще. В некотором смысле одно даже объясняет другое. Мы располагаем двумя письменными свидетельствами и обманчиво прозрачным рисунком, которые предлагают своего рода предсмертное вскрытие: с их помощью можно проанализировать стремительный взлет и еще более стремительное падение Бальзака-бизнесмена.
Некто по имени Я, которого позже стали называть Скрибонием, а еще позже Рафаэлем, – второстепенный персонаж в «Неведомых страдальцах» (Les Martyrs Ignorés, 1837): «Живет на пятом этаже. С Пасхи до Рождества носит нанковые брюки со штрипками; зимой – толстые шерстяные брюки. На нем синий жилет с потускневшими пуговицами, ситцевая рубаха, черный галстук, туфли на шнурках, шляпа, которая блестит от дождя, и оливковое пальто. Обедает на улице Турнон на 21 су в ресторанчике мамаши Жерар в цокольном этаже, куда можно попасть, спустившись на две ступеньки ниже уровня тротуара… Обожает знания и жадно поглощает их, не успевая толком переварить…
Сейчас имеет 600 франков в год, но рассчитывает стать миллионером. Обжора, которого легко увлечь, всегда бесстрашно отправляется по следам очередной лжи. Побежденный на поле боя побеждает в шатре»311.
Таков сам Бальзак в 1825 г., увиденный мудрым, но безжалостным взглядом обанкротившегося предпринимателя. Начиная с 1829 г. во всех его романах речь так или иначе заходит о долгах; каждая «история создания» в позднейших изданиях его трудов заполнена внушительными денежными суммами и подробностями выплаты процентов. И все же решительно лестный автопортрет в «Неведомых страдальцах» предполагает, что Бальзак даже накануне очередного смелого начинания испытывал подозрения относительно самого себя. В последнем сохранившемся письме к брату Лоранс предупреждала его, что ему недостает ума письмоводителя: стоит кому-то поманить его морковкой, как его фантазия тут же пускается вскачь. «Все говорят, что коммерция – единственный способ нажить состояние, но никто не знает, сколько народу нашло на этом пути свою гибель». Едва ли Бальзака обидело предсказание сестры, так как спустя три месяца, в июле 1825 г., он снова нарисовал автопортрет в письме герцогине д’Абрантес. Он собирался убедить ее в следующем: к каким бы выводам она ни пришла относительно его характера, она ошибется: «Не знаю более странного характера, чем мой… Мои 5 футов 2 дюйма содержат в себе все возможные непоследовательности и противоречия, и любой, кто считает меня тщеславным, развратным, упрямым, легкомысленным, бестолковым, пустым, небрежным, ленивым, нерасторопным, бездумным, непостоянным, болтливым, бестактным, плохо воспитанным, невежливым, ворчливым и капризным, будет так же прав, как и человек, который скажет, что я экономен, скромен, храбр, упорен, энергичен, неаккуратен (модная добродетель, которая контрастирует с “пустотой”), трудолюбив, последователен, молчалив, проницателен, галантен и всегда счастлив. Тот, кто назовет меня трусом, будет не дальше от правды, чем человек, говорящий, что я в высшей степени отважен… Меня можно, если уж на то пошло, называть ученым или невежественным, высокоталантливым или никудышным. Меня больше не удивляют никакие отзывы обо мне. Начинаю думать, что я – лишь орудие, на котором играют свою мелодию обстоятельства».
Застенчивая наивность Бальзака разоблачает себя как смесь романтизированного портрета и карикатуры сепией, сделанной Девериа и подаренной Лоре де Берни в 1825 г. с надписью «Et nunc et semper» («И ныне и всегда»). В данном случае правильно будет сказать, что Бальзак был верен своим противоречиям. Интересно сравнить рисунок Девериа с салонным портретом 1837 г. кисти Луи Буланже. Бальзак послал копию Эвелине Ганской на Украину, заранее предупредив ее, что Буланже видел в нем «только писателя, а не благожелательного идиота, которого всегда будут обманывать»: «Все мои несчастья происходят оттого, что я принимаю помощь, предлагаемую мне людьми слабыми, увязшими в колее бедствий. Из-за того, что я в 1827 г. пытался помочь одному печатнику, я в 1829 г. оказался раздавлен огромным долгом в 150 тысяч франков и очутился на чердаке, где нечего было есть»312. С другой стороны, Девериа успел запечатлеть Бальзака еще до того, как тот придумал свой образ для публики. В многочисленных портретах Бальзака прослеживается почти логическая прогрессия: на них постепенно исчезает тот, кого он сам называет «идиотом». На рисунке Девериа в Бальзаке есть что-то от юродивого; особенно на правой стороне лица заметны луноподобные черты простака, и только чувственные губы и завораживающие глаза намекают на глубину или, возможно, напоминают о вере Бальзака в то, что гений часто надевает маску глупости. Бальзак указал бы и на зачатки второго подбородка, и на выдающийся лоб как на определенные признаки упорства и мощного интеллекта. Он бы привлек внимание физиогномиста к тому, что его нос, слегка раздвоенный на конце, – верный признак способности вынюхивать тайны, как гончая313. Но и эти черты получают совершенно другой смысл из-за мятой рубашки и растрепанных волос, напоминающих о стиле, вошедшем в наши дни в моду благодаря Бобу Дилану. Девериа на самом деле изображает Бальзака настоящим кумиром 20-х гг. XIX в.: распахнутый ворот, женственная складка рта, полная расслабленность… Видимо, таким Бальзак был в двадцать пять или двадцать шесть лет. Перед нами все признаки того, что сам Бальзак в 1830 г. назовет «манией юности» и модой на «возвышенных детей», «зародышей, которые производят посмертные труды»314.
На рисунке Девериа – вовсе не лицо успешного предпринимателя. Вместе с тем перед нами – вполне успешный любовник, который вот-вот пустится на поиски новых приключений. Первый неудачный издательский опыт не сломил Бальзака только потому, что он стремился попасть в более высокие сферы.
За последнее ему следовало поблагодарить родных. Сестра Лора с мужем переехала в Версаль, а вскоре за ними последовали и родители. Вначале они собирались остаться в Вильпаризи, но в 1826 г. им пришлось срочно уехать из-за недопустимого поведения Бернара Франсуа. По мнению его жены, он подверг своих близких настоящему шантажу. В свое время, будучи еще совсем молодым шестидесятидвухлетним человеком и живя в Туре, Бернар Франсуа написал страстный трактат о «скандалах, которые происходят из-за того, что юных девиц предают и бросают в крайней нужде». Они с генералом Померелем даже основали приют для незамужних матерей, признав, что «кувалда природы может уничтожить любую социальную крепость и что можно потерять честь, не потеряв добродетели». Как отмечал тот же Бернар Франсуа в «Истории бешенства», собаки подают людям дурной пример, которому те неизменно следуют. Теперь, в возрасте семидесяти девяти лет, он решил продемонстрировать проблему на собственном опыте. Пока жена ездила в Турень, он вступил в связь с местной девушкой. Та забеременела. Примечательно, что Бальзак в тот же год написал предисловие к произведениям Мольера, где хвалил его за осуждение «постыдных старческих страстей». «Кузина Бетта», написанная через шестнадцать лет после смерти отца, намекает на то, что с годами его точка зрения изменилась. Семидесятипятилетний барон Юло в конце романа сбегает с кухаркой, в то время как эстетическая логика требует, чтобы он умер искупительной смертью.
К тому времени у г-жи де Бальзак накопился большой опыт в покрытии скандалов. Она попросила Лору прислать престарелому родителю анонимное письмо и вызвать его. Иначе, опасалась г-жа де Бальзак, его заманят назад в Вильпаризи и будут тянуть из него деньги315. Уловка удалась, и по сей день не обнаружено следов незаконнорожденного родственника Бальзака или его потомков.
Переезд семьи в Версаль придает дополнительные штрихи началу деловой карьеры Бальзака. Во время пребывания в пансионе Лора дружила с дочерью герцогини д’Абрантес и была хорошо знакома с их семьей. Бальзак, не теряя времени, отрекомендовался друзьям сестры. Так начался его второй любовный роман. На сей раз превыше всего было тщеславие, и Бальзак благоразумно держался на некотором расстоянии. Герцогиню, как мать, сестру и первую любовницу Бальзака, звали Лорой; ее полное имя было Аделаида-Констанция-Лора. Бальзак называл ее Марией; позже он наградит этим именем еще нескольких своих возлюбленных.
Для человека, который надеялся написать историю Франции, знакомство с герцогиней стоило тысячи визитов в библиотеку316. В свое время она была замужем за одним из самых неустрашимых наполеоновских генералов, Жюно, который отличился в Тулоне, а затем в Назарете, где, как говорят, его пятьсот пехотинцев обратили в бегство шесть тысяч турецких кавалеристов317. На войне он был незаменим – пылкий, жестокий, не обремененный лишним умом и слегка безумный. Его дипломатическая карьера окончилась крахом. Генерал по прозвищу «буря» исполнял относительно скромные обязанности посла в Португалии в период, предшествовавший завоеванию страны Наполеоном. Позже Жюно «сослали» в иллирийские провинции, где его безумие расцвело пышным цветом – два батальона хорватских солдат послали в Дубровник, чтобы те убили соловья. Вскоре после того он выбросился из окна родительского дома. Если не считать сражений, всю его карьеру устроила жена. Она, как было известно Бальзаку еще до знакомства с ней, была другом и даже, как она намекала, любовницей Бонапарта задолго до того, как тот стал императором. Герцогиня была одной из немногих, кто смел ему противоречить. Наполеон удостоил ее кличкой «маленькая чума». После Реставрации она замкнулась в себе, ушла в свою раковину и поселилась в версальском доме, окружив себя слугами. Она не платила им жалованья, зато научила прогонять кредиторов, а к местным магазинам относиться как к своей кладовой. Герцогиня поддерживала отношения с такими же, как она сама, осколками империи, курила сигареты с опиумом, следила, как постепенно скатываются в пропасть ее дети, и жила в своеобразной внутренней ссылке, притворяясь монархисткой. Благодаря ей Бальзак скоро получит доступ в некоторые самые престижные французские салоны.
Герцогиня решила пополнить свой несуществующий доход, написав мемуары. Бальзак, который также надеялся, что литература оплатит его долги, вызвался ей помочь318. Многие исторические сцены в его романах, что неудивительно, вышли из разговоров с герцогиней. С годами память герцогини как будто улучшилась – возможно, благодаря тому, что она прочла свои рассказы в изложении Бальзака. По крайней мере, один из тридцати восьми томов ее мемуаров, который по-прежнему служит важным источником сведений об Испании и Португалии начала XIX в., выдает ее королевскую склонность считать «хотеть» синонимом «иметь». Она свободно заимствовала большие куски из других книг, посвященных данной теме, и заметала следы, вставляя презрительные замечания об их авторах319.
По своему темпераменту герцогиня была истинной аристократкой, и Бальзак, видимо, сразу понял: если он хочет стать ее любовником, он должен знать свое место. Она соглашалась с тем, что у него «выдающийся ум»; не великий, но определенно превосходящий способности модного общества. Позже она сделала Бальзаку своеобразный комплимент в книге об Испании и Португалии. Она хвалит его за редкий талант собеседника: «Наша дружба меня не ослепила; я вижу в нем самого остроумного человека нашего времени». «К нашему стыду, иностранцы гораздо больше ценят его как писателя, чем мы, французы»320. В 1825 г. еще оставалось преодолеть некоторые неудобные препятствия. Как-то Бальзак в спешке написал ей из гостиницы, обвиняя ее, как обычно поступают любовники, в равнодушии и черствости. Герцогиня решила обидеться всерьез, и Бальзак был вынужден многословно объясниться: он имел в виду, что чувствительность иногда подавляется добродетелью, хотя, конечно, она все-таки есть. С надеждой, хотя и преждевременной, он добавлял, что женщины никогда не бывают такими сильными, как когда они унижаются перед мужчинами.
Несмотря на промахи, допущенные в личном общении, на письме Бальзак сохранял высоту стиля. Изнемогавшему от желания подростку, который вымаливал знаки внимания у мадам де Берни, пришлось препоясать чресла и приготовиться к более серьезной битве. В некоторых письмах к герцогине д’Абрантес он очень похож на своих героев – солдат наполеоновской армии. История показала, что герцогиню влекло к крепышам, которые хохотали перед лицом верной смерти. Поэтому Бальзак рассказывал ей о своей «энергии», об «ужасной способности ожесточаться перед бурей и хладнокровно, глазом не моргнув, смотреть в лицо бедствиям»: «Подчинение для меня невыносимо. Вот почему я отказывался от всех предложенных мне постов. Когда дело доходит до подчинения, я становлюсь настоящим дикарем». В конце концов герцогиня уступила – и не только благодаря тому, что Бальзак оказался ей полезен. Приятно было сознавать, что «цветочные цепи» любви влекли его к женщине на семь лет старше себя. Притворяясь больной, она ухитрилась вызвать его к себе из Турени. Через несколько месяцев надменный тон ее писем разоблачает растущую близость. Она не устает напоминать о разнице в их положении: «Но я должна вас видеть. Каким бы странным это ни казалось, это так». Лора де Берни переехала на улицу Денфер на левом берегу Сены, чтобы быть ближе к своему дорогому «Диди», и навещала его почти каждый день. Она пыталась доказать ему, что им вертит как хочет ловкая эгоистка, что он заблуждается, если думает, что две любовницы способны обитать в разных отделах его сердца. Возможно, она даже настояла на раздельном проживании до осени 1829 г. Но Бальзак решил (пользуясь языком его «Физиологии брака»), что ценность его вклада в жизнь герцогини повысится: «Чтобы завоевать для себя право выделиться из толпы, заполняющей салон, необходимо стать любовником одной из высокопоставленных женщин»321.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?