Текст книги "Жизнь Бальзака"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zhizn-balzaka-86836.jpg)
Автор книги: Грэм Робб
Жанр: Зарубежная публицистика, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Еще одним соприкосновением с монархией, оказавшим влияние на Бальзака, стали награды, полученные им в Турском коллеже, который он посещал как приходящий ученик с июля по сентябрь 1814 г. В нелепом несоответствии с самим достижением (кроме того, он был второгодником) его наградили недавно созданным орденом Лилии84. Разумеется, в официальном сертификате фамилии Бальзак предшествует частица «де». В тексте благожелательно сообщается, что его величество Людовик XVIII «совершенно убедился в его верности и преданности своему королевскому величеству».
Орден Лилии стал нелепой (и, в случае с Бальзаком, напрасной) попыткой нового режима придать налет тщеславия остаточному наполеоновскому пылу. Вдобавок орден, полученный Оноре, возможно, послужил косвенной наградой Бернару Франсуа за его патриотические памфлеты, составленные в примирительном духе (что было преждевременно) и составленные в таких подходящих к случаю двусмысленных выражениях, что их можно было переиздавать при разных режимах. Самым примечательным среди них был трактат 1809 г., который доказывает, что Бернар Франсуа, не меньший провидец, чем его сын, первым предложил соорудить пирамиду перед Лувром85. Неявная аллюзия – впрочем, вполне очевидная в то время – указывала на египетские завоевания Наполеона, что объясняет, почему в более позднем сочинении, изданном в годы Реставрации, Бернар Франсуа предлагает воздвигнуть вместо пирамиды конную статую Генриха IV.
И все же ловкое лавирование Бернара Франсуа свидетельствует и о его шатком положении, и о том, что он понимал: государственным служащим необходимо придерживаться «правильных» взглядов. Сходные противоречия обнаруживаются и у самого Бальзака, когда он пробует определить свое место в обществе. Он очень гордился своей прославленной фамилией и все же в 1835 г. сказал знакомому: «В наши дни знатность – это доход в пятьсот тысяч франков или личная слава»86. Продолжая, вслед за отцом, подниматься по социальной лестнице, Бальзак послужил примером необычайной подвижности, которую он сам называет сутью неистового индивидуализма и новой «знати» – выскочек с большими деньгами.
Он пойдет по отцовским стопам еще в одном смысле: предложит ряд нововведений Парижу, который ему предстояло заново открыть для себя в конце 1814 г. Но его самое яркое предложение выдает не столь патриотическое желание сыграть одновременно и на блеске, и на нищете Парижа. Задуманный Бальзаком монумент должен был тянуться не вверх, а вниз. Он предложил вырыть винтовую лестницу в середине Люксембургского сада. Туристы спускались бы по ней в катакомбы, которые тянутся под благородным кварталом Фобур-Сен-Жермен и плебейским кварталом ФобурСен-Марсо87.
Глава 2
Парижская жизнь (1815—1819)
К тому времени, как Бальзаки зимой 1814 г. переехали в Париж, Оноре решил стать великим и знаменитым. «Он мечтал о том, что когда-нибудь люди заговорят о нем»88, и одного этого хватало, чтобы сделать его предметом пересудов. Родственники его высмеивали – в чем-то лицемерно, ведь сами они, судя по всему, считали себя людьми незаурядными. Поэтому Лору и Оноре прозвали «божественным семейством». Старший сын просто продолжал семейную традицию. По словам Лоры, он «не обижался на насмешки и сам смеялся громче других». В мире Бальзака смех – признак творческой натуры. Для родителей и даже для сестры смех служил признаком ребячества. Может быть, два этих мира не так уж несовместимы.
В тот период и следующие несколько лет «призвание» Бальзака было одним беспредметным желанием. Если бы его спросили, в чем источник его величия, он бы, наверное, не сумел ответить. Может быть, философия или поэзия и драма, а потом политическая карьера; но все это лишь средства, которые ведут к цели. В 1834 г. он утверждал, что до двадцати двух лет был «одурманен» жаждой славы: «Я хотел стать таким маяком, который способен привлечь и ангела. Во мне самом ничего привлекательного не было. Я считал себя случаем безнадежным»89.
В письмах Бальзака можно часто встретить возвышенные рассуждения о величии, которое рождается из какого-то неисцелимого недостатка. Они отражают его желание черпать поддержку в воспоминаниях о преодоленных трудностях. Даже в самых обычных случаях, которые сопровождают взросление, он склонен видеть нечто необычайное. Наверное, ему хотелось найти что-то положительное в годах, которые в противном случае кажутся растраченными впустую: «После такого детства, какое было у меня, – писал он в 1842 г., – следует либо поверить в славный вечер, либо броситься в реку»90. Однако, заявив о своем намерении прославиться в пятнадцать лет, он продемонстрировал свою типично неромантическую хватку. Вдохновленный картезианским подходом к жизни своего отца (когда телегу ставят впереди лошади), он определил для себя первую составляющую дороги к славе – гений. Самые ранние сохранившиеся заметки Бальзака, которые упоминаются в данной главе, содержат полезные наставления по этому вопросу. Пока же его метод больше походил на евангельское: «все, чего ни будете просить в молитве, верьте, что получите, – и будет вам»91, и этому методу суждено было оказаться на удивление действенным.
Париж оказался превосходным местом приложения сил. В Париже того времени выходцы из буржуазии получали возможность высоко взлететь. Видимость служила не антиподом действительности, но ее предтечей. Амбициозные молодые герои «Человеческой комедии», приехавшие в Париж, как правило, в начале Реставрации (после Ватерлоо), быстро понимают, что скорее всего достигнут своих целей, если создадут у окружающих впечатление, будто их цели уже достигнуты. Они понимают, что начищенные до блеска кожаные сапоги, модные жилеты, галстуки нужного цвета для определенного времени дня способны открыть любую дверь92. Оказавшись в отчаянном положении, человек утонченный прибегает к помощи зубочистки: голодный юноша, который не спеша фланирует по бульвару и ковыряет в зубах, скорее получит приглашение на обед, чем нищий, который просит подаяние. Позже Бальзак узнал, что на языке финансистов подобного рода видимость называется «созданием доверия»93.
Самонадеянность помогает самому Бальзаку пережить отрочество и раннюю юность. Некоторые писатели рассматривают годы своего «ученичества» в свете последующего апофеоза, и потому ученичество видится им романтическим обманом, данью легенде, в которой биограф берет на себя роль чревовещателя. Ретроспектива Бальзака показывает подростка таким, каким он себя предвидел – результат его личных подвигов Геракла. Он представляется юношей вызывающим, который предвидит свое величие и смеется над своими врагами.
Даже в ранние годы он держался как фигура выдающаяся. Он уже привык к критике, а может быть, и к зависти. «Оноре, ты, наверное, не понимаешь, что имеешь в виду, когда говоришь такое», – любила говаривать его мать, когда он делал какое-нибудь умное замечание94. Кроме того, он обладал таким достойным зависти талантом, который мог пригодиться в политике и определенно станет важным в литературе: способностью твердо верить в невероятное. Лору фантазии брата очень забавляли. Однажды она поручила ему заботиться, по ее словам, за драгоценным семенем кактуса из самой Святой земли. Оноре посадил семечко в горшок, поливал его и наблюдал за его ростом. Из семечка выросла тыква.
Некоторые из историй показывают, что родные пытались переделать Оноре, приручить его. Кстати, стоит отметить: до того как Лора создала биографию брата, она уже написала несколько детских рассказов. Красивые, но скучные картинки дают представление о другом Оноре, который как будто существовал параллельно с первым: он подавал матери серьезные поводы для беспокойства. Хотя г-жа Бальзак все больше увлекалась сочинениями мистиков вроде Сведенборга и Сен-Мартена, она вовсе не считала доверчивость достоинством. Муж ее не будет жить вечно (что бы ни думал по этому поводу он сам), и Оноре предстоит стать главой семьи. И тут одного тщеславия недостаточно. Если юноша с зубочисткой на самом деле верит, что он уже пообедал, его шансы на выживание ничтожны.
Следующие несколько лет Бернар Франсуа руководил снабжением Первой армейской дивизии в Париже. Ему положили приличное жалованье в 7500 франков. Оноре какое-то время мог не заботиться о заработках.
Семья поселилась на улице Тампль, в доме номер 40. Дом их находился на западе Маре, квартала, с которым Бальзак уже познакомился во время своего предыдущего пребывания в Париже. В «Человеческой комедии» он вспоминает, что в их квартале сохранились развалины старинной канализационной системы Парижа: огромная, зияющая пасть в пять футов высотой, со сдвижной решеткой, которая улавливает мусор. Однажды, в 1816 г., после сильной грозы, маленькую девочку, которая несла бриллианты актрисе в театр «Амбигю комик», подхватило течением; «она бы исчезла, если бы на помощь ей не бросился прохожий»95. В представлениях Бальзака о Маре археология и мелодрама относятся к одному и тому же ведомству. Улицы, дома и даже совсем непоэтические вещи вроде сточных канав никогда не сливаются в абстракцию «взрослого» видения мира; предметам присущ особый характер; они о многом могут рассказать. И в доме, в котором поселились Бальзаки, жила старушка – «осколок древности». Престарелая мадемуазель де Ружмон, подруга бабушки Саламбье, в молодости была знакома с Бомарше, автором «Фигаро». Бальзак часами беседовал с ней, и она без труда вспоминала интересные истории и подробности, жесты и разговоры, неизвестные биографам Бомарше. Вот откуда впечатление подлинности, часто возникающее у читателей романов Бальзака. Кажется, будто он сам был очевидцем многих сцен, происходивших задолго до его рождения96. Дом, как и многие такие же шестиэтажные строения, вмещал в себя словно французское общество в миниатюре. Одна дверь уводила в тайный мир недавней истории и будущей карьеры Бальзака, зато другая вела в коридоры более предсказуемые и скучные. В доме номер 40 жил и Виктор Пассе, старый друг Бернара Франсуа и семейный поверенный.
В новом 1815 г. Оноре отдали в пансион Лепитра, знакомого Бернара Франсуа. Пансион находился совсем недалеко от дома, и все же Оноре не стал приходящим учеником. Как в заведении Ганзера и Бёзлена, пансионеры Лепитра посещали коллеж (ранее лицей) Карла Великого. Неясно, почему Оноре не отдали в прежний пансион, ведь его директора также были друзьями родителей. Возможно, Бернар Франсуа поспешил засвидетельствовать верность новому режиму: Лепитр считался ярым монархистом.
Толстенький маленький человечек, косолапый, с костылем и явным недостатком для учителя – обладатель фамилии, которая в переводе означает «клоун», Лепитр принимал участие в заговоре 1792 г., целью которого было освобождение Марии-Антуанетты. Заговор провалился из-за Лепитра, который нечаянно переменил ход истории, по глупости потребовав, чтобы дофину дали «Телемака», пособие Фенелона для будущих монархов…97 Когда в школу поступил Бальзак, Лепитра имел обыкновение хвастать, что у него те же недостатки, что и у нового короля: ожирение и косолапость. Бальзак мог бы напомнить, как он часто делает в своих произведениях, что другим общеизвестным недостатком Людовика XVIII была импотенция.
К несчастью для Лепитра и его кумира, с острова Эльба вернулся Наполеон. В марте он вошел в Париж, а затем двинулся в Бельгию. 18 июня 1815 г. произошло сражение при Ватерлоо. Когда победоносные союзники вступали в столицу Франции, костры наполеоновской страсти еще дымились. Несколько учеников из пансиона Лепитр, руководимые супругой директора, отправились строить баррикады в Венсенское предместье. Оноре почти наверняка был среди них. Лепитр ковылял позади, по Фобур-Сен-Антуан, выкрикивая угрозы.
Вскоре после тех событий, 29 сентября, Бальзак оставил школу. Ему вручили аттестат, в котором упоминалось о «прилежании и добронравии». Аттестат стал простой формальностью. Как сообщил Лепитр министерству образования в обычном для себя подобострастно-высокомерном письме, всех бонапартистов изгнали из пансиона – вместе с мятежной г-жой Лепитр.
Бонапартистские наклонности Бальзака являются сюрпризом для всех, кто входит в «Человеческую комедию» через большой портал предисловия 1842 г. где отстаиваются монархические принципы. Но противоречие здесь лишь кажущееся. Владения и судьба нескольких известных семейств были для Бальзака важнее, чем родословная правящей династии. Основное различие лежит в его отношении к образу Наполеона. Наполеон поднялся из низов и снабдил молодую нацию, которую до того осиротила революция, твердыми принципами. В 1815 г. его постигла судьба всех провидцев: «Проклятия сыплются на него градом в миг его поражения»98. В каком-то смысле Наполеон был для Бальзака идеалом отца. Вот уж кто не предоставил бы г-же Бальзак полную свободу дома, не позволил ей превращать в капитал «спад отцовской власти», который начался с казни Людовика XVI. «Эта власть, которая когда-то тянулась до смерти отца, была единственным человеческим трибуналом, в котором судили за домашние преступления»99.
Очень показательно, что на единственной странице из школьной тетради, которую сохранили сам Бальзак или его сестра, остался кусок из пьесы о Бруте, основателе Римской республики. Возможно, вдохновленный картиной Давида, Бальзак в пышных выражениях, напоминающих трагедию Корнеля, передает тирады жены Брута: стойкий республиканец и отец со стальными кулаками, Брут приговорил собственных сыновей к смерти за заговор с целью реставрации монархии100.
Оноре, безусловно, пошли на пользу разносторонние интересы своего отца, который в тот период увлекался Китаем. «В пятнадцать лет я знал все, что только можно было, в теории, о Китае»101. Кроме того, Оноре видел: уносясь мыслями в Поднебесную империю и явно восхищаясь тем, как там уважали старших, Бернар Франсуа злостно пренебрегал собственным отцовским долгом. Кое-что от такой двойственности сохранилось в романе «Дело об опеке» (L’Interdiction), где жена подает в суд на маркиза д’Эспара за то, что тот пренебрег образованием детей, зато научил их нескольким диалектам китайского языка102. Кроме того, образ Бернара Франсуа ненадолго появляется в раннем романе «Жан Луи». Он изображен болтливым философом, который постоянно сомневается в существовании неоспоримых вещей. Он публикует памфлеты по целому ряду вопросов, в том числе «труд поистине выдающийся» – возможно, Оноре вспомнил слова своего отца, – в котором перечисляются «172 честных способа заполучить собственность других людей». До странности серьезный абзац в «Жане Луи» перебивает описание человека, который вначале кажется безвредным и даже симпатичным безумцем: «К великому сожалению, философия делает людей бездушными эгоистами. Ученый, предоставленный всецело своим книгам, не жалеет других… В его мире никакой реальности не существует; такой человек готов пожертвовать всем, лишь бы обрести истину. Он живет в окружении химер».
Бабушка Бальзака разделяла разумные взгляды своего внука и считала Бернара Франсуа «самым слабым человеком из всех, кого она знала, – если не сказать большего».
Подрывная деятельность Бальзака во время его девятимесячного пребывания в пансионе Лепитра (январь—сентябрь 1915 г.) не сводилась только к политике. Однокашником Бальзака был историк Жюль Мишле. В своей автобиографии, написанной в 1820 г., – он, между прочим, запретил своим детям читать ее, «пока им не исполнится двадцать лет», – он вспоминает о своем одиночестве в пансионе и намекает на широко распространенное влечение пансионеров к «хорошеньким мальчикам»103. Некоторые юношеские отношения Бальзака и рискованные описания «страстей, которые возникают лишь ближе к концу отрочества»104, подразумевают, что и его данное влечение не обошло стороной. Половое влечение удовлетворялось и более традиционными способами – во многом благодаря школьному консьержу, который, по освященной веками традиции его профессии, закрывал глаза на ночные похождения учеников. Тот же Мишле упоминает двух одноклассников, которые, «по их словам, были завсегдатаями в самых дорогих парижских борделях».
Дорогие бордели были Бальзаку не по карману, но, возможно, он удовлетворял свое влечение в Пале-Рояле и окружавших его жалких Деревянных галереях. Те места он в «Утраченных иллюзиях» называет «зловещей свалкой отбросов», «напоминающей цыганский табор»105. В этих «рассадниках грязи и безнравственности», куда путеводитель того времени рекомендует заходить только туристам с крепкими нервами106, были представлены почти все известные ремесла. До революции 1830 г. там помещалась даже фондовая биржа, что порождало ехидные сравнения. С наступлением вечера «ужасный базар» расцветал пышным цветом. Из прилегающих переулков выходили проститутки такими толпами, что «передвигаться можно было с черепашьей скоростью». Впрочем, никто не возражал: медленные прогулки служили удобным предлогом глазеть на женщин с иноземными прическами, в платьях с низкими вырезами – «на всю постыдную поэзию, которая теперь является достоянием истории»:
«Среди почти одинаковых мужчин, одетых в темное, ярко выделялись своей белизной плечи и груди… Почтенные горожане и знатные люди толкались рядом с теми, в которых можно было без труда признать уголовников. Эта чудовищная скученность обладала таким дурманящим влиянием, что ему поддавались даже самые бесчувственные… Когда постыдные деревянные постройки снесли, все дружно жалели о них».
Кроме того, консьерж проносил в пансион разнообразные, по большей части контрабандные, товары, в том числе запрещенные книги и ту субстанцию, которой суждено стать едким топливом вымышленного мира Бальзака: кофе. Колониальные товары стоили дорого и потому считались не просто лакомством, но и признаком определенного статуса. Бальзак, которого родители не баловали, как прежде в Вандомском коллеже, покупал кофе в кредит. Вот поистине важная веха: его первый долг. Г-жа Бальзак ужасно негодовала, узнав об этом признаке приближающейся зрелости. Она, как и следовало ожидать, впала в ярость, усомнившись в образовательной ценности кофе, объявила, что Оноре поглощает приданое сестер, и пришла к выводу, что «Марат был ангелом по сравнению со мной»107.
Возможно, Оноре соглашался с Маратом в том, что слепое послушание всегда предшествует крайнему невежеству. И все же его мятежное поведение – республиканство, беспорядочные связи и любовь к кофе – указывает на стремление к тихой гавани. Долги, для многих писателей того времени, служили модным признаком независимости. Для Бальзака долги стали наказанием, цепью, которая на много лет приковала его к письменному столу. Злоупотребление кофе и бесконечные, постоянно растущие долги – признак зависимого характера. Как известно, самым главным и самым настойчивым кредитором Бальзака много лет была его мать.
История о первом долге Бальзака взята из «Лилии долины», но похожие воспоминания всплывают в его переписке 1843 г., с теми же двусмысленными выражениями: «Не следует позволять, чтобы вами управляли такие заботы, и во всяком случае я неподкупен, как женщина и как школьник. Для меня так унизительно занимать деньги, что источник моей храбрости кроется в самом унижении: я краснею, как будто мне пятнадцать лет. Как только я расплачусь с последним кредитором, я больше никогда не залезу в долги»108.
Оставив нездоровое заведение Лепитра, Бальзак вернулся в выпускной класс пансиона Ганзера и Бёзлена. В статье, опубликованной в 1842 г., он называет двух директоров образцами для воссоздания французской системы образования109. Судя по всему, школьные достижения самого Бальзака были невелики. Сестра его уверяет, что, в отсутствие нормальной библиотеки, Оноре стал увлеченным лингвистом110. Несомненно, лингвистика была одним из его призваний, но не осталось ни следа о каких-либо его выдающихся достижениях в латыни или французском. Более того, по мнению матери, Оноре был выдающимся лишь в другом отношении. Небольшая ошибка в переводе с латыни стала поводом для одного из ее апокалипсических писем, почти достойных жены Брута: «Мой дорогой Оноре, я не могу подобрать достаточно сильных слов, чтобы выразить то горе, которое ты мне причинил. Ты в самом деле доставляешь мне много несчастий. Делая для своих детей все, что я могу, я вправе ожидать, что и они меня порадуют в ответ. Добрый и достойный г-н Ганзер сообщил мне, что по переводу с латыни с листа ты 32-й… Поэтому теперь я лишена большой радости, которую обещала себе на завтра… Какая пустота в моем сердце! Каким долгим покажется мне завтрашний день!»
«Большая радость» – предполагаемый семейный обед в День Карла Великого (национальный праздник для хороших учеников). Обед, ужин и «славная, поучительная беседа». И подумать только, продолжала г-жа Бальзак, «Карл Великий был таким содержательным человеком, он так любил добросовестный труд!». В самом деле, невозможно представить, чтобы основатель Священной Римской империи пришел 32-м по переводу с латыни с листа! Но г-жа Бальзак наверняка знала, что ее сын восхищался Карлом Великим, как и Наполеоном. Позже она выяснит, что Оноре восхищался также достижениями Чингисхана и Аттилы – этих невоспетых полководцев и заложников добросовестности и тщеславия111.
В сентябре 1816 г. Бальзак завершил свое официальное среднее образование. Хотя он посещал две самые лучшие французские школы – Вандомский коллеж и лицей Карла Великого, – он вышел оттуда со всеми признаками самоучки. Даже романы, написанные тридцать лет спустя, изобилующие громкими фамилиями и учеными аллюзиями, выдают пристрастие к беспорядочному чтению. Атмосферу книг он часто ценил больше содержания. Привычка Бальзака накапливать знания явно вступала в противоречие с заведениями, где учили по готовым лекалам.
В тот период учителя считали Бальзака посредственным учеником; то же самое часто говорится о многих великих людях. Конечно, в таком раннем возрасте никто не в состоянии предвидеть будущее. А может быть, Бальзак в самом деле «долго запрягал». Но вовсе не случайно критики, тяготеющие к классическим принципам, негативно отнеслись к творчеству Бальзака. Как и самому Оноре в тот день, когда он окончил школу, его произведениям недостает высокомерной самодостаточности. Сгруппированные в «Человеческую комедию», которая сама по себе осталась незаконченной, они сохраняют и излучают силу воли и навевают горечь утраты, отчасти ставшей причиной их появления на свет.
Г-жа Бальзак ужасно скучала. Ей исполнилось тридцать восемь лет, и теперь ее жизнь сосредоточилась на детях и лавочниках в их квартале Маре. Она решила восполнить пробелы в образовании Оноре и обеспечить его «уроками по всем наукам, которым в школе не уделяли должного внимания»112. Наверное, в число этих наук входил и магнетизм, изучение таинственного «флюида», изобретенного Месмером. Магнетизм как будто обеспечивал недостающее звено между физическим и духовным мирами. Г-жа Бальзак с его помощью лечила свои боли113. Кроме того, она увлекалась френологией, теорией Галля, специалистом по которой считался семейный врач доктор Накар. Во всех этих науках неврология приятно сочеталась с самой темной магией; о них Бальзак не раз упомянет на страницах своих произведений.
За желанием восполнить пробелы в образовании Оноре крылось твердое убеждение в том, что Оноре не должен и минуты проводить наедине с самим собой. Едва выйдя из пансиона, он попал в рабство: его отправили в контору к другу отца, поверенному Гийонне де Мервилю, младшим клерком114. Чем ближе подступал выход на пенсию, тем яснее Бернар Франсуа предвидел для себя финансовые сложности, а что может быть полезнее, чем свой, семейный адвокат? Кроме того, в конторе Оноре будет сыт и под присмотром. В контору он поступил одновременно с поступлением на факультет права. Надо сказать, что слова «изучать право» в XIX в. довольно часто служили синонимом ничегонеделания. К Бальзаку это не относится. Расстояние от конторы в Маре до факультета права в Латинском квартале было вымерено по минутам, и за малейшую задержку с него строго спрашивали115. Сам студент вначале ничего не имел против строгостей; Бальзаку нравилось видеть себя в роли кормильца семьи. Кроме того, право стало первой серьезной ступенькой на лестнице, ведущей наверх, – и не на одной. Бальзак был на пути к успеху.
Младший клерк выходил из дому рано, в пять утра. Он и другие клерки работали в большой, пыльной, душной комнате, где пахло едой и бумагой, где висели плакаты с объявлениями об аукционах и конфискации имущества. Окна были такие грязные, что лампы приходилось жечь до десяти утра.
Позже Бальзак много раз возвращался в ту комнату в своем творчестве. Она появляется в «Человеческой комедии» как своего рода батискаф, который каждый день опускался в мутнейшие воды социального моря. За иллюминаторами проплывали мрачные создания, не описанные нигде, кроме скучных судебных документов:
«Я видел, как в каморке умирал нищий отец, брошенный своими двумя дочерьми, которым он отдал восемьдесят тысяч ливров годовой ренты, видел, как сжигали завещания, видел, как матери разоряли своих детей, как мужья обворовывали своих жен, как жены медленно убивали своих мужей, пользуясь как смертоносным ядом их любовью, превращая их в безумцев или слабоумных, чтобы самим спокойно жить со своими возлюбленными. Видел женщин, прививавших своим законным детям такие наклонности, которые неминуемо приводят к гибели, чтобы передать состояние ребенку, прижитому от любовника… И право, все ужасы, которыми нас пугают в книгах романисты, бледнеют перед действительностью»116.
В данном случае речь ведет Дервиль, честный адвокат, чьим прообразом для Бальзака послужил Гийонне де Мервиль. Эти «ужасы» дают некоторое представление о том, что происходило в голове Бальзака, пока он переписывал документы под диктовку старшего клерка. На лекциях на факультете права ему растолковывали терминологию: мрачные слова, которые обозначали чудовищную правду. «Адюльтер» вызывал в воображении мрачную последовательность «слез, стыда, презрения, ужаса, тайных преступлений, кровавых войн и обезглавленных семей». Сам брак был непознанным континентом. «Позже, – пишет Бальзак в «Физиологии брака», – добравшись до самых цивилизованных берегов общества, автор понял, что суровость брачных законов почти повсеместно закалялась адюльтером. Он открыл, что количество незаконных союзов значительно превосходит число счастливых браков… Но, подобно камню, брошенному в середину озера, это наблюдение потерялось в бездне буйных мыслей автора»117.
Второй этап подготовки Бальзака проходил в том самом доме, где жили его родители. В апреле 1818 г. Бальзака устроили в контору друга и поверенного семьи Виктора Пассе. Наверное, Пассе – тот самый адвокат, которого Бальзак описывает как насекомое в обратном порядке: яркая молодая бабочка преображается из-за губительной работы в «куколку, окутанную саваном»118. У Пассе у него появилась возможность понять, что такое банкротство и продажа имущества. Его посылали положить деньги на счет или получить подписи на брачных контрактах. Труднее всего, говорит Бальзак, оставаться столпом добродетели в гнезде порока. Его юридическое образование было почти завершено: научившись составлять контракты, он научился, как их обходить. Но главное, он увидел внутреннюю сторону стольких домов, сколько другие не видят за всю жизнь. Как пишет Бальзак в своем очерке «Нотариус», после такой подготовки «молодому человеку трудно сохранить чистоту: он знает изнанку каждого крупного состояния, видит ужасную борьбу наследников над еще неостывшими трупами, человеческое сердце, сжатое Уголовным кодексом»119.
Знания, которые приобрел Бальзак, оказались не так полезны, как, возможно, надеялся его отец. Похоже, в те времена юристы стремились лишь расширить практику, но не служить своим клиентам. Истцов, которые приходили в контору Гийонне де Мервиля, ждало символическое приветствие. Когда они шли через двор, клерки сверху обстреливали их хлебными катышками. Когда посетители, войдя, искали стул, который им заботливо не предлагали, они становились мишенью для грубых шуток и розыгрышей. Через несколько лет Бальзак излагает свои советы в «Пособии для честных людей» на тему «как не быть обманутым мошенниками». Он предупреждает неудачливого читателя, что против юристов защиты нет, хотя и рекомендует вложить 300 франков в вино и трюфели (для клерков). «Нет ничего удивительного в том, что многие предпочитают оставаться бедными»120.
Взвешивая все за и против этого этапа в жизни Бальзака, обычно представляют, как из сухих цифр и пыльных папок возникает его пышная проза. Позже Бальзак поблагодарил Гийонне де Мервиля за то, что в конторе его научили «многочисленным способам вести дела в моем мирке»121, а его сестра сообщает о юристе, который пользовался «Цезарем Бирото» как справочником. В каком-то смысле воображение Бальзака должно было подпитываться непосредственным жизненным опытом, как банк подпитывается банкнотами. За два с половиной года работы клерком Бальзак усвоил не только набор анекдотов и своды законов. Он узнал о неистощимом запасе тайн, который в лицемерном обществе постоянно увеличивался. Кроме того, он сделал открытие, которое в то время, возможно, не показалось ему серьезным: в пределах одного языка существует множество подъязыков. Юридический язык свободно сосуществовал с жаргоном клерков: стиль, восходивший к Средневековью, оставался весьма современным. Он изобиловал каламбурами, афоризмами, искаженными пословицами, частными аллюзиями и нелепыми сравнениями.
Несмотря на порочную обстановку, окружавшую его, а может быть, наоборот, благодаря ей Бальзак был счастлив. Клерки отличались живостью характера; среди них было несколько начинающих писателей. До Бальзака в контору приняли молодого человека по имени Эжен Скриб – будущего драматурга122. Посыльный, Жюль Жанен, в будущем получит титул «Принца критиков». Он гневно обрушится на цинизм «Утраченных иллюзий»123. Благодаря еще двум клеркам, которых Бальзак знал по конторе мэтра Пассе, он теперь оживает в глазах своих современников на пороге зрелости: «В те дни он был не тучным, а скорее стройным, и лицо у него было узкое, а не круглое. Зато он всегда был румяным; глаза так и сверкали. Его походка и поведение свидетельствовали об определенном самодовольстве и носили приметы жизнерадостности и здоровья, какие обычно встречаешь у провинциалов»124.
Еще один современник, знавший Бальзака по Вандомскому коллежу, добавляет следующие подробности: «густые черные спутанные волосы, худое лицо, большой рот и, уже тогда, плохие зубы». «Он никоим образом не был дамским угодником»125.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?