Текст книги "Жизнь Бальзака"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zhizn-balzaka-86836.jpg)
Автор книги: Грэм Робб
Жанр: Зарубежная публицистика, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
По воспоминаниям современника Бальзака, полеты фантазии Марешаля слегка ограничивал его зять, Жан-Филибер Дессен46. К Дессену относились с благоговейным ужасом, потому что внешне он напоминал типичного ученого-гения. В школьной лаборатории ему удалось произвести молнию. Кроме того, было известно, что он проводил важные опыты по магнетизму и фосфоресценции, которые признала даже Академия наук. На самом деле Дессен был самобытным для своего времени мыслителем и вполне мог пробудить в Бальзаке склонность к рациональным объяснениям так называемых «спиритических» явлений. Мысль для Дессена, как впоследствии и для Бальзака, являлась вещественной силой, которая двигалась в жидкой или намагниченной среде. «Разумеется, в наших глазах, – писал современник Бальзака, – он был ведущим европейским ученым». Дессен обладал обаянием непостижимости; говоря о своем предмете, он употреблял незнакомые новые слова. Например, в 1799 г., при раздаче наград, он занимал собравшихся учеников и их родителей пространными рассуждениями на тему о том, как в дни былые красноречивые писатели, не испорченные цивилизацией, брались за перо, только «когда ощущали определенный электрический тремор в предсердечной области, который поднимал все внутренние органы до высоты темы». Для всех, кто надеялся понять, как создавать шедевры, необычный взгляд на вдохновение казался очень волнующим: вдруг можно не ждать искры божией, а создать ее искусственно?
Хотя Дессен держался немного отстраненно, он создавал бодрящее впечатление того, что внешний (а может быть, и внутренний) мир не так статичен, как считали вандомские монахи. Сам Бальзак, наверное, испытывал некий тремор (frisson) в предсердечной области, когда набрасывал «Трактат о силе воли». До последнего времени «Трактат…» считался произведением несуществующим, придуманным специально для «Луи Ламбера», но он наверняка существовал ранее в какой-то форме: он упоминается одноклассником Бальзака в статье, вышедшей за несколько месяцев до публикации «Луи Ламбера»47.
В любом случае жизнь «Трактата…» была недолгой: ее нашел учитель, который продал бумагу, на которой он был написан, вандомскому бакалейщику… Таким образом, первое произведение Бальзака пошло на кульки для конфет.
В письменном столе Бальзака лежал не только «Трактат о силе воли». Другим «отважным новым миром» стала для него лингвистика, открывавшая доступ к знаниям, о которых и не мечтали составители школьного расписания. Пока остальные мальчики корпели над упражнениями, Бальзак жадно читал словари, открывал для себя этимологию, развивал в себе тот вкус к всеведению, который проявляется во всех частях «Человеческой комедии». Правда, подавляющее большинство научных и мистических сведений в «Луи Ламбере» отражает более поздний период жизни Бальзака. Пройдет какое-то время, прежде чем его ранние опыты принесут плоды.
Конечно, у Оноре даже в десятилетнем возрасте имелись и далекоидущие планы. Некоторые мальчики из старшей группы входили в так называемую «Вандомскую академию» – своего рода молодежная ветвь Французской академии, научного учреждения, целью которого является изучение французского языка и литературы. Заседания Вандомской академии проходили дважды в год в присутствии всей школы. На них цитировались и обсуждались последние сочинения участников. Бальзаку так и не удалось попасть ни в молодежную, ни в «настоящую» академию. Тем не менее его одногодки восхищались сочиненной им поэмой – произведением, принадлежавшим к самому престижному литературному жанру. Сочинять поэмы не отваживался даже сам Марешаль. Поэма была посвящена завоеванию испанцами империи инков. Тема превосходная, если только понимать, что она относилась не к Наполеону, который как раз в то время подавлял Пиренейский полуостров, а к эксцессам недавней монархии. Сохранился и цитируется лишь один возвышенный отрывок: «О инка! властелин и злополучный и несчастный!» (O Inca! Ô roi infortuné et malheureux!)48
Едва ли подобного отрывка достаточно для того, чтобы впасть в отчаяние, но старшие мальчики в насмешку прозвали Бальзака «Поэтом». Гений, по словам Бодлера, «обладает привилегией быть великими во всем»49. Бальзаку удалось выразить свое величие в александрийском стихе – двенадцатисложной строке, где он умудрился сделать почти все элементарные ошибки, которые описаны в пособиях по стихосложению. Цезура неправильно падает на середину слова in | fortuné, что является одним из самых тяжких грехов в просодии. Неблагозвучие из-за слияния гласных наблюдается в четырех местах (возможно, это единственный пример множественного хиатуса во французской литературе). Кроме того, стих на один слог длиннее, чем нужно. Сейчас, оглядываясь назад, можно утверждать, что Бальзак взламывал границы традиционных жанров. В то время его стих лишь подтвердил точку зрения директора школы.
По иронии судьбы «Поэт» вдохновлялся прославленным историческим романом «Инки» Мармонтеля (1777). Но произведение Мармонтеля относилось к низшему роду литературы: «Инки» – «всего лишь» роман.
Пылкая изобретательность Оноре распространялась с бо́льшим успехом и на предметный мир. Запертый в дортуаре или в чулане под лестницей, он открывал другие способы для упражнения уже присущей ему способности к символическим действиям. Он создал часы50 и, как вспоминал позднее сын директора школы, «считался, по крайней мере в Вандомском коллеже, изобретателем пера с тремя кончиками» – он совершил буквально революцию в ненавистном всеми школьниками написании «строчек». Его изобретение было хорошим началом для одного из самых плодовитых писателей века: один прибор для измерения быстро текущего времени, а второй – для того, чтобы победить время.
Однако, по мнению учителей, спустя шесть лет после поступления в Вандомский коллеж Бальзак почти ни в чем не преуспел, кроме зачатков латыни, географии, истории, физики, химии, фехтования и музыки. В математике его успехи были весьма скудными. Не приходится удивляться тому, что потом все его финансовые аферы были самыми неудачными из всех его произведений. Ораторианская система образования не оказала должного влияния на ученика под номером 460. Более того, его развитие, как казалось, пошло вспять…
Из Вандомского коллежа Бальзак уехал при загадочных обстоятельствах. Его сестра Лора приводит официальное объяснение семьи:
«Ему было четырнадцать лет, когда директор школы, г-н Марешаль, написал маме (это было между Пасхой и днем раздачи наград). Он попросил ее как можно скорее приехать и забрать сына. Он впал в своего рода кому51, которая особенно беспокоила его учителей, так как они не находили для нее никакой причины. По их мнению, мой брат был ленивым учеником, поэтому едва ли у него началось воспаление мозга из-за умственного переутомления. Оноре очень вытянулся и похудел. Он напоминал лунатика, который спит с открытыми глазами. Он не понимал обращенных к нему вопросов и не знал, что ответить, если спросить его вдруг, без предупреждения: “О чем ты думаешь? Ты меня слышишь?”
Как он впоследствии понял, его удивительное состояние стало результатом своего рода умственной перегрузки (если вспомнить его слова). Без ведома учителей он успел прочесть почти все книги из обширной школьной библиотеки. Серьезные книги развили его ум в ущерб телу»52.
Как замечает Лора, такой диагноз ее брат поставил себе сам. «Умственная перегрузка» была профессиональной болезнью, к которой склонны расцветающие гении – по крайней мере, об этом свидетельствуют романы Бальзака. Несколько его героев в определенные моменты жизни набивают себя знаниями до отказа и становятся жертвами своего безмерного аппетита. Романтических героев того времени редко можно было застать в таком удручающем состоянии; они не склонны замыкаться в себе или думать о чем-то превыше своих возможностей. Однако в «Человеческой комедии» время от времени мелькают молчаливые философы, впавшие в оцепенение, обозревающие фантастический мир идей внутри себя, а внешне производящие полное впечатление идиотов.
Подобно водопадам, которые лучше видны издалека, говорит Бальзак, их разум вблизи кажется неподвижным53.
Изучая живого пациента, достаточно трудно найти причинноследственные связи. Воображаемое вскрытие еще менее надежно, и опрометчиво было бы связывать тогдашнюю странную летаргию с позднейшими заболеваниями Бальзака. Можно с таким же успехом согласиться с таким же спорным диагнозом, который обычно ставили в таких случаях. Директор школы упомянул о молчаливости (taciturnité) и grande insouciance своего ученика. Слово insouciancе в данном случае означает и «апатию», и «равнодушие». В сочетании с ненормальной бледностью (для прежде румяного мальчика), потерей веса, общей вялостью и частым сидением в карцере все указывало на одно. В популярном «Трактате о тайных привычках и удовольствиях» (1760), который использовался в школах-интернатах еще в начале ХХ в., говорится, что приведенные выше признаки – классические признаки «злоупотребления своими силами». Сходным образом в «Сельском враче» Бальзака женственного и начитанного Адриена забирают из школы по той же причине (врача убеждает быстрый осмотр его колена…). Ну а Бальзака, насколько нам известно, исцелили свежий воздух, физические упражнения и общество54.
Это, разумеется, самая внятная причина для быстрого отъезда Бальзака. При тогдашнем широком распространении карательного школьного образования никто не встревожился, узнав, что Бальзак провел опасно много времени в одиночном заключении. Он, конечно, правильно думал, что его отец «огорчится», узнав, что его сын томится в «алькове». Когда в 1807 г. Оноре отправился в Вандомский коллеж, его отец как раз дописывал свой первый и самый примечательный памфлет: трактат «о средствах профилактики воровства и убийств и о возвращении совершившим их людям полезной роли в обществе».
Подобно многим людям, которых считали чудаками, отец Бальзака обладал необычайной дальновидностью. В своем труде он выдвинул на первый взгляд безрассудную мысль о том, что тюрьмы не исправляют преступников и что следует идти по пути реабилитации. В годы террора нескольких друзей Бернара Франсуа посадили за решетку. Когда он увидел сына после шести лет обучения и узнал о плачевных результатах, он, должно быть, сразу узнал симптомы. «Состояние сына очень встревожило отца», – пишет Лора. А бабушка Саламбье, наверное, воскликнула: «Так вот в каком виде школа возвращает славных мальчиков, которых мы туда посылаем!» Необходимо было предпринять срочные меры, иначе маленькому Оноре грозили преступная жизнь и ранняя смерть.
Конечно, чувства самого Бальзака были более сложными. В своей тюрьме он бывал счастлив. Он придумал для себя мучительный распорядок дня, которому потом следовал почти всю жизнь: огромные отрезки времени, посвященные ничем не прерываемой деятельности. Словно в память о Вандомском коллеже, Бальзак писал в монашеской рясе. В его «темной комнате» «превратности судьбы» и несправедливость матери переставали существовать. Там его разум отыскивал тайные принципы, которые, по мнению Дессена, управляли всей Вселенной. Во мраке «алькова» все стороны жизни имели равное право на существование; все было взаимосвязано.
Разум стал для него не просто отдельной игровой комнатой, но и арсеналом. В дортуарах Вандома зародился европейский реализм. А в созданной Бальзаком вселенной в Вандомском коллеже учился и Вотрен, главный злодей, наделенный сверхъестественными силами и страстным желанием управлять обществом, которое он понимает и которое поэтому презирает55.
С образом Вотрена у Бальзака связана стихия саморазрушения. Мать убедила его в том, что он состоит из одних недостатков и ему никогда не удастся ей угодить. Позже подходящим выходом из положения показалось бы самоубийство. В Вандомском коллеже такое отношение вылилось в самовнушенное безумие. В «Баламутке» (La Rabouilleuse) (1840—1842) подростковая апатия одного из малообещающих вялых гениев, художника Жозефа Бридо, объясняется не только его крайней сосредоточенностью, но также и семейным положением: мать изливает всю свою любовь на его никудышного брата. Заброшенный Жозеф пренебрежительно относится к себе; он неразговорчив, замкнут, его огромная голова, которая для рассказчика является доказательством гения, кажется родителям признаком водянки мозга.
Униженный ученик, уверенный в своем сиротстве при живой матери, без труда затмевается раблезианским лицом знаменитого романиста, от хохота которого дребезжат стекла. Он развлекает друзей бесконечными забавными историями. Его сцена – весь Париж. Он неотразимо счастлив и умеет по-детски непосредственно забываться, сосредотачиваться и отвлекаться. Но и первый Бальзак – тоже Бальзак, хрупкий, незрелый, до боли верящий в то, что гений – единственная альтернатива смерти и что «никакое порядочное образование не полно без страданий»56.
По бытовавшему тогда милому обычаю, Оноре поправлял здоровье в лоне любящей семьи. Родные якобы наняли ему репетиторов, а затем, через год и два месяца после возвращения из Вандома, он поступил в местный Турский коллеж. На самом деле ему дали два месяца на то, чтобы снова стать нормальным, а затем посадили в карету и отправили в Париж.
Паршивая овца вернулась в дом, где хватало более насущных проблем, чем «умственная перегрузка». Покровитель Бернара Франсуа, генерал Померель, за несколько лет до того уехал в Лилль, оставив старого друга без масонского щита, которым он успешно отражал нападения двух архиепископов подряд, причем оба архиепископа отличались крайней назойливостью. Возможно, им надоело обращение «гражданин архиепископ». Одного из них даже включили, благодаря Померелю, в биографический словарь «атеистов». С благословения церкви, новый префект стал вмешиваться в дела Бернара Франсуа. Он несправедливо намекал на растраты, допущенные при управлении больницей, и спрашивал, почему турские Бальзаки так богаты, хотя их родственники-крестьяне, живущие в Альби, по сути бедняки. В ноябре 1814 г. Бернар Франсуа попросил о переводе в Париж.
Во враждебном отношении к Бернару Франсуа со стороны властей отчасти повинна его жена. Провинциальную жизнь во времена социальных потрясений можно уподобить военной кампании: «Если женщина хорошо одевается, она производит впечатление кокетки и даже легкомысленной, – поучает г-жа Бальзак свою дочь Лору, когда та выходит замуж. – Скоро пойдут слухи, что ее муж уж слишком успешен в делах… Если бы моя матушка в свое время предупредила меня об этом, жительницы Тура не относились бы ко мне так плохо. В силу возраста твоему батюшке хватило такта не перечить мне. Нам по карману были самые элегантные наряды»57.
Г-жа Бальзак измеряла успех в обществе по зависти, которую она возбуждала в других женщинах; очевидно, она служила мишенью для злобных сплетен. Она не утратила привлекательности даже в тридцать пять лет – в возрасте, который тогда считался преклонным; у нее был пожилой муж, который во имя семейного согласия сквозь пальцы смотрел на ее интрижки. Кстати, в романах Бальзака часто встречаются такие просвещенные мужья. Все стало только хуже после того, как Бальзаки все чаще стали добавлять к своей фамилии частицу «де». Многие полагали, хотя в случае с Бальзаками предположение остается недоказанным, что частица намекает на их родство со старинным и благородным родом Бальзак д’Антраг, давно пресекшимся.
Вот так Оноре познакомился с восхитительно мелким мирком провинциальных интриг. По мнению сестры Лоры, он учился выживать, наблюдая за непредсказуемыми сменами настроения у матери. Постепенно он стал настоящим мастером наблюдательности. С Лорой, чьим обществом он безмерно наслаждался, он практиковал свой навык на представителях турского общества, которые приезжали к ним в гости и которые появляются в первой части «Утраченных иллюзий» (Illusions Perdues)58, хотя там действие происходит не в Туре, а в Ангулеме: будущие парижане изо всех сил подражают парижским модам; они люди достойные, но случается, впадают в бешенство, когда проигрывают в карты. Матери подыскивают подходящих мужей для своих некрасивых дочерей; отцы заучивают наизусть отрывки из Цицерона или описания новейшей сельскохозяйственной техники, чтобы потом блеснуть в разговоре… Все персонажи более или менее осознанно подчиняются сложному своду общественных правил. Вскоре Бальзак узнает, что немцы придумали название для такой забавной деятельности. Он одним из первых из французских писателей употребил это слово – «антропология» – в современном смысле59.
В течение дня Оноре вынужден был развлекать младшего брата; впрочем, ему это очень нравилось. Лора вспоминала: если г-жа де Бальзак замечала, что Оноре мечтательно любуется красивым закатом и снова впадает в задумчивость, она посылала его помочь маленькому Анри запустить воздушного змея. Но Оноре всегда сопровождало грызущее предчувствие несчастья. Имена для него были наполнены мистическим смыслом. От его внимания не ускользнуло, что Анри (Henry), в чьем имени те же согласные, что и у него, Оноре (Honoré), а на конце «англизированная» -y вместо обычного -i, уготована роль нового, так сказать, улучшенного Оноре. Их мать почти не скрывала своих пристрастий, даже в завещании, которое она составила в 1832 г., во время эпидемии холеры: она оставляла «дорогому сыну Анри» почти все свои книги (судя по школьным отметкам Анри, она принимала желаемое за действительное), а также большой кофейник. В то же время книги по «метафизике» и маленький кофейник предназначались величайшему любителю кофе в литературе, которого она сухо именовала «Оноре Бальзак, мой старший сын»60.
В раннем рассказе «Перст божий» (Le Doigt de Dieu) (1831) «дитя любви» сталкивает с крутого склона «дитя супружеского долга». «Дитя любви» с криками тонет в мутной реке. Автор, от чьего имени ведется рассказ, наблюдает за происходящим из-за дерева. Эта необычайная, почти сказочная сцена наводит на мысли об участии бессознательного в создании персонажей и намекает на зловещие аналогии между писательством и культом вуду. Впрочем, в дальнейшем становится понятно, что булавками колдун собирался утыкать куклу, которая символизировала мать. Бальзак никогда не таил злобы по отношению к Анри, который, словно по велению Божьему, оказался вместилищем недостатков, в которых обвиняли его старшего брата: слабовольный, ленивый, незрелый по характеру, он в конце концов уехал на остров Маврикий, где служил таможенным инспектором, но никаких успехов не добился. Отношение Бальзака к Анри точнее выражено посвящением «Анри де Бальзаку» повести «Загородный бал» (Le Bal de Sceaux) – своего рода предостережения, в котором говорится о том, что избалованные младшие дети не оправдывают ожиданий любящих родителей и никогда в конце концов не получают того, чего им хочется.
В конце весны или в начале лета 1813 г. Оноре уехал в столицу. Должно быть, первое знакомство с городом, которому предстояло стать одним из главных героев «Человеческой комедии», было для него мучительным. Одновременно первая поездка была типичной для Бальзака, который любил знакомиться с чем-то вначале умозрительно. Его записали в частную школу Ганзера и Бёзлена, своего рода пансион для учеников расположенного неподалеку лицея Карла Великого в сердце парижского квартала Маре61.
Квартал Маре, сыгравший такую важную роль в юности Бальзака, оказался не совсем тем Парижем, который молодой человек мечтал завоевать. Это была обшарпанная разновидность провинции, где между булыжниками мостовой росла трава62. По улицам очень редко грохотали экипажи; в основном в Маре царила тишина. Квартал постепенно приходил в упадок с конца XVII в.; до того там селились разбогатевшие купцы, которые строили себе роскошные особняки. Тогда Маре считался местом аристократическим. Когда в Маре поселился Бальзак, квартал еще отличался некоторой буржуазной респектабельностью, но его население стало весьма пестрым. В Маре во времена Бальзака жили чиновники, лавочники, пенсионеры, последние аристократы, которые все не решались переехать. Как везде, в Маре много было вездесущих, всевидящих консьержей и других любопытных особей, например полицейских шпионов и гадалок, которых привлекали тишина на улицах и дешевые рестораны.
Школа соответствовала своему окружению. Она заполнила собой когда-то величественный особняк Сале (теперь в нем музей Пикассо), ограбленный в годы революции – до того его владельцем был архиепископ Парижский. С годами особняк постепенно разрушался, так как в нем два десятилетия жили ученики63. Школа была одной из многих живописных останков более спокойного века, сохранившихся в Маре до наших дней; эти останки полуразрушены, полны очарования и, что удивительно, часто обитаемы.
Когда вереница школьников, идущих парами, проходила по сырым улицам перед тем, как выйти, «как из погреба»64, на улицу Сен-Антуан напротив лицея Карла Великого, Бальзак разглядывал трещины на стенах и двери, разгадывал «иероглифы» архитектурных чудачеств, наделяя все, что он видел, «огромным смыслом, какой приобретают предметы в романах Фенимора Купера» – «ствол дерева, бобровая плотина, камень, неподвижное каноэ, ветка, которая клонится к воде»65.
О его восьмимесячном пребывании в Париже известно мало, но, вполне возможно, отрывочность воспоминаний соотносится с опытом самого Бальзака: он имел возможность хотя бы мельком видеть величие Наполеона, когда войска проходили торжественным маршем по Тюильри66; он наносил визиты родственнице, жившей в таком же, как Маре, старевшем квартале на острове Святого Людовика. Вот как он ее описывает: «Древняя, как собор, раскрашенная, как миниатюра, роскошно разодетая, она жила в своем отеле, как будто Людовик XV никогда не умирал»67. Другие кварталы города закрепляются в его личной мифологии: знаменитые театры и рестораны, которые он поклялся посещать, когда станет старше, и гибельное место, о котором часто рассказывали мальчики постарше (в рассказах они играли сомнительные роли) – Пале-Рояль, где в символической близости жили проститутки и издатели.
Бальзак на время был спасен от «гибели» благодаря огорчительной интенсивности подготовки в школе Ганзера и Бёзлена. Надзиратели провожали пансионеров в лицей и обратно и следили за тем, чтобы все делали уроки. Однако Бальзак украдкой совершает вылазки и бродит по зданию пансиона, в котором его тоже ждут открытия: «Помните долгие разговоры, разжигаемые дьяволом, – спрашивает он читателей в своей «Физиологии брака» (Physiologie de Mariage), – тайные познания о природе вещей, какими обмениваются мальчишки? Ни Лаперуз, ни Кук, ни капитан Парри так пылко не стремились к полюсам, как ученики пансионов, которые выходят в океан беззаконного наслаждения»68.
Те годы были временем заката империи. Иностранные армии наступали с востока. Весной 1814 г. Наполеон уехал на границу с небольшой, необученной армией. Париж вскоре капитулирует, и, к облегчению многих, восстановится монархия. Родители Бальзака решили, что школьникам, воспитанным в преклонении перед императором, угрожала опасность.
Г-жа Бальзак вызвалась спасти Оноре от воображаемых бедствий – но вначале договорилась о свидании в Париже с одним испанским графом, с которым была знакома в то время, когда тот, будучи беженцем, обосновался в Туре. Обладатель пышного имени Фердинанд де Эредиа, граф де Прадо Кастеллане был утонченным человечком; его двойник появляется в одном из рассказов Бальзака. У него, по словам Бальзака, «больше кистей для маникюра, чем у большинства женщин для их туалета»69. Граф произведет на Бальзака ужасное впечатление. О романе г-жи Бальзак можно узнать из писем, посланных ею Эредиа; теперь они хранятся в собрании Спульберга де Ловенжуля. В одном письме упоминается пантомима, которую любовники вместе посетили в Париже; она шла с 3 февраля до 13 марта 1814 г., что подтверждает версию событий, описанных в «Лилии долины»70. На следующий день г-жа Бальзак забрала своего старшего сына из пансиона. Неизвестно, знал ли Бальзак в то время о связи матери с графом, однако неприятные воспоминания и подозрения постоянно всплывают в его творчестве. Восемнадцать лет спустя г-жа Бальзак смогла прочесть ужасный рассказ сына, местом действия которого послужил Вандом: любовника-испанца молодой жены замуровали заживо в кирпичной стене спальни и бросили умирать. Фамилия несчастного, почти не замаскированная, была Фередиа71.
Долгая обратная дорога в Тур оказалась незабываемо печальной. Переночевали в Орлеане. Оноре, который сильно соскучился по матери, надеялся на ответную нежность. Г-жа Бальзак вначале обвинила сына в притворстве, а затем возмущалась его молчанием. На следующий день они добрались до Вандома. Лошадей меняли в Блуа, где тогда находилась императрица Мария-Луиза.
Наполеоновская империя пришла в смятение, как и жизнь Бальзака. Он побежал на мост через Луару, собираясь прыгнуть в воду. Ему не удалось осуществить свой замысел, так как парапет оказался слишком высок72.
То было первое из нескольких известных его покушений на самоубийство; похоже, что он вовсе не рассчитывал на успех. Видимо, поводом к той, первой попытке послужил роман матери или просто осознание того, что его она не любит. Как говорила ему позже сама г-жа Бальзак, она считала, что Оноре пошел в отца «характером и умом»73, а он считал, что она недодала своей любви и ему, и его отцу. В 1846 г., в письме к будущей жене, он расскажет, как сыновнее обожание постепенно сменялось страхом, а страх – равнодушием; но тон письма подразумевает и какой-то промежуточный этап: «Матери у меня никогда не было, а сегодня враг объявил о себе. Я никогда не показывал вам эту рану – она была слишком ужасна, но, чтобы поверить мне, ее необходимо увидеть»74.
Значение первого знакомства Бальзака с Парижем, которое проявилось много лет спустя, он начал понимать лишь после возвращения в долину Луары, в места, заменившие ему материнскую любовь. Он покинул мрачный Париж и уехал в Турень ранней весной. Поездка стала для него откровением. Те дни врезались в сознание Бальзака так глубоко, что в течение всей жизни повторяются в его романах. Прогулки по округе – фермы и замки, «похожие на многогранные бриллианты», виды, сменяющие друг друга, – ланды, склоны, поросшие виноградниками, Шер и Эндр, обсаженные тополями «под теплым, ленивым небом»75 – почти во всех блестящих турских пейзажах Бальзака соответствуют сексуальному пробуждению: «Природа принарядилась, как женщина, которая собирается на свидание с любовником; моя душа впервые услышала ее голос, мои глаза восхищались ею, такой же изобильной и великолепной, какой я представлял ее в своих школьных мечтах»76.
Сама Луара, как ее описывает Бальзак, напоминает его идеал женской красоты – полная, мощная, с широкими изгибами, щедрая, зрелая и, превыше всего, материнская: «У молодой женщины тысяча поводов для волнения; у зрелых женщин нет ни одного. Их любовь похожа на Луару в ее устье: необъятная, она полнится разочарованиями и притоками жизни»77.
Особенно красноречиво поведение будущей жены Бальзака. Просматривая его романы и ища в них доказательства его неверности, она вела себя довольно своеобразно: ревновала к его описаниям природы в «Крестьянах» (Les Paysans). После смерти мужа она вычеркнула оттуда самые эротичные сравнения: мягкая, теплая земля, окутанная утренней дымкой, пахнет «как женщина, которая встает с постели»; природа, «весной оживленная и соблазнительная, как брюнетка, осенью – сочная и меланхоличная, как блондинка»78.
Неясно, была ли у пятнадцатилетнего Оноре возможность излить свою любовь на женщину. Позже в письме к жене Виктора Гюго его сестра заметила, что ее брат созрел рано и принимал участие в любовных похождениях настолько интересных, что она предпочитает хранить о них молчание79 – возможно, в его похождениях принимала участие молодая англичанка, упомянутая в «Луи Ламбере»80 (в Туре жила большая колония англичан) или таинственная девушка в красном платье, которая не раз возникает на фоне приглушенных по сравнению с ней описаний долины Луары81. В некотором смысле объект любви почти не имеет значения. В силу своей любвеобильности Бальзак мог в равной степени восхищаться мужчиной, женщиной, а также животным, овощем или минералом.
Любопытно, что одним из любимых маршрутов, какой Бальзак выбирал для прогулок, была дорога в замок Саше, где он впоследствии напишет некоторые из лучших своих романов: Саше принадлежал семье друга, Жана де Маргонна. Бальзак всегда отзывался о нем с нежностью, даже после того, как узнал, что де Маргонн – отец Анри.
Если не считать нового знакомства с родными краями, короткий период, предшествовавший переезду семьи в Париж, был отмечен двумя довольно комическими происшествиями. Оба довольно любопытны, так как благодаря им Бальзак, хоть и не без двусмысленности, начал вписываться в общество Франции эпохи Реставрации.
Первым событием стал бал, который местные сановники давали по случаю проезда через Тур герцога Ангулемского, племянника Людовика XVIII82. После отречения Наполеона все принялись заверять друг друга, будто все это время поддерживали монархию. Оноре послали на бал как представителя семьи, так как отец его пойти не мог; он сидел один, любуясь великолепными нарядами и вдыхая аристократические ароматы. Точнее, он сидел один до тех пор, пока рядом с ним не села женщина, «как птичка, которая садится в гнездышко»: «Меня сразу поразили ее пухлые белые плечи… плечи, тронутые розовым, которые, казалось, вспыхивали, словно обнажились впервые… Я потянулся, дрожа, стараясь разглядеть вырез, и меня в высшей степени заворожила грудь, скромно прикрытая прозрачным газом, однако голубоватые, идеально округлые полушария отчетливо виднелись в кружевах».
Его реакция (по крайней мере, в романе) была немедленной: он бросился на обнаженную плоть, как романтический любовник худшего сорта. Вполне естественно, изумленная соседка пронзительно вскрикнула и бежала прочь. Только тогда понял он всю смехотворность своего положения, только тогда заметил, что одет «как шут».
Многозначительное происшествие описано в «Лилии долины» и, несомненно, сильно приукрашено. Бальзак имел обыкновение преувеличивать свою неловкость, и в его юношеских автопортретах почти нет следов той жизнерадостности и смешливости, которые запомнила его сестра. Однако сам бал имел место в действительности. Бал – одно из первых доказательств того, что Бальзака влекло в высшее общество; он пытался понять его, вписаться в него – как лично, так и косвенно, воссоздавая его в своем воображении83. Но тот случай, помимо всего прочего, мог бы стать предзнаменованием и того, что высшее общество будет упорно его отторгать. Несмотря на все свои генеалогические притязания, отец Бальзака родился в крестьянской семье, а его репутация чудака и вольнодумца не давала г-же Бальзак выглядеть респектабельно. С другой стороны, еще в пансионе Леге Оноре понял, что не принадлежит и к низшим классам. Социальная неопределенность, промежуточное положение, на которое часто указывают его современники, – один из тайных краеугольных камней, на основе которых Бальзак показал французское общество во всей его полноте. Его, если можно так выразиться, «социальная неуверенность» проявляется иногда самым неожиданным образом.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?