Читать книгу "Госпожа Бовари"

11

На другой день Шарль послал за дочкой. Она спросила, где мама. Ей ответили, что мама уехала и привезет ей игрушек. Берта потом еще несколько раз вспоминала о ней, но с течением времени позабыла. Ее детская жизнерадостность надрывала душу Бовари, а ему еще приходилось выносить нестерпимые утешения фармацевта.

Вскоре перед Шарлем опять встал денежный вопрос: г-н Лере снова натравил своего друга Венсара, а Шарль ни за что не соглашался продать хотя бы одну вещицу из тех, что принадлежали ей, и предпочел наделать чудовищных долгов. Мать на него рассердилась. Он на нее еще пуще. Он очень изменился. Она от него уехала.

Тут-то все и поспешили «воспользоваться случаем». Мадемуазель Лампрер потребовала уплатить ей за полгода, хотя Эмма, несмотря на расписку, которую она показала Бовари, не взяла у нее ни одного урока – так между ними было условлено. Владелец библиотеки потребовал деньги за три года. Тетушка Роле потребовала деньги за доставку двадцати писем. Когда же Шарль спросил, что это за письма, у нее хватило деликатности ответить:

– Я знать ничего не знаю! Я в ее дела не вмешивалась.

Уплатив очередной долг, Шарль всякий раз надеялся, что это последний. Но затем объявлялись новые кредиторы, и конца им не предвиделось.

Он обратился к пациентам с просьбой уплатить за прежние визиты. Но ему показали письма жены. Пришлось извиниться.

Фелисите носила теперь платья своей покойной барыни, но только не все: некоторые Шарль оставил себе – он запирался в гардеробной и рассматривал их. Фелисите была почти одного роста с Эммой, и когда Шарль смотрел на нее сзади, то иллюзия была так велика, что он нередко восклицал:

– Не уходи! Не уходи!

Но на Троицын день Фелисите бежала из Ионвиля с Теодором, захватив все, что еще оставалось от гардероба Эммы.

В это же время вдова Дюпюи имела честь уведомить г-на Бовари о «бракосочетании своего сына, г-на Леона Дюпюи, нотариуса города Ивето, с девицею Леокадией Лебеф из Бондвиля». Шарль, поздравляя ее, между прочим написал:

«Как была бы счастлива моя бедная жена!»

Однажды, бродя без цели по дому, он поднялся на чердак и там нащупал ногой комок тонкой бумаги. Он развернул его и прочел: «Мужайтесь, Эмма, мужайтесь! Я не хочу быть несчастьем Вашей жизни!» Это было письмо Родольфа – оно завалилось за ящики, пролежало там некоторое время, а затем ветром, подувшим в слуховое окно, его отнесло к двери. Шарль остолбенел на том самом месте, где когда-то Эмма, такая же бледная, как он сейчас, в порыве отчаяния хотела покончить с собой. Наконец на второй странице, внизу, он разглядел едва заметную прописную букву Р. Кто бы это мог быть? Он припомнил, как Родольф сначала ухаживал за Эммой, как потом внезапно исчез и как натянуто себя чувствовал после при встречах. Однако почтительный тон письма ввел Шарля в заблуждение.

«Они, наверно, любили друг друга платонически», – решил он.

Шарль был не охотник добираться до сути. Он не стал искать доказательств, и его смутная ревность потонула в пучине скорби.

«Она невольно заставляла себя обожать, – думал он. – Все мужчины, конечно, мечтали о близости с ней». От этого она стала казаться ему еще прекраснее. Теперь он испытывал постоянное бешеное желание, доводившее его до полного отчаяния и не знавшее пределов, оттого что его нельзя было утолить.

Все ее прихоти, все ее вкусы стали теперь для него священны: как будто она и не умирала, он, чтобы угодить ей, купил себе лаковые ботинки, стал носить белые галстуки, побрил усы и по ее примеру подписывал векселя. Она совращала его из гроба.

Ему пришлось постепенно распродать серебро, потом обстановку гостиной. Комнаты одна за другой пустели. Только в ее комнате все оставалось по-прежнему. Шарль поднимался туда после обеда. Придвигал к камину круглый столик, подставлял ее кресло, а сам садился напротив. В позолоченном канделябре горела свеча. Тут же, рядом, раскрашивала картинки Берта.

Шарль, глубоко несчастный, страдал еще и оттого, что она так бедно одета, что башмачки у нее без шнурков, что кофточки рваные, – служанка о ней не заботилась. Но девочка была тихая, милая, она грациозно наклоняла головку, на ее розовые щеки падали белокурые пряди пушистых волос, и, глядя на нее, отец испытывал несказанное наслаждение, радость, насквозь пропитанную горечью, – так плохое вино отдает смолой. Он чинил ей игрушки, вырезал из картона паяцев, зашивал ее куклам прорванные животы. Но если на глаза ему попадалась рабочая шкатулка, валявшаяся где-нибудь лента или хотя бы застрявшая в щели стола булавка, он внезапно задумывался, и в такие минуты у него был до того печальный вид, что и девочка невольно делила с ним его печаль.

Теперь никто у него не бывал. Жюстен сбежал в Руан и поступил мальчиком в бакалейную лавку, дети фармацевта приходили к Берте все реже и реже, – г-н Оме, приняв во внимание, что Берта им уже не ровня, не поощрял этой дружбы.

Слепого он так и не вылечил своей мазью, и тот, вернувшись на гору Буа-Гильом, рассказывал всем путешественникам о неудачной попытке фармацевта, так что Оме, когда ехал в Руан, прятался от него за занавесками дилижанса. Он ненавидел слепого. Для спасения своей репутации он поставил себе задачу устранить его любой ценой и повел исподтишка против него кампанию, в которой ясно обозначились все хитроумие аптекаря и та подлость, до которой доходило его тщеславие. На протяжении полугода в «Руанском светоче» печатались такого рода заметки:

«Все, кто держит путь в хлебородные области Пикардии, наверное, видели на горе Буа-Гильом несчастного калеку с ужасной язвой на лице. Он ко всем пристает, всем надоедает, собирает с путешественников самую настоящую дань. Неужели у нас все еще длится мрачное средневековье, когда бродяги могли беспрепятственно заражать общественные места принесенными из крестовых походов проказой и золотухой?»

Или:

«Несмотря на законы против бродяжничества, окрестности наших больших городов все еще наводнены шапками нищих. Некоторые из них скитаются в одиночку, и это, быть может, как раз наиболее опасные. И куда только смотрят наши эдилы?»

Иногда Оме выдумывал целые происшествия:

«Вчера на горе Буа-Гильом пугливая лошадь…»

За этим следовал рассказ о том, как из-за слепого произошел несчастный случай.

В конце концов фармацевт добился, что слепого арестовали. Впрочем, его скоро выпустили. Нищий взялся за свое, Оме – за свое. Это была ожесточенная борьба. Победил в ней фармацевт: его противника приговорили к пожизненному заключению в богадельне.

Успех окрылил фармацевта. С тех пор, если только он узнавал, что в его округе задавили собаку, сгорел сарай, избили женщину, то, движимый любовью к прогрессу и ненавистью к попам, он немедленно доводил это до всеобщего сведения. Он рассуждал о преимуществах учеников начальной школы перед братьями-игнорантинцами; в связи с каждой сотней франков, пожертвованной на церковь, напоминал о Варфоломеевской ночи; раскрывал злоупотребления, пускал шпильки. Оме подкапывался; он становился опасен.

И тем не менее ему было тесно в узких рамках журналистики – его подмывало выпустить в свет книгу, целый труд! И он написал «Общие статистические сведения об Ионвильском кантоне, с приложением климатологических наблюдений», а затем от статистики перешел к философии. Он заинтересовался вопросами чрезвычайной важности: социальной проблемой, распространением нравственности среди неимущих классов, рыбоводством, каучуком, железными дорогами и пр. Дело дошло до того, что он устыдился своих мещанских манер. Он попытался усвоить «артистический пошиб», он даже начал курить! Для своей гостиной он приобрел две «шикарные» статуэтки в стиле Помпадур.

Но он не забывал и аптеку. Напротив: он был в курсе всех новейших открытий. Он следил за стремительным ростом шоколадного производства. Он первый ввел в департаменте Нижней Сены «шо-ка» и реваленцию. Он сделался ярым сторонником гидроэлектрических цепей Пульвермахера. Он сам носил такие цепи. По вечерам, когда он снимал свой фланелевый жилет, г-жу Оме всякий раз ослепляла обвивавшая ее мужа золотая спираль; в такие минуты этот мужчина, облаченный в доспехи, точно скиф, весь сверкающий, точно маг, вызывал в ней особый прилив страсти.

У фармацевта были замечательные проекты памятника Эмме. Сначала он предложил обломок колонны с драпировкой, потом – пирамиду, потом – храм Весты, нечто вроде ротонды… или же «груду руин». И в каждом его проекте неизменно фигурировала плакучая ива в качестве неизбежной, с его точки зрения, эмблемы печали.

Он отправился с Шарлем в Руан и там, захватив с собой художника, друга Бриду, некоего Вофрилара, так и сыпавшего каламбурами, пошел посмотреть памятники в мастерской надгробий. Ознакомившись с сотней проектов, заказав смету и потом еще раз съездив в Руан, Шарль в конце концов выбрал мавзолей, на котором и спереди и сзади должен был красоваться «гений с угасшим факелом».

Что касается надписи, то фармацевту больше всего нравилось: «Sta, viator»[64]64
  «Стой, путник…» (лат.).


[Закрыть], но дальше дело у него не шло. Он долго напрягал воображение, без конца повторял: «Sta, viator»… Наконец его осенило: «Amabilem conjugem calcas!»[65]65
  «Стой, путник… ты попираешь [останки] любимой жены!» (лат.).


[Закрыть] И это было одобрено.

Странно, что Бовари, постоянно думая об Эмме, тем не менее забывал ее. Он с ужасом видел, что, несмотря на все его усилия, образ ее расплывается. Но снилась она ему каждую ночь. Это был всегда один и тот же сон: он приближался к ней, хотел обнять, но она рассыпалась у него в руках.

Целую неделю он каждый вечер ходил в церковь. Аббат Бурнизьен на первых порах раза два навестил его, а потом перестал бывать. Между прочим, по словам фармацевта, старик сделался нетерпимым фанатиком, обличал дух века сего и раз в две недели, обращаясь к прихожанам с проповедью, неукоснительно рассказывал о том, как Вольтер, умирая, пожирал собственные испражнения, что, мол, известно всем и каждому.

Бовари урезал себя во всем, но так и не погасил своих старых долгов. Лере не пошел на переписку векселей. Над Шарлем вновь нависла угроза аукциона. Тогда он обратился к матери. Та написала ему, что позволяет заложить ее имение, но не преминула отвести душу по поводу Эммы. В награду за свое самопожертвование она просила у него шаль, уцелевшую от разграбления, которое учинила Фелисите. Шарль отказал. Они рассорились.

Первый шаг к примирению был сделан ею – она написала, что хотела бы взять к себе девочку, что уж очень ей одиноко. Шарль согласился. Но в самый момент расставания у него не хватило духу. За этим последовал полный и уже окончательный разрыв.

Вокруг Шарля никого не осталось, и тем сильнее привязался он к своей девочке. Вид ее внушал ему, однако, тревогу: она покашливала, на щеках у нее выступали красные пятна.

А напротив благоденствовала цветущая, жизнерадостная семья фармацевта, которому везло решительно во всем. Наполеон помогал ему в лаборатории, Аталия вышивала ему феску, Ирма вырезала из бумаги кружочки, чтобы накрывать банки с вареньем, Франклин отвечал без запинки таблицу умножения. Аптекарь был счастливейшим отцом, удачливейшим человеком.

Впрочем, не совсем! Он был снедаем честолюбием: ему хотелось получить крестик. Основания у него для этого были следующие:

Во-первых, во время холеры он трудился не за страх, а за совесть; во-вторых, он напечатал, и притом за свой счет, ряд трудов, имеющих общественное значение, как, например… (тут он припоминал свою работу: «Сидр, его производство и его действие», затем посланный в Академию наук отчет о своих наблюдениях над шерстоносной травяной вошью, затем свой статистический труд и даже свою университетскую диссертацию на фармацевтическую тему). А кроме того, он являлся членом нескольких ученых обществ! (На самом деле – только одного.)

– Наконец, – несколько неожиданно заключал он, – я бываю незаменим на пожарах!

Из этих соображений он переметнулся на сторону власти. Во время выборов он тайно оказал префекту важные услуги. Словом, он продался, он себя растлил. Он даже подал на высочайшее имя прошение, в котором умолял «обратить внимание на его заслуги», называл государя «наш добрый король» и сравнивал его с Генрихом IV.

Каждое утро аптекарь набрасывался на газету – нет ли сообщения о том, что он награжден, но сообщения все не было. Наконец он не выдержал и устроил у себя в саду клумбу в виде орденской звезды, причем от ее вершины шли две узенькие полоски травы, как бы напоминавшие ленту. Фармацевт, скрестив руки, разгуливал вокруг клумбы и думал о бездарности правительства и о человеческой неблагодарности.

Шарль, то ли из уважения к памяти жены, то ли потому, что медлительность обследования доставляла ему некое чувственное наслаждение, все еще не открывал потайного ящика того палисандрового стола, на котором Эмма обычно писала. Наконец однажды он подсел к столу, повернул ключ и нажал пружину. Там лежали все письма Леона. Теперь уже никаких сомнений быть не могло! Он прочитал всё до последней строчки, обыскал все уголки, все шкафы, все ящики, смотрел за обоями; он неистовствовал, он безумствовал, он рыдал, он вопил. Случайно он наткнулся на какую-то коробку и ногой вышиб у нее дно. Оттуда вылетел портрет Родольфа и высыпался ворох любовных писем.

Его отчаяние всем бросалось в глаза. Он целыми днями сидел дома, никого не принимал, не ходил даже на вызов к больным. И в городе пришли к заключению, что он «пьет горькую».

Все же иной раз кто-нибудь из любопытных заглядывал через изгородь в сад и с удивлением наблюдал за опустившимся, обросшим, неопрятным человеком, который бродил по дорожкам и плакал навзрыд.

В летние вечера он брал с собой дочку и шел на кладбище. Возвращались они поздно, когда на всей площади было освещено только одно окошечко у Бине.

Однако он еще не вполне насладился своим горем – ему не с кем было поделиться. Изредка он захаживал к тетушке Лефрансуа только для того, чтобы поговорить о ней. Но трактирщица в одно ухо впускала, в другое выпускала – у нее были свои невзгоды: Лере наконец открыл заезжий двор «Любимцы коммерции», а Ивер, который славился как отличный исполнитель любых поручений, требовал прибавки и все грозил перейти к «конкуренту».

Как-то раз Бовари отправился в Аргейль на базар продавать лошадь, – больше ему продавать было нечего, – и встретил там Родольфа.

Увидев друг друга, оба побледнели. После смерти Эммы Родольф прислал только свою визитную карточку, и теперь он пробормотал что-то в свое оправдание, но потом обнаглел до того, что даже пригласил Шарля (был жаркий августовский день) распить в кабачке бутылку пива.

Он сидел напротив Шарля и, облокотившись на стол, жевал сигару и болтал, а Шарль, глядя ему в лицо, упорно думал, что это вот и есть тот самый человек, которого она любила. И казалось Шарлю, будто что-то от Эммы передалось Родольфу. В этом было какое-то колдовство. Шарлю хотелось сейчас быть этим человеком.

Родольф говорил о земледелии, о скотоводстве, об удобрениях, затыкая общими фразами все щели, в которые мог проскочить малейший намек. Шарль не слушал. Родольф видел это и наблюдал, как на лице Шарля отражаются воспоминания: щеки у него багровели, ноздри раздувались, губы дрожали. Была даже минута, когда Шарль такими жуткими глазами посмотрел на Родольфа, что у того промелькнуло нечто похожее на испуг, и он смолк. Но мгновение спустя черты Шарля вновь приняли то же выражение угрюмой пришибленности.

– Я на вас не сержусь, – сказал он.

Родольф окаменел. А Шарль, обхватив голову руками, повторил слабым голосом, голосом человека, свыкшегося со своей безысходной душевной болью:

– Нет, я на вас больше не сержусь!

И тут он первый раз в жизни прибегнул к высокому слогу:

– Это игра судьбы!

Родольф сам руководил этой игрой, и сейчас он думал о Бовари, думал о том, что нельзя быть таким благодушным в его положении, что он смешон и даже отчасти гадок.

На другой день Шарль вышел в сад и сел на скамейку в беседке. Через решетку пробивались солнечные лучи, на песке вычерчивали свою тень листья дикого винограда, благоухал жасмин, небо было безоблачно, вокруг цветущих лилий гудели шпанские мухи, и Шарль задыхался, как юноша, от невнятного прилива любви, переполнявшей его тоскующую душу.

В семь часов пришла звать его обедать дочка. Она не виделась с ним целый день.

Голова у него была запрокинута, веки опущены, рот открыт, в руках он держал длинную прядь черных волос.

– Папа, иди обедать! – сказала девочка.

Думая, что он шутит, она тихонько толкнула его. Он рухнул наземь. Он был мертв.

Через полтора суток приехал по просьбе аптекаря г-н Каниве. Он вскрыл труп и никакого заболевания не обнаружил.

После распродажи имущества осталось двенадцать франков семьдесят пять сантимов, которых мадемуазель Бовари хватило на то, чтобы доехать до бабушки. Старуха умерла в том же году, дедушку Руо разбил паралич. – Берту взяла к себе тетка. Она очень нуждается, так что девочке пришлось поступить на прядильную фабрику.

После смерти Бовари в Ионвиле сменилось уже три врача – их всех забил г-н Оме. Пациентов у него тьма. Власти смотрят на него сквозь пальцы, общественное мнение покрывает его.

Недавно он получил орден Почетного легиона.

Это интересно

«Эмма – это я», – ответил однажды Гюстав Флобер на вопрос о прототипе главной героини. И это, конечно, не значит, что мадам Бовари – прямой портрет автора. Вовсе нет. Но лучше по порядку.

Гюстав Флобер родился 12 декабря 1821 года в Руане, где и провел все свое лишенное радости детство. Как утверждают некоторые источники, будущий известный классик начал писать уже тогда.

После учёбы в Королевском колледже и лицее в 1840 году Гюстав Флобер переехал в Париж, чтобы изучать право. Однако город ему не нравился, как и выбранная профессия, из-за чего в этом же году писатель отправился путешествовать.

В начале 1846 года не стало отца писателя. Гюстав Флобер к этому времени окончательно бросил университет и полностью посвятил себя писательству.

В 1850 году драматург Луи Буйле, с которым дружил Флобер, рассказал ему трагическую историю об одном провинциальном и весьма заурядном докторе, чья молодая жена покончила жизнь самоубийством из-за того, что не вынесла скучной жизни простого обывателя.

Казалось бы, вполне обычный для того времени жизненный сценарий. В конце XVIII века в искусстве – музыке, живописи и литературе – царил романтизм с его возвышенными идеями и идеальными романтическими героями, которые занимали мысли читателей и, главным образом, читательниц романов. Романтический герой – обычно был одинок, обуреваем страстями, стремился вырваться из тесных рамок действительности, жаждал бури и любил прекрасную даму. И был совершенно не похож на окружающих людей. Конечно, о таком герое грезили все романтически настроенные экзальтированные женщины.

Вот об этом конфликте воображаемой романтики и душной жизни простого обывателя Гюстав Флобер и взялся писать «Госпожу Бовари».

Над романом он работал долгих пять лет и написал больше тысячи страниц, которые потом пришлось сокращать. Лаконизм и точность в передаче мыслей и чувств героев – вот что отличает это произведение от многих других и благодаря чему оно входит в список наиболее значимых шедевров мировой литературы наряду с «Анной Карениной» Л. Н. Толстого. Образы двух героинь – Эммы и Анны – во многом перекликаются.

В своем произведении Флобер старался достичь максимальной объективности и беспристрастности. Он стремился к полному отсутствию авторской позиции в тексте. По мнению писателя, она может проявляться с помощью средств художественной выразительности, но не прямыми высказываниями. «Согласно моим представлениям о совершенном Искусстве, художнику не следует высказывать свои истинные чувства, он должен обнаруживать себя в своем творении не больше, чем Бог обнаруживает себя в природе», – писал Флобер.

Сознательно сводя к минимуму действие романа, автор сосредоточился на причинах происходящих в нем событий; на характерах своих героев, а не на обстоятельствах. Флобер не просто анализирует их мысли, чувства и поступки, а практически препарирует их внутренний мир, используя остро отточенный скальпель своего таланта. Благодаря этому читатель ясно понимает закономерность и непоправимость происходящего.

В романе нет ни одного положительного персонажа. У каждого из них множество слабостей или откровенно неприятных черт, но при этом есть и сильные стороны. Например, Шарль Бовари очень добр, а сама Эмма действительно стремится к чему-то новому и необычному. Но все это как будто тонет в пошлой и ограниченной действительности.

Эмма Бовари воплощает в себе классический конфликт героя, мечтающего об идеале, и мира, в котором он вынужден жить. Причем автор описывал Эмму как «натуру рассудочную». «Хозяйки восхищались её расчётливостью, пациенты – учтивостью, беднота – сердечностью». Но при этом «она была полна вожделений, яростных желаний и ненависти».

И в первую очередь ненависти к той жизни, которую она была вынуждена вести, к мужу, заурядному и недалекому доктору, который не стремится сделать карьеру, да еще и обладает некрасивыми манерами. И к простой жизни провинциальных обывателей, которые варят варенье и говорят плоско и безынтересно.

Поэтому неудивительно, что бал в замке, куда они с мужем попадают случайно, становится не просто главным событием ее жизни, но практически меняет ее. «С её сердцем случилось то же, что и с туфельками: от соприкосновения с роскошью на нем осталось нечто неизгладимое…»

Что же считали роскошным французские обыватели первой половины XIX века?

В то время массовую популярность приобрели Модные журналы, которые не просто показывали новые фасоны платьев и шляпок, но рассказывали об особенностях их пошива, прикладывали образцы тканей и кружев. Все это как будто подтверждало принадлежность читателей к определенному социальному слою и рекламировало определенный образ жизни.

Именно такие журналы могла читать Эмма Бовари, а затем, вдохновленная, скупала все в лавке у торговца Лере «в кредит».

Флобер практически не показывал нам портретов своих героев, как и не описывал интерьеров, однако можно представить, что Эмма была совершенной модницей и даже пользовалась духами и кольд-кремами. Несколько раз упоминался ее ровный прямой пробор в черных волосах – эта отличительная особенность довольно модной тогда прически вместе с кудрями и локонами, на которые надевали шляпки с высокой тульей и широкими полями.

В 1854 году – как раз в разгар написания (и действия) романа «Госпожа Бовари» в Париже на Елисейских полях Луи Вюитон, сын обыкновенного столяра из глубокой провинции, открыл свой собственный торговый дом. Знаменитый гербовый вензель из двух букв V и L появится только через сорок лет, а пока на фронтоне здания, где находился магазин, значилось «Louis Vuitton, изготовление чемоданов, парижский торговый дом».

В начале XIX века галантерейные мастерские стали предлагать своим покупателям новинку – кожаные и кружевные перчатки для разных случаев, пропитанные духами. Духи тогда делали уже на спиртовой основе с различными натуральными отдушками. Лаванда, лайм, флердоранж, роза были самыми распространенными ароматами. В те времена еще не могли составлять сложные композиции, но интенсивность духов варьировать уже умели. Флаконы для духов были очень изысканы и даже затейливы и часто выставлялись хозяйкой на ее туалетном столике просто для красоты.

Как сын известного и много практиковавшего в больнице врача, Гюстав Флобер отлично разбирался в современной медицине. Наверное, еще и поэтому Шарль Бовари был у него доктором.

Медицина в XIX веке развивалась, можно сказать, стремительно. Врачи все больше учились, получали специальное образование и много практиковали. Хирургические манипуляции совершенствовались, появлялись все новые и новые инструменты и лекарства.

Главным открытием первой половины XIX века стали знания об асептике и анестезии. Наверняка Шарль Бовари уже пользовался раствором хлорной извести или карболовой кислотой для дезинфекции рук, а инструменты после использования обязательно кипятил и раскладывал на чистой салфетке. Тонкими резиновыми перчатками начнут пользоваться только спустя несколько десятилетий, но в 1850-х годах перед осмотром пациента врач обязательно дезинфицировал руки и, если это было необходимо, место самого осмотра.

В качестве наркоза уже умели использовать эфир, но теперь добавился и хлороформ. Он был сильнее эфира, хоть и имел больше побочных эффектов. А через короткое время появилась техника местной анестезии. Многие доктора в то время на основе своих знаний и практики совершали разные открытия.

Шарль Бовари, движимый внезапным честолюбием и поддавшись уговорам аптекаря, решает тоже провести довольно сложную операцию, которая могла бы возвысить его и в глазах жены, и в собственных. Однако все в какой-то момент пошло не так. И если ампутации и удаления нарывов ему удавались легко, то эта – исправление врожденного дефекта – нет.

Кстати, в 1849 году впервые в истории медицины специальное образование получила женщина. Американка Элизабет Блэкуэлл приехала в Европу и после многих препонов поступила в Женевский медицинский колледж, который успешно закончила и отправилась практиковать в одну из больниц Парижа в качестве акушерки.

Эмму Бовари после бала в замке охватила такая тоска, что она в буквальном смысле слегла: ее мучил озноб, сердцебиение, удушье, сухой кашель, а приступы апатии сменялись взвинченным состоянием. Сейчас это могли бы отнести к психическим заболеваниям, но тогда ни психологии как науки, ни психотерапии еще не существовало, поэтому Шарль Бовари объяснял состояние жены неподходящим ей климатом.

В XIX веке широкое распространение получила чахотка, которую называли аристократической болезнью, так как считалось, что ею болеют особо тонкие и нервные натуры. Налицо увлеченность романтизмом. И романтизация довольно опасной и быстро распространяющейся болезни под названием туберкулез.

Врачи, конечно, старались лечить чахотку. Рекомендовали свежий воздух, долгие прогулки и покой. А в качестве лекарств выписывали капли на основе свинца, ртути и мышьяка. В любой, даже самой захудалой, аптеке всегда были в наличии эти ингредиенты.

Вот почему Эмма так легко и быстро смогла достать мышьяк у знакомого аптекаря, а он даже ничего не заподозрил.

Смерть от отравления мышьяком Флобер тоже описал довольно натуралистично, буквально пропустив ощущения героини через себя: «Когда я описывал сцену отравления Эммы Бовари, я так явственно ощущал вкус мышьяка и чувствовал себя настолько действительно отравленным, что перенес два приступа реальной тошноты, один за другим».

Именно за подробные описания таких процессов роман считали слишком натуралистическим.

«Госпожа Бовари» вышла в журнале «Парижское обозрение» в конце 1856 года и практически сразу получила скандальную известность. Автора и издателей обвинили в неуважении общественной морали и привлекли к суду, однако наказания им удалось избежать. При этом уже в феврале 1857 года роман вышел отдельной книгой и теперь считается одним из ключевых произведений реализма, оказавших наибольшее влияние на мировое искусство и литературу.