Читать книгу "Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм"

Кафка кажется столь современным и в то же время столь странным среди современников в довоенный период именно потому, что он отказался участвовать в любых событиях (например, он не хотел, чтобы женитьба «случилась» с ним, как это происходит с большинством), он не любил мир, данный ему, не любил природу (стабильность которой существует только до тех пор, пока мы «оставляем ее в покое»). Он хотел построить мир в соответствии с человеческими нуждами и человеческим достоинством, мир, где действия человека определяются им самим и который управляется его законами, а не мистическими силами, излучаемыми сверху или снизу. Более того, самым острым его желанием было желание стать частью такого мира – он не стремился быть гением или воплощением любого вида величия.

Это, конечно, не означает, как это иногда утверждают, что Кафка был скромен. Это он однажды, в неподдельном изумлении, записал в своих дневниках: «Каждое предложение, которое я пишу, уже превосходно», – что было просто констатацией истины, но что явно не мог сказать скромный человек. Он был не скромным, но смиренным.

Чтобы стать частью такого мира, мир, освобожденный от всех кровавых призраков и убийственной магии (каким он предположительно хотел описать его в конце, счастливом конце своего третьего романа «Америка»), он сначала должен был принять разрушение неправильно устроенного мира. Несмотря на это ожидаемое разрушение, он несет изображение, высочайшую фигуру человека как модели доброй воли, человека fabricator mundi, создателя мира, который может освободиться от изъянов его устройства и перестроить мир. И поскольку эти герои – всего лишь модели доброй воли и остаются анонимными, абстрактность общего, показанная в самой функции, которую добрая воля может иметь в нашем мире, его романы, по-видимому, обладают особым обаянием, словно он хотел сказать: этот человек доброй воли может быть кем угодно и каждым из нас, возможно, даже вами или мной.

Международные отношения в прессе на иностранных языках[123]123
  Часть этой статьи была опубликована в: Hannah Arendt, «Our Foreign-Language Groups», The Chicago Jewish Forum, III/I, Fall 1944.


[Закрыть]

С приближением президентских выборов, американское общественное мнение снова открывает для себя один из самых загадочных и важных политических факторов в стране: существование иноязычных групп вообще и роль избирателей, на которых влияет зарубежная проблематика в частности. Хотя было бы рискованным гадать о том, каков точный количественный вес этого электората, и, хотя утверждения различных групп об этом явно преувеличены, остается фактом то, что «почти половина белого населения происходит от иностранцев, поселившихся в стране в постколониальный период»[124]124
  Marcus Lee Hansen, The Immigrant in American History (Cambridge: Harvard University Press, 1942), p. x.


[Закрыть], что большинство из них – дети недавних иммигрантов и что, вследствие этого, очень существенная часть этих потомков хранят и лелеют память о своем происхождении.

Ни один из американских государственных деятелей не может позволить себе пренебрегать тем фактом, что население его страны пришло со всех концов света. Эти люди могут однажды наладить некие международные связи между нашей страной и остальным миром. Однако в настоящий момент они не облегчают жизнь властям; напротив, принятие политических решений становится намного сложнее и исполнение обязательств намного труднее, чем для любого правительства, имеющего дело с совершенно однородным населением. Главная проблема в том, что любое решение в сфере международной политики, с неизбежностью и без чьего-либо злого умысла, легко может стать актуальной внутренней проблемой.

Изоляционизм был бы абсурдным для Америки даже с точки зрения состава ее населения. Такие лозунги, как «Америка прежде всего», проповедовались по всей стране германскими и итальянскими газетами, потому что они, в интересах своих стран, хотели, чтобы Америка не вступала в войну. Если некоторые группы иностранного происхождения стали изоляционистами без того, чтобы искренне ставить Америку на первое место, другие стали интервенционистами без какой-либо широты взглядов на международные проблемы, или либеральных, или даже антифашистских убеждений, с чем, как правило, ассоциируется интервенционизм в Америке. Фактически все эти ярлыки становятся почти бессмысленными, когда мы рассматриваем иноязычные группы. Польская пресса Америки является лишь одним из подходящих примеров. В данном случае верность прежней стране вместе с приверженностью явно полуфашистскому правительству требовала интервенционизма, и, конечно же, вмешательство любой ценой было боевым кличем наиболее реакционной части польской прессы, когда Германия оккупировала Польшу. Когда летом 1941 г. два конгрессмена польского происхождения (из девяти) проголосовали против правительственного законопроекта, продлевающего службу в армии, в польских газетах, которых никто не смог бы обвинить в «либерализме», разразилась настоящая буря. Этих конгрессменов обвиняли в том, что они голосовали против интересов американских поляков, которые, следовательно, «не будут иметь никакого желания голосовать за эти польские кандидатуры». Достаточно характерно то, что их обвиняли не в том, что они поставили Америку на первое место, а в том, что они поддались германскому и ирландскому влиянию в Конгрессе.

Как это часто случается со многими сложными аспектами общественной жизни, важная роль иноязычных избирателей слишком часто либо игнорируется, либо страшно преувеличивается. Так, нам говорят о том, что имеется пять миллионов польских избирателей, которых можно успешно использовать для того, чтобы навязать открытую декларацию правительства в защиту довоенных границ Польши, или, если взять совершенно иной пример, что недавняя отставка югославского посла в Вашингтоне была главным образом связана с его разногласиями с Югославским комитетом в Соединенных Штатах, возглавляемым Луисом Адамичем. В обоих случаях влияние групп потомков эмигрантов явно преувеличено. Но было бы почти таким же плохим суждением полностью отрицать это влияние.

Ибо заинтересованность американских граждан неамериканского происхождения в благополучии их стран происхождения – это подтвержденный факт. В конечном счете может оказаться, что это чувство создало реальную основу для гуманитарной традиции американской внешней политики, многочисленных случаев вмешательства властей во имя свободы и против угнетения в других странах. Долгое время иноязычные группы были защитниками либеральной и гуманитарной внешней политики, вместе со своими согражданами, более интересующимися, однако, внутренними делами. Их привел к берегам Нового Света дух бунта против правительств своих стран или жажда возможностей и приключений – в любом случае некоторая любовь к свободе и некоторая ненависть к угнетению. Если они не говорили на том же языке, что их сограждане, или если у них было иное прошлое и другие привычки, то они разделяли с ними те же политические идеи и идеалы. Они сделали больше любой официальной политики для того, чтобы завоевать для Америки широкое народное доверие и расположение, которыми она пользуется сегодня у всех европейских наций. Их заинтересованность в делах Старого Света была не «неамериканской», если понимать под лозунгом «подлинного американизма» (которым сильно злоупотребляют), политические доктрины отцов-основателей. Напротив, они хотели для своих прежних стран таких же свободы и возможностей, которыми они сами пользовались в Новом Свете.

Благодаря иноязычным группам, доля Америки в истории европейской свободы вполне значительна. Ибо на протяжении всего XIX в. большинство национально-освободительных движений финансировалось потомками иммигрантов. Выдающимся примером является борьба за независимость Ирландии, базой которой почти целиком была Америка. Это же верно, хотя и в несколько меньшей степени, по отношению к венгерскому, польскому и итальянскому патриотическим движениям, которые подкреплялись финансовой поддержкой и политическим давлением соответствующих групп в Соединенных Штатах. До 1914 г. многие немецкие иммигранты в США гордились тем, что они или их отцы уехали от политического режима Гогенцоллернов. Будучи социал-демократами, они пользовались репутацией наиболее передовых и наиболее радикальных сынов своего отечества. Во время Первой мировой войны чехи и словаки в Америке объединились и способствовали созданию Республики Чехословакия, так как они чувствовали себя угнетенными народами и хотели освобождения от ига Габсбургов. Последним примером освободительного движения, которое вряд ли было бы возможным без активной помощи американских граждан, является построение еврейского национального очага в Палестине.

Эта долгая и достойная история иммигрантских групп в Соединенных Штатах делает еще более удивительным то, что в течение нескольких последних десятилетий значительная часть этих групп поддерживала и иногда инициировала крайне реакционную политику в странах своего происхождения. Этой прискорбной перемене способствовало множество различных факторов. Среди них необходимо учесть радикальное изменение общего мировоззрения, которое на рубеже веков стало отличать иммигранта от его предшественников. Этот новый иммигрант, чье влияние стало ощущаться лет двадцать спустя после его прибытия, приехал исключительно в силу экономических причин, не интересовался политикой и мало знал о традиционном значении Америки для европейской политической мысли как земли свободы и самоуправления. Он ожидал скорее земли обетованной наживания денег и материального благополучия, а не новых политических форм. Его отношение к Старому Свету более не характеризовалось критичностью к тамошней власти, но тоской по родине в первом поколении и любопытной смесью сентиментальности и гордости – во втором.

Последствия этой перемены оказались значительными. Недавние иммигранты, к сожалению, не имеющие политического образования своих предшественников, более не в состоянии были проводить различие между Прежней Страной и тем, кто в ней оказался у власти. Для многих итальянцев Муссолини просто стал синонимом Италии, как для многих немцев Гитлер стал отождествляться с Германией; для литовцев – Сметона с Литвой, для поляков – Пилсудский с Польшей, для испанцев – Франко с Испанией и т. д. Сентиментальная тоска по национальной гордости сменила прежнюю политическую критичность, и пустое хвастовство фашистских и полуфашистских диктаторов наполняло гордостью сердца иммигрантов. Эта тенденция была в равной степени различима как в тех группах, что принадлежали к побежденным в Первой мировой войне странам, так и в тех, что сталкивались с дискриминацией в Америке и имели некоторые основания чувствовать, что их не принимают как полноценных американцев. Пустые слова, в которых диктаторы послевоенного периода описывали свои народы как высшие, славные и уникальные, производили глубокое впечатление на национальные группы, залечивали раны задетого самолюбия и были еще более действенны, чем в странах их происхождения, где люди вскоре получили достаточно возможностей испытать на себе уродливый террор и глубокое презрение, прикрывавшееся дымовой завесой пропаганды. Это означает, что иммигрантские группы, несмотря на их страстный интерес к тому, какое будущее ждет их страны, имеют мало общего с реальными нынешними умонастроениями их прежних сограждан.

II

Со времен Гомера, великие сказания следовали за великими войнами, и великие рассказчики выходили из руин разрушенных городов и опустошенных пространств. Сегодня рассказчиков нанимают газеты, называя их репортерами или корреспондентами, а искусство повествования организовано при помощи современных технологий. Слово за словом сказания приходят в дом по телефону или беспроводной связи, и иногда, погребенные под множеством материалов для прочтения, они показываются, сверкая, как драгоценные бриллианты в груде ничего не стоящих камней.

Когда корабль, на котором Эрни Пайл служил рассказчиком, подошел к Сицилии на расстояние выстрела, пять ярких, ужасающих лучей прожекторов один за другим сомкнулись на маленьком корабле, высвечивая беззащитную мишень для береговых батарей. Несколько ужасных мгновений солдаты и матросы ожидали того, что, по законам войны, казалось бы, означало неизбежный конец. Но затем первый прожектор медленно отклонился в сторону, и вскоре за ним последовали еще три. Только последний задержался еще на минуту, как бы неохотно расставаясь с обнаруженным. Экипаж почти что поверил в чудо, но прожекторами управляют люди, а не чудеса. Итальянские солдаты приветствовали, как могли, тех, кого больше не считали своими врагами. Сквозь ночь войны свет тайного понимания сверкнул как послание неожиданной дружбы и союза, ожидавших силы вторжения на этих иноземных берегах. Если белые флаги означают капитуляцию, то этот маневр прожекторов означал приглашение. Но это было также и увещевание, которое, переведенное в слова, означало бы: «смотрите, что мы могли бы сделать с вами, если бы хотели. Не забывайте, что мы не хотели».

Суть этой истории снова и снова получала подтверждение в ходе всей сицилийской кампании. Капитуляция правительства Бадольо была официальной легитимацией многочисленных актов солидарности с союзниками, которые итальянский народ продемонстрировал после ввода их войск на свою землю. Но если бы нас лишили наших рассказчиков и если бы мы пытались догадаться о том, что происходит в Италии, читая итальянскую прессу в нашей стране, мы никогда не смогли бы предсказать такой ход событий. Из четырех ведущих итальянских ежедневных газет лишь недавно обратившаяся в новую веру Progresso ltalo-Americano Дженерозо Попа – рьяного фашиста вплоть до Перл-Харбора – поддержала призыв Эйзенхауэра к итальянскому народу сдаться союзным армиям. Остальные с презрением отозвались об «этих влиятельных италоамериканцах», которые осмелились одобрить такие «бессмысленные предложения» (La Notizia), или даже хотели, чтобы Италия продолжала борьбу, «как подобает благородной нации», которая «не может, не должна сдаваться» (La Gazetta ltaliana), восхваляли итальянских летчиков, которые, «презирая опасность, атаковали захватчиков», или открыто предостерегали от капитуляции, публикуя условия перемирия в версии стран гитлеровского блока (La Gazetta del Massachusetts).

В то время как падение Муссолини погрузило Италию в экстаз радости и надежды, мнение шести миллионов итальянцев Америки было по меньшей мере расколото. Большинство прикрывало свое потрясение энергичной защитой монархии, а меньшинство упорно пело старую песню о том, что Муссолини послужил оплотом против коммунизма в Италии. Есть, конечно, в итальянском сообществе небольшая доля тех, кто является и всегда был антифашистом. Члены «Общества Мадзини», читатели Nazione Unita графа Сфорца или La Voce Del Popolo Дона Луиджи Стурцо приветствовали вторжение на Сицилию столь же определенно, как большинство сицилийцев, и падение Муссолини с таким же энтузиазмом, как жители Рима. Но эти группы малы и бессильны, ими руководят беженцы-антифашисты, не имеющие сильных корней в сообществе итальянцев – граждан Америки, чувствующих, что они «являются достаточно сильными лидерами в Соединенных Штатах, чтобы руководить итальянцами, не нуждаясь в том, чтобы призывать элементы, выброшенные из Италии», как выразилась одна из этих газет примерно год назад.

Недавние события в самой Италии показали, что эти «выброшенные элементы» значительно ближе к чувствам итальянских масс, чем кто-либо осмелился бы ожидать. Но этого недостаточно для того, чтобы изменить здешнюю ситуацию, и, поскольку американская внешняя политика неизбежно испытывает влияние их позиции, следует ожидать, что шесть миллионов американских граждан итальянского происхождения будут обладать большим авторитетом и влиянием, чем небольшие антифашистские группы. Это признают и лидеры последних, которые отчаянно пытаются установить контакты с итальянским сообществом в Соединенных Штатах и завоевать в нем влияние. В этой связи достаточно важно то, антифашист Луиджи Антонини, уже долгое время рабочий лидер, вице-президент Международного женского союза работников швейной промышленности и председатель Итальянского американского рабочего совета, счел уместным объединить усилия с Дженерозо Попом в недавно созданном Американском комитете за итальянскую демократию, как только вопрос о прямом влиянии на положение в Италии стал насущно важным. Господин Антонини должен был знать, что этот новый союз принесет ему существенные проблемы с прежними друзьями. Но он явно осознавал, что его единственным шансом было присоединение к организации ранее профашистских лидеров италоамериканцев. И после нескольких недель ожесточенных нападок на этот новый орган даже граф Сфорца выступил с заявлением, что для преодоления пропасти между ними достаточно будет, если Поп признает свои прошлые ошибки.

В антифашистской итальянской прессе распространены жалобы на явное нежелание правительства Соединенных Штатов иметь дело с подлинно антифашистскими элементами страны и его готовность завоевывать поддержку тех, чья позиция даже во время войны не диктовалась однозначной лояльностью. Делались многократные попытки подвигнуть наиболее влиятельную итальянскую организацию, Орден независимых сынов Италии, на издание заявления, призывающего народ Италии к безоговорочной капитуляции. Эти попытки не удались, и многочисленные резолюции, соответственно, отправились в архив. Однако с падением Муссолини картина, как кажется, поменялась. Пенсильванская ложа сынов Италии, под руководством судьи Алессандрони, предложила организовать специальное вещание на Италию, которое осуществлялось бы совместно с Управлением военной информации. И если можно доверять информации в колонке Дрю Пирсона «Вашингтонский прожектор», «правительственные чиновники были в восторге… они посчитали это одним из самых патриотических шагов, до сих пор сделанных какой-либо итальянской группой». Это, возможно, свидетельствует о том, что американские власти в итальянской политике, возможно, будут более склонны полагаться на недавно и лишь очень поверхностно обратившихся в новую веру италоамериканцев, давно занимающих видное положение в итальянском сообществе страны, чем на тех, кто имеет давнюю репутацию борцов против фашизма, но лишь недавно появился на американской сцене.

Такой ход событий, конечно, заслуживает сожаления, особенно потому что эти италоамериканцы (в противоположность своим бывшим соотечественникам все еще не преодолевшие фашистскую болезнь) не будут подлинными представителями итальянского народа и, напротив, могут искусственно усилить именно те элементы в Италии, которые были тесно связаны с фашистской партийно-государственной машиной. Обладая и итальянским происхождением, и американским гражданством, они будут пользоваться значительным уважением и влиять на надежды и политические решения побежденного народа. Эти люди, все эти Форти, Алессандрони, Попы и, что еще хуже, Горасси, антисемит Скала и другие, успешно избавились от всех тех, кто, покинув Италию позднее, мог мы рассказать итальянскому сообществу Америки о настоящих чувствах итальянского народа. Аргумент о том, что «Ла Гуардиа [?], Сфорца, Салемини, Боргезе, Асколи и компания должны были оставаться в Италии и поддерживать сияние света свободы», как сказал однажды влиятельный нью-йоркский финансист Луиджи Крискуоло (в La Gazetta del Massachusetts), хотя и продемонстрировал удивительное невежество относительно современных полицейских методов, оказался очень действенным. Нет смысла скрывать, что все это положение дел возникло не только из-за фашистских пристрастий нескольких влиятельных индивидов или амбиций отдельных «лидеров». Когда Дженерозо Поп после вступления Америки в войну изменил редакционную политику своей Progresso Italo-Americano, тиражи, как сообщается, существенно упали, и его примеру не последовала никакая другая итальянская ежедневная газета. Еще более однозначным предстает итог его широко разрекламированного конкурса «Почему Италия должна вступить в Организацию Объединенных Наций?»: ни один италоамериканец или даже постоянно проживающий в стране итальянец не был среди победителей. Конечно, антифашист не стал бы участвовать в конкурсе человека с прошлым господина Попа. Но огромная масса читателей крупнейшей итальянской ежедневной газеты страны явно не одобрили всей душой новую продемократическую политику ее издателя.

III

В последние двадцать пять лет в Соединенных Штатах существенно сократились тиражи прессы на иностранных языках. Но доля рожденных в стране по отношению к родившимся за рубежом в каждой из иноязычных групп увеличилась намного более существенно. Это означает, что сегодня эти группы состоят в основном из американских граждан, имеющих больше реальной власти и полуофициальных отношений с правительством и политическими органами, чем пару десятилетий назад. Итальянская пресса пишет для (и говорит от имени) шести миллионов американских итальянцев, из которых лишь около полутора миллиона родились за границей. Родившиеся за рубежом поляки составляют всего лишь около одного миллиона, но польскую прессу с общим тиражом около 800 000 экземпляров читают примерно пять с половиной миллионов американцев польского происхождения. Было бы довольно смехотворным полагать, что 52 000 рожденных за границей хорватов подписываются на 25 000 экземпляров хорватской ежедневной газеты или что 35 000 родившихся за рубежом украинцев могут позволить себе две ежедневные газеты общим тиражом 27 000 экземпляров, к тому же вдобавок к четырем еженедельникам общим тиражом примерно 15 000. Уже указывалось на то, что «в целом отношение американцев третьего поколения к языку или языкам их дедов более благожелательное, чем было у предшествующих поколений»[125]125
  Hannibald Gerald Duncan, Immigration and Assimilation (Boston: Heath, 1933).


[Закрыть]. И цифры тиражей прессы на иностранных языках являются красноречивым доказательством правоты этого замечания.

Важности и влиятельности этой прессе добавляет то, что большинство газет являются органами клубов, обществ, общественных и студенческих организаций, страховых компаний, церквей и приходов. Они могут полагаться на поддержку и говорить от имени членов организаций, от чьего согласия они, с другой стороны, весьма зависят. Можно сказать, что они так же выражают мнения своих читателей, как и немногие англоязычные газеты, рассматривающие все под определенным «партийным» или политическим углом. Редакторами, в противоположность их англоязычным коллегам, часто являются политические лидеры соответствующих сообществ, президенты страховых компаний, секретари Лиг рабочих пособий или выдающиеся члены вновь созданных национальных советов, которые среди таких групп, как чехословаки, поляки и югославы, выполняют функции поддержки правительств их стран (как в случае со Словацкой лигой и Венгерской зарубежной ассоциацией) или же правительств в изгнании. Большинство этих обществ имеет отделения на местах по всей стране. Газета, получаемая каждым членом, является одной из важнейших форм связи между национальными группами, разбросанными по всему континенту. К примеру, румынская Amerika, выходящая раз в три недели, печатается в Кливленде; но, как «официальный орган Союза и Лиги румынских обществ Америки», страховой компании, состоящей из пятнадцати отделений, она поступает румыноязычным группам в Детройте и Янгстауне, а также в Чикаго и Нью-Йорке. Через эту страховую компанию, принадлежать к которой в жизненных интересах каждого румына, румынская православная церковь могла оказывать существенное влияние – влияние, которое вплоть до Перл-Харбора проявлялось в полной поддержке румынских фашистов – «Железной гвардии» – и яростных нападках на евреев.

Без этих давно существующих страховых компаний и клубов недавно возникшие чисто политические организации не имели бы необходимой основы. Всемирная венгерская ассоциация, основанная в 1938 г. под президентством Хорти, главы венгерского правительства, не нуждалась в индивидуальном членстве. Она просто использовала венгерские страховые ассоциации и тесно связанные с ними газеты, как например «Верховай» с 47 000 членов и нью-йоркской ежедневной газетой Amerikai Magyar Nepszava, или «Бриджпортер» с 14 000 членов и кливлендским ежедневником Szabadsag. Президент Верховайской братской страховой компании Йозеф Дарего в то же время является редактором еженедельного органа этой организации – Verhovayak Lapja – и почетным президентом Всемирной венгерской ассоциации.

То же самое верно и в отношении других групп. Главные органы весьма противоречивой польской политики в Америке, «Польский американский совет» (поддерживающий польское правительство в изгнании) и «Национальный комитет американцев польского происхождения» (находящийся в жесткой оппозиции к этому правительству), состоят из братств или иных неполитических обществ, таких как Польская римско-католическая церковь или «Польский национальный альянс». Чешское правительство в изгнании поддерживается «Чехословацким национальным советом», состоящим из организаций, членами которых являются американцы чешского происхождения в третьем и четвертом поколении. Таков же состав и его непримиримого врага – «Словацкой лиги».

С другой стороны, то, что было сказано о нехватке влияния у итальянских антифашистских беженцев не является особым случаем. Реакционные или полуфашистские политики обычно находят возможности и поле для своей деятельности в силу лишь того, что когда-то занимали какие-либо официальные должности во властных структурах своих стран. Здесь наиболее известен пример Тибора фон Экхардта у венгров. Другим подобным случаем является то, что господину Матушевскому, бывшему министру финансов при режиме Пилсудского, а впоследствии директору Муниципального кредитного общества в Варшаве, позволяется играть одну из ведущих ролей в правой оппозиции польскому правительству в изгнании и его сердечно приглашают быть известным приглашенным автором крупный нью-йоркский ежедневник Nowy Swiat и детройтская ежедневная газета Dziennik Polski. И напротив, удел антифашистов оставаться изолированными в своих недавно основанных, малотиражных и не обладающих влиянием изданиях. Как тяжелы условия для этих беженцев, которые по очевидным причинам не могут похвастаться тем, что занимают официальные посты полуфашистских предвоенных режимов своих родных стран, можно видеть по тому факту, что иногда они даже не могут завоевать доверия более демократических организаций своих национальных групп. Так, когда венгерские демократы группы Вамбери, издающей великолепный нью-йоркский еженедельник Harc, у которого смехотворно низкий тираж, недавно пытались получить поддержку относительно демократической страховой компании «Ракоци», то они не достигли больших успехов. Даже когда возможно достижение некоторого политического согласия, на вновь прибывших из Европы, если они не делегированы более или менее официально правительствами своих стран, смотрят сверху-вниз, как на досадную помеху. В плане общественного мнения, это общее недоверие к вновь прибывшим и беженцам имело серьезные последствия для правительств в изгнании. Поскольку война привела к отделению правительств от своих народов, для всех правительств в изгнании было вполне естественным попытаться завоевать не только американское общественное мнение в целом, но в первую очередь получить поддержку выходцев из своих стран, чьи группы были столь хорошо организованы и чьи прежние лояльности столь глубоко активизировались из-за катастроф, разрушивших их родные страны.

В этом, однако, они не слишком преуспели. Когда один из их представителей в Америке, находившийся в неловком положении представителя правительства без народа, попытался заручиться их единой поддержкой, он почти всегда слышал от влиятельных подразделений национальных групп, что его попытки говорить от имени и во имя кого бы то ни было вызывают вопросы и что он нарушает правила дипломатического иммунитета. С другой стороны, очень немногие газеты разделяют ту здоровую точку зрения (выраженную польским еженедельником Trybuna), что «защита польских интересов должна быть предоставлена правительству в изгнании». Большинство из них согласились бы (с Nowiny Polskie, польской ежедневной газетой) в том, что при нынешних обстоятельствах только американская польская пресса может открыто одобрять или критиковать политические действия правительств в изгнании, а немногие требуют «равных прав в делах, касающихся польской нации» (как это сформулировал Nowy Swiat несколько лет назад).

Тот факт, что иммигрантские группы страстно заинтересованы в будущем их стран, но чувствуют себя совершенно не связанными никакими обязательствами по отношению к правительствам в изгнании, несколько затрудняет положение для различных послов в Вашингтоне. Американские словенцы, благодаря своему американскому гражданству, могут писать Черчиллю, прося поддержки единой Словении после войны, не обращая ни малейшего внимания на югославское правительство. Американские словаки могут просить власти США полагаться на их информацию, а не на чешское правительство. Довольно трудно установить, было ли право выходящее в Нью-Йорке два раза в неделю словацкое издание Slovak V Amerike, говоря, что безразличие, с которым Бенеш был якобы встречен в Госдепартаменте (согласно сообщениям в Time), было следствием успешно распространенной американскими словаками «информации».

Конечно, не случайно то, что те правительства, у которых нет больших и хорошо организованных групп выходцев из их стран в США, такие как голландское и бельгийское, пользуются лучшей репутацией и вызывают больше доверия в своих притязаниях на представительство своих стран, чем чехословаки, югославы и поляки. Оппозиция несогласных органов против деятельности чехословацкого и польского национальных советов была крайне ожесточенной и поддерживалась организациями, прочно укоренившимися в своих сообществах. В этих условиях официальные представители или резолюции правительств в изгнании часто не принимаются всерьез нейтральными или даже благожелательными наблюдателями. Когда, к примеру, более года назад югославское правительство решило не делить Югославию, Сербский национальный совет обороны принял резолюцию, требующую раздела страны и учреждения Великой Сербии. Это заявление заставило У. Филиппа Симмса (в его колонке в New York World Telegram) задаться вопросом о том, действительно ли югославское правительство представляет югославскую нацию. Иными словами, Сербский национальный совет обороны, а также хорватские и словенские организации, хотя и состоящие в основном из американских граждан, рассматривались как более представляющие народ Югославии, чем официальное решение признанного правительства. Не менее сложна ситуация с чехословаками. Поскольку американские чехи и словаки оказали большую помощь Масарику в годы Первой мировой войны и после нее, все более тревожно, что сейчас, когда надо будет восстанавливать то, что когда-то было создано с их поддержкой, те же самые организации отказываются помогать и даже осуждают и подвергают нападкам. У каждой из этих групп есть одна или несколько газет, на чью непоколебимую поддержку правительства в изгнании могут полагаться. Но эти газеты редко выходят самыми большими тиражами. Им часто не хватает народной поддержки в виде товариществ или иных организаций и поэтому их часто подозревают в получении существенных субсидий от посольств. Вызывает сомнения успешность других методов достижения единства. Рассмотрим такой пример: среди американской словацкой прессы нью-йоркская ежедневная газета New Yorski Dennik выделяется своей преданной поддержкой Бенеша; ее владелец, господин Ричард Фогель, также владеет чешской ежедневной газетой New Yorske Listy, рупором чехословацкого правительства. Аргументы, применяемые против правительств в изгнании демонстрируют поразительное сходство с обычными обвинениями против беженцев. Потеряв свои страны, они потеряли то официальное положение, которое давало им авторитет. Потомки иммигрантов просто не признают никаких «беженцев» и даже предпочитают марионеточные, – но все же действующие правительства, как это имело место в случае со словаками.