Читать книгу "Воздушный народ. Комплект из 4 книг"

Возвращаюсь к себе, сдвигаю штору и впускаю солнечный свет, который ярче любой лампы. Потом достаю из-под подушки сложенный вдвое листок.

Разглаживаю. Вижу горячечный, самоуверенный почерк Кардана, разлетевшийся по странице, заполнивший все доступное место. Кое-где нажим был такой сильный, что перо порвало бумагу.

Джуд. Сами буквы моего имени сочатся ненавистью и как будто бьют в живот.

Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд Джуд

Глава 15

Портниха приходит на следующий день, сразу после полудня – это фейри с длинными пальцами по имени Брамблвефт. Ноги чуть выгнуты назад, отчего походка несколько странная. Глаза, как у козы, карие, с черной горизонтальной линией по центру. Платье на ней – образчик собственной работы: тканое, с вышитыми колючками и шипами, образующими идущий по всей длине полосатый узор.

С собой портниха принесла рулоны тканей: плотной золотой; переливчатой, как радужные крылышки жука; шелковой, легкой, как паутинка, и такой тонкой, что ее можно трижды продеть в игольное ушко, но притом достаточно прочной, так что резать ее нужно серебряными, вечно острыми ножницами; пурпурной, прошитой золотыми и серебряными нитями и такой яркой, что она, подобно лунному свету, разливается по подушкам.

Все образцы развешаны на диване в гостиной Орианы – на наше обозрение. Приходит даже Виви и с рассеянной улыбкой пробегает пальцами по ткани. В мире смертных ничего подобного нет, и ей это прекрасно известно.

Нынешняя служанка Орианы, косматое, высушенное существо по имени Тодфлосс, приносит чай и кексы, мясо, орехи и джем – все свалено кучкой на огромном серебряном подносе. Я наливаю себе чай, без сливок, надеясь успокоить желудок.

Ужас последних дней не отпускает, то и дело отзываясь непроизвольной дрожью. Память об эльфийском фрукте подступает к горлу, вызывая и другие картины: потрескавшиеся губы слуг в доме Балекина, звук ударов кожаным ремнем по обнаженной спине принца Кардана.

И мое собственное имя на листке из книги. Я думала, что знаю, как сильно он ненавидит меня, но, глядя на ту бумажку, поняла, что даже не представляла всю глубину его ненависти. А ведь принц еще больше возненавидит меня, если узнает, что я видела его на коленях, избитого слугой. И то, что этим слугой был смертный, лишь добавит дозу ярости.

– Джуд? – окликает Ориана, и я ловлю себя на том, что смотрю в окно, за которым меркнет свет уходящего дня.

– Да? – Я изображаю беззаботную, лучезарную улыбку.

Тарин и Вивьен смеются.

– О ком это ты думаешь с таким мечтательным выражением? – спрашивает Ориана, и Виви снова смеется. Тарин молчит, наверно, думает, что я тронулась.

Качаю головой – только бы не покраснеть.

– Нет, ничего такого. Я просто… Неважно. Так о чем мы говорили?

– Швея хочет снять мерку. Ты ведь самая младшая.

Смотрю на Браблвефт, которая уже держит в руке мерную ленту.

Поднимаюсь, становлюсь на приготовленный ящик, развожу руки. Сегодня я хорошая, послушная дочь. У меня будет красивое платье. И я буду танцевать на коронации принца Даина, пока не собью в кровь ноги.

– Не хмурьтесь, – говорит портниха и, прежде чем я успеваю извиниться, добавляет негромко: – Мне было сказано пошить платье с карманами, чтобы спрятать оружие, яд и прочие безделушки. И, конечно, нам еще нужно представить вас в наилучшем виде.

От удивления я едва не падаю с ящика.

– Чудесно, – шепчу в ответ вместо благодарности. Фейри не верят в словесные благодарности. Они верят в долги и сделки, а того, кому я обязана больше всего, здесь нет.

Расплаты ждет принц Даин.

Она улыбается с булавкой во рту, и я улыбаюсь в ответ. Я расплачусь с ним, хотя, похоже, и с большими процентами. Он еще будет гордиться мной. А вот остальные очень, очень пожалеют.

Поднимаю голову и натыкаюсь на недоверчивый взгляд Виви. Следующая на примерку – Тарин. Она становится на ящик, а я отхожу в сторону и наливаю еще чаю. Потом съедаю кекс и полоску ветчины.

– Куда это ты ходила вчера? – интересуется Виви, наблюдая, как я, с жадностью хищной птицы, проглатываю мясо. Голод проснулся. Раздумываю, как бы избежать допроса по дороге в Холлоу-Холл. Отмолчаться не получится, но и объяснить толком невозможно – мой язык под заклятием. Пожимаю плечами.

– Я тут заставила одного мальчишку рассказать, что случилось, – продолжает Виви. – Ты ведь могла умереть. А живой осталась только потому, что им не хотелось заканчивать игру.

– Они такие, какие есть, – напоминаю я. – Ничего не поделаешь, так здесь устроено. Хочешь, чтобы мир был другим? Увы, мы попали сюда.

– Этот мир не единственный, – негромко говорит она.

– Он – мой, – говорю я, а в груди колотится сердце. Прежде чем Виви успевает возразить, встаю. Иду потрогать ткань, но руки дрожат и ладони влажные от пота.

С того дня, как притащилась домой в одном белье, я стараюсь не думать о случившемся. Боюсь, что если дам волю чувствам, то уже не смогу это вынести.

Этот жуткий случай не первый, что я пережила и засунула в дальний уголок памяти. Только так я с этим и справляюсь, и если есть другой способ, то мне он неизвестен.

Сосредотачиваюсь на ткани, жду, пока снова смогу дышать ровно, пока не рассеется паника. Сине-зеленый бархат напоминает озеро в сумерках. Какая изумительная, фантастическая ткань, расшитая мотыльками и бабочками, папоротниками и цветами. Я поднимаю ее, а под ней другой рулон – чудесного цвета серого тумана с дымчатой рябью. Все такое красивое. Платья из таких тканей носят принцессы в сказках. Конечно, Тарин права. С теми принцессами всегда случается что-то плохое. Их колют тернии, их травят яблоками и выдают замуж за собственных отцов. Им отсекают руки, а их братьев превращают в лебедей, возлюбленных рубят на куски и сажают в горшки с базиликом. Их рвет брильянтами, а когда они идут, то как будто ступают по лезвиям ножей.

И все же они ухитряются выглядеть милыми и прекрасными.

– Хочу вот это. – Тарин указывает на рулон ткани с вышивкой у меня в руках. Мерку с нее уже сняли, и теперь на ящике, разведя руки, стоит Виви. При этом она не сводит с меня глаз, словно дает понять, что читает все мои мысли.

– Этот материал первой выбрала твоя сестра, – качает головой Ориана.

– Пожааааалуйста, – жалобно обращается ко мне Тарин и, склонив голову набок, смотрит на меня из-под ресниц. Она и шутит и не шутит. Ей нужно выглядеть лучше всех для того мальчика, который, как предполагается, заявит о своих намерениях на коронации, и она действительно не понимает, какая польза мне оттого, что я буду красивой, при моих-то обидах и раздорах.

Я принужденно улыбаюсь и кладу рулон на диван.

– Он весь твой.

Тарин чмокает меня в щеку. Похоже, тучка в наших отношениях испарилась. Если бы все проблемы в моей жизни решались так вот просто.

Выбираю другой материал, темно-синий бархат. Вивьен останавливается на фиалковом, который, когда она вешает его на руку, кажется серебристо-серым.

Последняя в очереди – Ориана. Для себя она берет голубовато-розовый, для Оука – бледно-зеленый.

Брамблвефт делает первые наброски – пышные юбки, изящные маленькие накидки, корсеты с вышитыми на них причудливыми существами.

Словно зачарованная, смотрю на то, что портниха предлагает для меня: на корсете два золотистых жука в чем-то, напоминающем кирасы, и с гербом Мадока; ниже – вышитые блестящей нитью завитки; широкие рукава – снова золото.

Во всяком случае, ни у кого не возникнет сомнений относительно того, к какому дому я принадлежу.

Мы еще обсуждаем кое-какие детали, когда в гостиную, преследуемый Гнарбоном, врывается Оук. Первой увидев меня, мальчик забирается мне на колени, обхватывает ручонками шею и легонько кусает за плечо.

– О! – удивленно вскрикиваю я, но он только смеется, и я тоже смеюсь.

Оук немного странный, может быть, потому, что он фейри, а может, потому, что дети, к какому бы народу ни принадлежали, все странные.

– Хочешь услышать историю про мальчика, который укусил камень и лишился всех своих белых зубов? – спрашиваю я суровым тоном и щекочу Оука под мышками.

– Да, – тут же выдыхает он, втиснув ответ между визгами и хихиканьем.

С озабоченным видом к нам подходит Ориана.

– Ты очень любезна, но нам всем нужно переодеться к обеду. – Она берет сына за руку и тянет к себе. Оук протестующе вопит и брыкается, причем один раз попадает мне в живот достаточно сильно, чтобы оставить синяк. Я молчу.

– Хочу историю! – кричит он. – Историю!

– Джуд сейчас занята, – объясняет Ориана и несет корчащегося в руках сына к двери, где его принимает Гнарбон.

– Почему вы не доверяете мальчика мне? – кричу я ей вслед, и она оборачивается, шокированная вопросом из категории тех, которые здесь задавать не принято. Я и сама шокирована, но остановиться не могу. – Я не какое-то чудовище и не сделала ни ему, ни вам ничего плохого.

– Хватит, – твердо говорит Ориана, как будто мы все только и делаем, что спорим. – Поговорим об этом позже с твоим отцом.

Поставив точку, она выходит из комнаты.

– Не знаю, с чьим отцом вы собираетесь поговорить, потому что мне он точно не отец, – бросаю я ей вслед.

Тарин смотрит на меня большими, как блюдца, глазами. На губах у Вивьен улыбка. Отпив глоток чаю, она поднимает чашку и салютует мне. Портниха опускает голову и на нас не смотрит, так что мы ненадолго остаемся втроем.

Загнать себя в рамки послушной дочери я уже не могу.

* * *

На следующий день, в школе, Тарин везде ходит со мной, помахивая корзинкой с нашим обедом. Я ни от кого не прячусь, держу голову повыше и на каждый взгляд отвечаю взглядом. В одном кармане юбки у меня ножичек, в другом соль, а на шее новые бусы из ягод рябины, собранных Таттерфелл.

Прогуливаясь по дворцовому саду, собираю кое– что еще.

– А тебе разрешили? – спрашивает Тарин, но я не отвечаю.

После полудня у нас лекция в башне – о певчих птицах. Каждый раз, чувствуя, как слабеют воля и смелость, я сжимаю холодную сталь лезвия. Локк пытается поймать мой взгляд и, когда это у него получается, подмигивает.

Сидящий у противоположной стены Кардан хмуро поглядывает на наставника, но молчит. Поднимаясь, чтобы взять чернильницу из сумки, он морщится, и я думаю, как ему должно быть нелегко двигаться. Но во всех прочих отношениях принц ведет себя как обычно.

Да, скрывать боль он определенно научился.

Думаю о записке с моим именем, о проколотых пером местах, о чернильных брызгах, разлетевшихся по бумаге, когда он вдавливал в нее мое имя. Может, даже на столе царапины остались.

Если он сделал такое с бумагой, то страшно подумать, что хочет сделать со мной.

* * *

После школы практикуюсь с Мадоком. Он показывает мне особенно ловкий блок, и я повторяю его снова и снова, с каждым разом все лучше и быстрее, чем удивляю даже самого генерала.

Потная и запыхавшаяся, возвращаюсь в дом и вижу Оука, бегущего куда-то и тянущего за собой на грязной веревке мягкую игрушку, змею, явно украденную из моей комнаты.

– Оук! – зову я его, но он взбегает по лестнице и исчезает.

Умываюсь в ванной, а потом у себя в комнате разбираю школьную сумку. В самом низу, в уголке, завернутый в обрывок бумаги, лежит изъеденный червяками эльфийский фрукт, который я подобрала по дороге домой. Кладу находку на поднос и натягиваю кожаные перчатки. Потом достаю нож и режу плод на кусочки. Крохотные полоски мягкого, вязкого золотистого фрукта.

Сведения об эльфийских ядах я отыскала в пыльных, захватанных пальцами книгах в библиотеке Мадока. Прочитала о растущих на деревьях бледных грибах, о грибах-румянах, на которых при прикосновении выступают напоминающие кровь капли красной жидкости. В небольших дозах они вызывают паралич, в больших – смертельно опасны даже для фейри. Есть еще «сладкая смерть», вызывающая сон длиною в сто лет, и «дух-ягода», разгоняющая кровь так, что сердце в конце концов останавливается. И, конечно, эльфийский фрукт, названный в одной книге «вечным яблоком».

Я достаю вынесенную из кухни бутыль соснового ликера, густого, как древесный сок, и погружаю в него фрукт – для сохранения свежим.

Дрожат руки.

В последнюю очередь я пробую его языком – ударяет так сильно, что я стискиваю зубы. Потом достаю другие трофеи. Лист дух-ягоды из дворцового сада. Лепесток цветка «сладкой смерти». И крохотную капельку сока румяного гриба. От каждого образца отрезаю мельчайший кусочек и проглатываю. Это и есть митридатизм. Забавное словечко, да? Так называется процесс употребления яда для выработки иммунитета. Если сейчас я не умру, то потом убить меня будет труднее.

* * *

К обеду не спускаюсь. Меня тошнит, трясет и бросает в пот. Засыпаю поближе к ванной, растянувшись на полу.

* * *

Там меня и находит Призрак. Прихожу в себя оттого, что он тычет мне в живот мыском сапога. Я бы закричала, если бы не чувствовала себя так плохо.

– Вставай, Джуд. Таракан хочет, чтобы ты потренировалась сегодня.

Заставляю себя подняться, ни на что другое просто нет сил.

Выходим на росистую траву. Первые лучи солнца уже ползут через остров. Призрак показывает, как бесшумно карабкаться на деревья. Как ставить ногу, чтобы под ней не треснула ветка и не хрустнул сухой лист. Я думала, что научилась кое-чему на уроках во дворце, но он указывает мне на ошибки, которых не заметили и не поправили учителя. Делаю одно и то же раз за разом, но в основном неудачно.

– Хорошо, – говорит Призрак, когда у меня начинают дрожать мышцы. Говорит он так мало, что от звука его голоса я вздрагиваю. Почти закругленные уши, карие глаза и светло-русые волосы помогли бы ему сойти за человека даже легче, чем, например, Виви, но при этом он остается для меня непонятным чужаком, более спокойным и бесстрастным, чем она.

Солнце уже почти поднялось, и листья окрашиваются в золото.

– Продолжай практиковаться. Используй своих сестер. – Призрак усмехается, светлые волосы падают на глаза, и он вдруг выглядит моложе даже меня. Впрочем, может быть и моложе.

Он уходит, как будто исчезает, а я возвращаюсь в дом и проверяю приобретенные навыки, чтобы неслышно пройти по лестнице мимо слуг. Поднимаюсь в комнату и на этот раз падаю уже на кровать.

Поднявшись утром, повторяю все, чему научилась накануне, еще раз.

Глава 16

Лекции высиживаю с трудом. Во-первых, мне плохо. Организм сражается с теми ядами, что я проглотила накануне. Во-вторых, меня вымотали тренировки – сначала с Мадоком, потом с Призраком, посланцем Двора теней принца Даина. Мадок поставил задачу: двенадцать рыцарей-гоблинов штурмуют крепость, которую защищают девять необученных джентри. Поставил и теперь каждый вечер, после ужина, требует ответа. Таракан приказывает учиться незаметному передвижению в толпе придворных и подслушивать разговор, не выказывая к нему интереса. Бомба рассказывает, как обнаружить слабое место у здания и точку пережатия на теле. Призрак показывает, как свеситься с балки и остаться незамеченным, как правильно целиться при стрельбе из арбалета и как унять дрожь в руках. Дважды мне дают практические поручения. В первом случае я краду во дворце адресованное Эловин письмо со стола одного рыцаря. Во втором, переодевшись невестой, проникаю во время вечеринки в личные апартаменты красавицы Тараканд, одной из супруг принца Балекина, и забираю со стола кольцо. В обоих случаях знать истинное значение похищенного мне не позволено.

На занятиях я сижу вместе с Карданом, Никасией, Валерианом и остальными, всеми теми, кто потешался, видя мое унижение. Я не даю им повода торжествовать, не бегу и не прячусь, но после того случая с эльфийским яблоком никаких стычек больше нет. Я выжидаю, и они, судя по всему, делают то же самое. Разумеется, я не настолько глупа, чтобы думать, будто в нашем с ними деле поставлена точка.

Локк продолжает флиртовать и во время ланча, когда мы с Тарин расстилаем одеяло, подсаживается к нам и наблюдает закат. Иногда он провожает меня через лес и целует на прощание у границы владений Мадока. Горечь яда на моих губах остается, похоже, незамеченной.

Не могу понять, что он нашел во мне, но, как бы там ни было, такое внимание приятно. Тарин, кажется, тоже этого не понимает и поглядывает на Локка с недоверием и подозрением. Поскольку я беспокоюсь из-за ее загадочного избранника, нет ничего странного в том, что она беспокоится из-за моего.

– Развлекаешься? – спрашивает Локка Никасия, не замечая, что я стою поблизости. – Имей в виду, Кардан не простит тебя за то, что ты делаешь с ней.

Пройти мимо, не дождавшись ответа, невозможно. Но Локк только смеется.

– А может, он злится из-за того, что ты предпочла ему меня? Или потому, что я выбрал не тебя, а смертную?

Я вздрагиваю: уж не ослышалась ли?

Никасия открывает рот, но замечает наконец меня и, скривив губы, роняет:

– Мышка-малышка, не верь его сладким речам.

Таракан бы, наверно, разуверился во мне, видя, как неуклюже применяю я приобретенные навыки в полевых условиях. Я не сделала ничего из того, чему он меня учил: не скрылась из виду, не смешалась с другими, чтобы остаться незамеченной. Если во всем и есть что-то хорошее, так это то, что теперь уже никто не заподозрит во мне шпионку.

– Так что, простил тебя Кардан? – спрашиваю у нее и с удовлетворением отмечаю растерянное, болезненное выражение. – Жаль. Расположение принца – большое дело.

– А зачем мне принцы? – раздраженно отвечает она. – Моя мама – королева!

О ее матери, королеве Орлаг, я многое могла бы рассказать – о том, например, что она планирует отравление, – но приходится держать рот на замке. С довольной улыбкой иду к тому месту, где сидит Тарин.

* * *

Неделя пролетает за неделей, и вот уже до коронации остаются считаные дни. Я так устала, что засыпаю везде, где только можно преклонить голову. Уснула даже в башне во время демонстрации вызова насекомых. Наверно, меня убаюкал тихий шорох их крылышек.

Просыпаюсь на каменном полу. Голова гудит. Ищу свой нож. Где я? Сначала думаю, что должно быть упала. Или у меня паранойя. Потом вижу ухмыляющегося Валериана. Это он выдернул из-под меня стул. И это его выражение хорошо мне знакомо.

Нет, до такой степени паранойи я еще не дошла.

Снаружи доносятся голоса. Скоро вечер, и остальные наши одноклассники вышли на ланч и рассаживаются на лужайке. Слышны и вопли детишек помладше; наверно, гоняются друг за дружкой из-за одеял.

– Где Тарин? – спрашиваю я. Странно, что она ушла, не попытавшись меня разбудить.

– Она же обещала не помогать тебе, помнишь? – Золотистые пряди Валериана свешиваются над моим глазом. Как обычно, он одет в красное, причем такого глубокого оттенка, что на первый взгляд может показаться черным. – Если не словом, то делом.

Ну разумеется. Как же я забыла.

С усилием сажусь и замечаю синяк на голени. Сколько же я проспала? Отряхиваю пыль с туники и брюк.

– Что тебе надо?

– Ты меня огорчила, – с лукавой ухмылкой говорит он. – Обещала обставить Кардана, но так ничего и не сделала, только дуешься после того маленького розыгрыша.

Машинально сжимаю рукоять ножа.

Валериан достает из кармана мои бусы с ягодами рябины и скалится. Должно быть срезал, когда я уснула.

Мне становится не по себе при мысли, что он был так близко и мог не только срезать бусы, но и порезать кожу.

– А теперь ты будешь делать то, что я скажу. – Я практически ощущаю в воздухе запах чар. – Позови Кардана. Скажи, что он победил. А потом спрыгни с башни. В конце концов родиться смертным – это почти то же самое, что родиться уже мертвым.

Жестокость приказа, решимость без колебаний переступить последнюю черту шокируют меня. А ведь случись это несколько месяцев назад, и я бы не смогла противиться магии. Я бы подчинилась, признала себя побежденной и спрыгнула с башни. Я погибла бы сегодня, если бы не та сделка с Даином.

Возможно, Валериан планировал мое убийство с того дня, когда пытался задушить. Помню, как горели его глаза, помню, с каким интересом он наблюдал, как я задыхаюсь. Тарин предупреждала, что я доиграюсь до смерти, а я хвастала, что, мол, готова ко всему. Нет, не готова.

– Пожалуй, воспользуюсь ступеньками, – говорю я Валериану, изо всех сил стараясь не показать, как потрясли меня его слова. И с безразличным видом, словно все происходящее совершенно естественно, иду мимо него.

Секунду-другую он смотрит на меня растерянно, но быстро трансформирует растерянность в ярость и встает у меня на пути, не пропуская к выходу.

– Я приказал тебе. Почему ты не подчиняешься?

Смотрю ему в глаза и заставляю себя улыбнуться.

– Ты дважды имел преимущество передо мной и дважды не смог им воспользоваться. Попробуй еще раз – удачи.

– Ты – ничтожество! – кричит он в бешенстве, брызгая слюной. – Вы, смертные особи, только притворяетесь такими стойкими. На самом деле вся ваша жизнь – одна долгая игра в самообман. Если бы не ваша способность врать, вы бы все перерезали себе горло, чтобы положить конец страданиям.

Меня цепляет слово «особи», само его представление о нас как о чем-то совершенно ином, вроде муравьев, собак или оленей. Не знаю, прав он или нет, но мне это не нравится.

– Не могу сказать, что так уж страдаю сейчас. – Главное – не показать, что мне страшно.

Он презрительно кривит рот.

– Какое у вас может быть счастье? Совокупляться да рожать? Ты сошла бы с ума, если бы приняла правду о себе. Ты – пустое место. Тебя все равно что нет. Твоя единственная цель – наплодить как можно больше себе подобных и умереть бессмысленной и мучительной смертью.

Снова смотрю ему в глаза.

– И?

Валериан как будто застигнут врасплох, хотя злобная ухмылка так и осталась на его лице.

– Да. Да. Конечно. Я умру. А еще я большая лгунья. И что с того?

Он толкает меня. Прижимает к стене.

– Признай, что ты проиграла.

Пытаюсь вывернуться, но Валериан не дает – схватил за горло и сжимает пальцы, так что дышать все труднее.

– Я могу убить тебя прямо сейчас. И тебя все забудут, как если бы ты и не родилась.

Сомневаться в его намерениях не приходится, угроза вполне реальна.

Уже задыхаясь, достаю из кармашка нож и бью ему в бок. Прямо между ребрами. Будь лезвие подлиннее, оно проткнуло бы легкое.

Его зрачки моментально расширяются от шока. Хватка ослабевает. Я знаю, что сказал бы Мадок – поверни лезвие вверх и дави. Бей в артерию. Целься в сердце. Но если я это сделаю, то убью одного из привилегированных сынов Фейри. Невозможно даже представить, каким будет наказание.

«Ты не убийца».

Отталкиваю Валериана, высвобождаю нож и выбегаю из комнаты. Окровавленный нож прячу в карман. Быстро, стуча каблуками по каменным ступенькам, спускаюсь по лестнице. Оглянувшись, вижу: он стоит на коленях и зажимает ладонью рану, чтобы остановить кровь. При этом еще и шипит от боли. Ах да, мой нож – холодное железо, а оно для фейри очень опасно.

Хорошо, что ношу с собой, вот и пригодилось.

Сворачиваю за угол и едва не сталкиваюсь с Тарин.

– Джуд! Что случилось?

– Идем. – Я тащу ее за собой туда, где сидят остальные.

На костяшках пальцев, на ладони у меня кровь, но ее немного, и я быстро стираю все туникой.

– Что он тебе сделал? – кричит Тарин, едва поспевая за мной.

Снова говорю себе, что не злюсь на сестру, что она вовсе не обязана охранять меня и навлекать на себя неприятности. Тем более что она с самого начала не хотела в этом участвовать, о чем неоднократно говорила. Хотя, конечно, могла бы предупредить, шепчет раздраженный голос, разбудить – и к черту последствия.

Да, могла бы. Но я и сама не предполагала, что Валериан решится зайти так далеко.

Пересекаем лужайку, и тут навстречу нам идет Кардан. Одежда свободная, в руке – учебный деревянный меч.

Заметив кровь на моих пальцах, нацеливает на меня острие.

– А ты, похоже, порезалась.

Интересно, его не удивляет, что я жива? И не наблюдал ли он все это время за башней, не ждал ли развязки увлекательного спектакля с моим смертельным, самоубийственным прыжком в финале?

Я достаю из-под туники нож с красноватыми разводами на лезвии и показываю ему. Улыбаюсь.

– Могу и тебя порезать.

– Джуд! – восклицает Тарин, явно шокированная моей дерзостью. Да, мое поведение шокирует. Ну и пусть.

– Да иди же, – отмахивается от нее Кардан. – Не докучай нам.

Тарин отступает на пару шагов. Теперь уже и я удивляюсь. Это что такое? Часть игры?

– А разве твой грязный нож и не менее грязные привычки должны что-то значить? – лениво тянет он и смотрит так, словно я допустила бестактность, направив оружие на него, хотя именно его прихвостень напал на меня. Уже во второй раз.

Кардан как будто ждет от меня какой-то остроумной реплики в ответ на его выпад, но я не знаю, что сказать.

Неужели его и впрямь нисколько не беспокоит, что я сделала с Валерианом?

Возможно ли, чтобы он не знал о планах своего подручного?

Увидев невдалеке Локка, Тарин спешит к нему через поле. Они перебрасываются несколькими словами, и она уходит. Заметив, куда я смотрю, Кардан фыркает, будто его оскорбляет мой запах.

Локк направляется к нам – свободная походка, сияющие глаза. Машет мне. Я чувствую себя почти в безопасности. Хорошо, что Тарин прислала его. И хорошо, что Локк идет сюда.

Обращаюсь к Кардану:

– Ты ведь думаешь, что я недостойна его.

Он медленно улыбается, и эта улыбка напоминает луну, неторопливо опускающуюся за волны озера.

– О нет. Вы идеально подходите друг другу.

Локк, подойдя, кладет руку мне на плечи.

– Идем отсюда.

И мы уходим. Даже не оглянувшись.

Идем через Кривой лес, все деревья в котором наклонены в одном направлении, словно с первых дней жизни их кренил сильный ветер. Я останавливаюсь, срываю с колючего ежевичного куста несколько ягод. Прежде чем отправить их в рот, сдуваю сахарных муравьев.

Предлагаю ягоду Локку, но он отказывается.

– В общем, если коротко, Валериан пытался меня убить, – заканчиваю я свою историю. – Пришлось ударить его ножом.

– Ты ударила Валериана ножом?

– Так что у меня могут быть проблемы. – Я перевожу дух.

Он качает головой.

– Валериан никому не скажет, что над ним взяла верх смертная девушка.

– А Кардан? Разве его не беспокоит, что план сорвался? – Я смотрю на виднеющееся между деревьями море. Кажется, оно уходит в вечность.

– Сомневаюсь, что он даже знает об этом, – говорит Локк и, заметив мое удивление, улыбается. – Ему, конечно, хотелось бы убедить тебя, что он наш лидер, но Никасия больше любит власть, мне нравится драма, а Валериану – насилие. Кардан обеспечивает нас и первым, и вторым, и третьим.

– Драма? – эхом повторяю.

– Мне нравится, когда что-то происходит, когда история не стоит на месте. А когда найти интересную историю не удается, я создаю ее. – Вид у него в этот момент как у настоящего трикстера. – Я знаю, ты подслушала наш с Никасией разговор о том, что было между нами. У нее был Кардан, но власть над ним она получила лишь тогда, когда оставила его ради меня.

Раздумывая над сказанным, я не сразу замечаю, что мы не идем обычной дорожкой к владениям Мадока. Локк повернул в другую сторону.

– Куда ты ведешь меня?

– В мое поместье, – говорит он с ухмылкой, довольный тем, что его замысел раскрыт. – Здесь недалеко. Надеюсь, тебе понравится лабиринт из живой изгороди.

В других здешних поместьях, за исключением Холлоу-Холла, я еще не бывала. В мире людей мы, дети, всегда играли во дворах наших соседей – качались на качелях, купались, прыгали, – но здесь правила совсем другие. Большинство детей при Королевском дворе – королевские особы, присланные из дворов поменьше для более близкого знакомства с принцами и принцессами, и на что-то еще им просто не хватает времени.

Конечно, в мире смертных есть такая вещь, как задний двор.

Здесь – лес и море, скалы и лабиринты, а цветы бывают красными только тогда, когда напиваются свежей кровью. Возможность заблудиться в лабиринте из живой изгороди не представляется мне привлекательной, но я улыбаюсь, как будто ничто другое не порадовало бы меня больше. Не хочется его огорчать.

– Вечером будут посиделки, – продолжает Локк. – Тебе надо остаться. Обещаю – развлечешься.

В животе вяжется узел. Вечеринок без друзей не бывает.

– Не самая лучшая мысль, – уклончиво говорю я, чтобы не отказывать напрямую.

– Твоему отцу не нравится, когда ты задерживаешься? – В голосе Локка слышны просительные нотки.

Понимаю, что он пытается заставить меня вести себя по-детски безрассудно и при этом прекрасно знает, почему я не могу остаться, но хотя я сознаю это, прием все равно срабатывает.

Поместье Локка поскромнее владений Мадока и выглядит менее укрепленным. Между деревьями поднимаются высокие шпили, скрытые дранкой из мшистой коры. По стенам ползут плющ и жимолость.

– Вот это да. – Я проезжала неподалеку и видела издалека эти шпили, но кому принадлежит это все, не знала. – Красиво.

Он усмехается.

– Пройдем в дом.

Фасад украшают массивные двойные двери, но Локк ведет меня к маленькой боковой двери, через которую мы попадаем в кухню. На столе – свежий хлеб, яблоки, смородина и мягкий сыр, но слуг, которые приготовили это, не видно.

Невольно вспоминаю девушку, чистившую камин в Холлоу-Холле. Знают ли родители, где их дочь? И какую сделку она заключила? А ведь я легко могла оказаться на ее месте.

Гоню прочь тягостные мысли.

– Это ваш семейный дом?

– У меня нет семьи. Мой отец не вписывался в рамки Двора. Лесная чаща нравилась ему больше, чем интриги моей матери. Он ушел от нее, а она умерла. Так что остался только я.

– Ужасно. И так одиноко.

Локк отмахивается.

– Мне знакома история твоих родителей. Вот уж трагедия, достойная баллады.

– Это было давно. – Меньше всего мне хочется говорить о Мадоке и смерти отца и матери.

– А что сталось с твоей матерью?

– Она связалась с Верховным Королем. Родила ребенка – от него, полагаю, – но кто-то очень не хотел, чтобы он родился. Они воспользовались ядовитым грибом.

Начавшийся на легкой ноте, рассказ заканчивается на трагической.

Румяный гриб? О нем упоминалось в письме королевы Орлаг, которое я нашла в доме Балекина. Пытаюсь убедить себя, что в записке речь не могла идти об отравлении матери Локка, что у Балекина нет мотива, ведь Король уже назвал Даина своим преемником. Но как ни стараюсь, не могу не думать, что такая возможность есть и что мать Никасии приложила руку к смерти матери Локка.