Читать книгу "Риски социальной трансформации российского общества: культурологический аспект"

Историческое движение неотделимо от систематизации и аккумуляции. От накопления идей, вещей, технологий, ресурсов. Говоря обобщенно, от наращивания преобразующего потенциала общества. Но кто станет копить что-либо в преддверии Страшного суда? Апокалипсис предполагает обратное движение. Полностью освободиться от всего, что налипло за время жизни на земле, – от грехов, знаний, «излишних», уводящих от главного и откровенно греховных достижений культуры (вспомним практику Савонаролы, таборитов или талибов), излишних, провоцирующих порочные импульсы ресурсов, очистить сознание от земных забот, тревог и интересов.

Эсхатологические настроения резко активизируются в эпоху распада традиционного космоса. Устойчивый мир меняется, а это означает, что настали последние времена. В ответ массы архаиков и традиционалистов поднимаются и сметают складывающиеся в обществе тенденции динамизации, уничтожают социальные категории носителей динамики, закрывают общество от остального мира, формируют такую идеологию, которая находит компромисс между традиционным средневековым сознанием и императивом промышленного развития (диктатуры развития, модернизационные режимы). Чтобы убедиться в справедливости этих суждений, достаточно вспомнить исторические судьбы России и Ирана в XX веке.

Следующая характеристика традиционной ментальности – манихейская интенция. О манихейском характере российской культуры писали многие авторы. Оговоримся, манихейство понимается нами не в узко историческом смысле, восходящем к имени Мани (216–277) – иранского религиозного реформатора, вероучителя и пророка. Речь идет о манихействе как определенном типе мировоззрения. О дуалистической модели космоса, в которой разворачивается вечная битва этически маркированных космических сил: Света и Тьмы, Добра и Зла. Борьба эта характеризуется предельным напряжением и переменным успехом сторон. Тьма может как бы одолеть Свет. Но это не конец. В последней, эсхатогической, перспективе Свет окончательно побеждает Тьму и сбрасывает убитых демонов Тьмы в бездну [Виденгрен, 2001].

К этой вечной картине космической битвы традиционное сознание добавляет одну-единственную деталь: Свет и Тьма увязываются с местоимениями «мы» и «они». По некоторой, малопостижимой, логике «мы» гарантированно оказываемся на стороне Света, «они» же, соответственно, связываются с Тьмою. Итак, мир состоит из двух сущностей: «мы» и «они». Единственная «их» цель – погубить и уничтожить нас. Сейчас между нами идет последний бой, который закончится нашей победой. А за ней нам откроется новый, прекрасный мир. Понятно, что здесь речь не идет о войне или борьбе как историческом или политическом событии. Мы попадаем в пространство эсхатологии. Перед нами универсальная парадигма понимания и переживания Вселенной.

Манихейская парадигматика абсолютно статична в смысле исторического развития. Блокирование диалога, мифология Вечного боя, презумпция трактовки противостоящего тебе (в войне, полемике, обыденном конфликте) как Врага с большой буквы, и притом еще врага-оборотня, тормозят любое взаимопроникновение смыслов, перекрывают возможности рождения третьего и ведут к вечному движению по кругу в рамках инверсионных перекодировок социального и культурного космоса. Так же, как и гностицизм, манихейство противоречит доктринальным основаниям православной культуры. Христианство веками боролось – вначале с историческим манихейством, а затем с бесчисленными манихейскими ересями и учениями: катарами, богомилами, альбигойцами.

Манихейская компонента традиционного сознания самым драматическим образом соотносится с проблемой риска. Зараженный манихейством человек не способен к жизни в современном – многосубъектном, полицентричном, базирующемся на договорных отношениях – обществе. Он демонстрирует неспособность к переговорам, компромиссам, коалициям, к эффективной деятельности в условиях баланса сил. Для него крайне затруднены или невозможны тактические и стратегические союзы с носителями иных идей, идентичностей, ценностей и интересов, ибо во всех «иных» он видит Врага с большой буквы. Настоящий манихей испытывает чувство вины и угрызения совести всякий раз, когда обстоятельства принуждают его к какому-либо соглашению или компромиссу с «врагом».

Конфликт для манихея не может быть продуктивен. Он – эпизод Вечного боя. Из всех видов борьбы манихей знает один – борьбу на уничтожение. Российский манихей привержен варварской, глубоко языческой религии Победы. Победа в его глазах искупает и оправдывает все. Именно в манихейской среде родилась красноречивая формулировка: «Каждый мальчик – будущий солдат. Девочка – мать будущего солдата».

Манихей перманентно озабочен поисками Врага. «Ересь латинская», «немецкое засилье», «польская интрига», «коварный Альбион», «буржуи», «мировой империализм», «мировая закулиса», «жидомасонский заговор» – все это лишь сменяющие друг друга номинации ячейки, предсуществующей в сознании манихея. Так, мы стали свидетелями существенного снижения доли евреев в российском обществе. Паралельно с этим на наших глазах происходит переориентация людей, испытывающих потребность ненавидеть другого. На место антисемитизма приходит ненависть к «черномазым», «лицам кавказской национальности».

Наконец, манихей оперирует примитивной, неадекватной современной сложной реальности картиной мира. Поэтому манихейские решения всегда примитивны. Они сводятся к обострению ситуации и переводу ее в режим борьбы на уничтожение. Эйфория, переживаемая манихеем при первых признаках обострения международной ситуации и раскрывающейся перспективе вступления страны в военные действия, поражает. Манихей всеми силами подталкивает свою страну к войне. Вспомним, с каким энтузиазмом определенные силы встретили югославский кризис, сколько сил было брошено на то, чтобы втянуть Россию в прямое противостояние США и НАТО. За этим стояли не только интересы некоторых социальных сил, но и мощная манихейская традиция.

Последняя из базовых характеристик традиционной ментальности, имеющая отношение к нашей проблеме, может быть обозначена как тенденция к сакрализации власти. Традиционная культура осмысливает и переживает государство в категориях власти, при этом власть сакрализуется. Она выступает в формах креативной сущности, подателя всех благ, источника законов и моральных норм, при этом стоящего над законом и моральной оценкой. Власть – источник истины, она всеблага и всемогуща. Традиционно мыслящий человек постоянно соотносит себя с двумя сущностями – сакральной властью и народом [Яковенко, 19966].

Сакральный характер власти в России восходит к византийской и монгольской моделям государства, утвердился между XIII и XVII веками, освящен православной церковью, нашел свое оформление в идеологии самодержавия, наконец, вошел в уваровскую формулу «Самодержавие – православие – народность». Перед нами одна из устойчивых характеристик российской культуры. Эти идеи не имеют никакого отношения к духу и букве современного нам закона, к положениям Конституции и всему декларативно-нормативному пространству официальной культуры. Речь идет об идеях и ожиданиях, нигде, кроме работ типа «Народной монархии» Солоневича, не зафиксированных. Пребывая в сфере культурного подсознания, они эксплицируются в действиях людей, частных суждениях, требованиях, представлениях о том, какой должна быть «настоящая» власть.

Образу сакральной власти вполне отвечало российское самодержавие. Однако максимально, в предельной форме идеал сакральной власти был реализован в 30—50-е годы XX века, что, казалось бы, противоречило коммунистической идеологии. То обстоятельство, что коммунисты ощупью вышли на модель сакральной власти и ухватились за нее как за наиболее эффективную, свидетельствует об исключительной силе и живучести описанных представлений. Сегодня в России реализуется модель парламентской демократии. Однако реальные процессы плохо укладываются в европейские формы и свидетельствуют о том, что традиционные представления о характере власти живы по сей день.

Тенденция к сакральному переживанию образа власти порождает специфические социальные риски. Главная идея сакральной власти состоит в том, что власть не есть общество (часть общества, его институт). Власть – сакральна, общество – профанно. Природа власти, логика ее поведения непостижимы для простого человека. Установка на сакральный образ власти блокирует любые механизмы обратной связи, ломает и обескровливает механизмы демократического контроля над властью со стороны общества. Агент сакральной власти может подчиняется лишь вышестоящему как обладающему более высокой харизмой.

Мы становимся свидетелями процессов вырождения демократических институтов новой России. Выборы стремительно превращаются в фикцию. На смену практике избрания президентов республик и губернаторов на третий срок пришла практика предложения кандидатуры регионального лидера президентом страны с утверждением этого предложения региональным собранием. В контексте завершения второго срока нынешнего президента обсуждается идея «наследника», который выйдет на выборы как кандидатура, предложенная президентом страны. Постоянно звучат призывы перейти от избрания к назначению руководителей муниципальных администраций.

Было бы ошибкой списать все эти процессы на счет политики выстраивания «властной вертикали» или усматривать в них лишь результат своекорыстных устремлений элиты. Такая эволюция возможна постольку, поскольку она накладывается на массовые представления о природе власти. Рассуждения правых о том, что государственный чиновник есть наемный служащий общества, звучат как декларации, не имеющие никакого отношения к жизни. В этом отношении сфера рисков может быть описана предельно точно. Это – риски вырождения правовой демократии и отчуждения власти от общества.

Сакральная власть по понятию находится над законом. Закон распространяется лишь на подданных. Выступая в качестве источника закона, сама власть не подлежит этому закону. Последнее десятилетие заполнено бесчисленными скандальными историями вроде эпизода с коробкой из-под ксерокса. В нормальном правовом обществе отставка правительства была бы в таком случае единственно возможным выходом из создавшегося положения. В России же не только эта, но и множество других историй заканчиваются для власть предержащих безболезненно. Подобное возможно только потому, что массы не видят проблемы там, где воспитанные на западных стандартах интеллектуалы впадают в истерику. Власть – над законом, и это – нормально.

Сакральная власть трактуется как всесильная. Еще живы поколения, воспитанные на лозунге «Реки потекут вспять!» («Течет вода Кубань-реки, куда велят большевики»). Иллюзия всесильности в контексте отсутствия контроля со стороны общества чревата опасными последствиями. К счастью, сегодня власть в России действует в жестких границах (экономических, военных, геополитических, ресурсных), заданных объективными обстоятельствами, и демонстрирует политический реализм. Но что будет дальше, мы не знаем.

Традиционные установки имеют свойство консервироваться, переживать неблагоприятные обстоятельства и актуализироваться, в то время как наивные прогрессисты объявляют их мертвыми пережитками и достоянием историков. Подсознательное, иррациональное убеждение в том, что власть всесильна, таит в себе опасности политических авантюр, популизма, скатывания страны на путь движения в очередной исторический тупик.

Подведем итоги. Системообразующие характеристики традиционной российской ментальности весьма сложным, драматическим образом соотносятся с процессами модернизации общества. Описанные нами характеристики цивилизационного ядра заполняют обусловленный традицией уровень ментальности. Этот уровень чаще всего не осознается массовым человеком, но постоянно воздействует на сферу осознаваемого и рационализируемого. Традиция превращается в фактор, тотально порождающий разнообразные риски.

На наш взгляд, традиционная культура исчерпала возможности эволюционного развития и к концу XX века Россия вошла в эпоху переструктурирования культуры. В результате некоторые моменты традиционного универсума останутся неизменными, какие-то претерпят значительную трансформацию, а другие будут окончательно изжиты. В этом и состоит содержание модернизационного перехода.

Наконец, надо сказать и о том, что переструктурирование цивилизационного ядра есть системный кризис, который представляет собой самостоятельный источник рисков. Культуры – живые, самоорганизующиеся объекты. Они не склонны сходить в небытие мирно и незаметно.

Русская культура неоднократно отвечала «волнами архаизации» (термин А. Ахиезера) на процессы модернизационной трансформации. Истоки этой реакции лежат в системном ядре культуры. Сегодня складывается ощущение, что это ядро в достаточной мере дезинтегрировано, размыто для того, чтобы коренным образом изменить вектор исторического процесса. Однако активизация архаики и деструктивных тенденций, противостоящих усложнению российского мира и дальнейшему отход у от традиционной модели, неизбежна.

Глава 4
РИСКИ, КОРЕНЯЩИЕСЯ В ТЕХНОЛОГИЧЕСКИХ АСПЕКТАХ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Рассказ А.П. Чехова «Злоумышленник» относится к хрестоматийным произведениям писателя. Понятие «чеховский злоумышленник» давно стало нарицательным и рождает образ простодушного традиционного человека, совершающего преступление в силу критического уровня культурного несоответствия мира традиционного крестьянства, к которому принадлежит герой рассказа, миру индустриальной цивилизации, неудержимо внедряющемуся в пространство традиционной культуры. Ярко, парадоксально раскрытый трагический конфликт двух культур врезается в память. Единственное замечание, возникающее не сразу, но по зрелому рассуждению, состоит в том, что трагедия предстает в этом рассказе как нелепая, смешная ерунда, повод для смеха, в котором далеко не всякий читатель чувствует смех сквозь слезы. И здесь мы сталкиваемся как с особенностями творческого дарования писателя, так и с особенностями нашего восприятия коллизий традиционного и модернизированного сознания. Первое лежит в сфере литературоведения. Второе имеет самое прямое отношение к теме нашего исследования.

Рассказ построен в форме диалога следователя и крестьянина. Герой, отвинчивавший гайку, обеспечивающую крепление рельсы, пойман с поличным. Из диалога мы узнаем, что гайка предназначалась похитителем в качестве грузила для рыбной ловли. На реплику следователя о том, что для грузила можно взять свинец, задержанный резонно отвечает, что за свинец надобно платить, а гайка дармовая. Следователь указывает на то, что снятая гайка может стать причиной аварии. Ответ задержанного сводится к тому, что, дескать, мы – люди с понятием: отворачиваем не все гайки, оставляем… Задержанный поясняет, что проблему грузил таким образом разрешает вся деревня. Герой явно не понимает, в какую историю попал и что его ожидает.

Опишем совокупность значимых представлений нашего «злоумышленника». «Чугунка», представляющая собой чуждый и непонятный крестьянам мир города, проходит в зоне досягаемости для жителей родной деревни и рассматривается ими как специфический природный ресурс. Ресурс этот принадлежит государству в терминологии эпохи – казне, и представляет собой нечто вроде казенных лесов. В соответствии с традиционным правом, близко лежащие природные ресурсы местным жителям допустимо и естественно потреблять на собственные нужды. Монополия казны в таких случаях не признается и повсеместно нарушается. Смотритель казенных имуществ может прибегать к законным санкциям, но чаще всего он смотрит на потравы (собранный валежник или лесину, срубленную на ремонт избы) сквозь пальцы. Часто не без пользы для себя. Традиционная мораль предписывает «брать в меру», не истощая заказник. Естественный прирост покроет и валежник, и отдельное срубленное дерево. Соседи чеховского героя поступают именно таким образом. Поскольку рельсы, в силу малопостижимой барской дури, фиксируются несколькими гайками, одну из них – лишнюю – можно снять и потребить на собственные нужды. Через некоторое время эта гайка «отрастает», то есть появляется на прежнем месте.

Гайки воруют всем миром. В этом – главное оправдание злоумышленника. Ибо, как говорит крестьянская поговорка, «с миром не поспоришь». Традиционная практика не может быть безнравственной, а значит, и незаконной. Крестьянское сознание фиксировало конфликт барского закона и мирской правды, но не видело в нем нравственной проблемы. Если поймали, можно повиниться, дать на лапу, отсидеть в холодной, пойти под розги. Все это – дело житейское. Традиционная культура предписывала крестьянину поведение, расходившееся с нормами и предписаниями государства. Чаще всего само государство смотрело на нарушения сквозь пальцы. Если же человек попадался, ему приходилось нести на своих плечах весь груз последствий. Подобное рассматривалось как несчастный случай.

Как видим, перед нами раскрывается целый мир представлений, принципиально не сочетаемый с миром большого общества, не способный к коммуникации с ним. Объяснять злоумышленнику о вибрации рельсового пути, о перегрузках, о требуемом уровне надежности бессмысленно по фундаментальным обстоятельствам. Человек, способный в полной мере осознать причины, по которым запрещается разорять железнодорожное полотно (инженерно-технологические, юридическо-правовые, моральные), выпал из целостности традиционного крестьянского мира. В стратегическом плане проблема злоумышленника снимается с изживанием традиционного общества. В тактическом плане единственный способ разрешения этой ситуации – надежная охрана технологических структур и жесткие репрессии.

Очевидно: пассажиры железной дороги, проходящей вблизи деревни, в которой проживает «злоумышленник», подвергают себя некоторым дополнительным рискам. Заметим, речь идет о дополнительных рисках. А в чем состоят основные риски? Любая практическая деятельность, направленная на достижение некоторого результата, любая технология несет в себе опасности. В деревенской избе можно угореть, на стройке – попасть под падающее бревно. Железная дорога – источник нормальных, неустранимых технологических рисков. Строго выполняя все правила эксплуатации, их можно минимизировать, но нельзя исключить полностью. Фактор «злоумышленника» фиксирует дополнительные риски. Это риски столкновения традиционного общества с промышленными технологиями, то есть с технологиями, возникшими после традиционного общества.

Вообще говоря, культура любого общества неоднородна. В любом обществе, которое сталкивается с высокими технологиями, наряду с глубокомодернизированным сектором, где концентрируются инициаторы социокультурной динамики, всегда существуют ведомые слои – менее модернизированные, находящиеся во власти традиционных, консервативных представлений. Здесь элементы рационального сознания переплетены с мифами и предубеждениями, традиционная ментальность более существенно сказывается на установках людей. А наряду с более или менее адекватными современной технологии слоями общества всегда присутствует мир маргиналов и дезадекватов. В этом пространстве отрабатываются модели присваивающего хозяйства, восходящие к палеолиту. Тут располагается «заказник» самой глубокой архаики. Кроме того, общая картина модернизированных обществ дополняется постоянно ширящимся сектором мигрантов, представляющих общества мирового Юга. Так что «чугунка» при всех обстоятельствах соприкасается с зоной расселения «злоумышленников».

Но и это еще не все. Помимо того, что каждое общество социально и культурно неоднородно, культура обществ, в которых модернизация не завершена (а Россия сегодня относится к этой категории обществ), неоднородна внутренне. Слои модернизированного и традиционного сознания обнаруживаются внутри единого культурного комплекса. Поведение носителя подобного комплекса внутренне противоречиво. Его сложно прогнозировать. Часто такой человек неожидан в своих поступках для себя самого. Он не может объяснить ни себе, ни другим, почему без крайней надобности перебегает дорогу перед автомобилем, нарушает походя правила техники безопасности. Иными словами, «злоумышленник» обнаруживается внутри стрелочника на железной дороге, машиниста и даже конструктора «чугунки». Такого рода – частично модернизированное – сознание неизбежно продуцирует дополнительные риски.

Мы не можем ни остановить развитие «чугунки», ни трансформировать, уничтожить в одночасье «злоумышленника», сидящего в каждом из нас. Здесь заключена проблема, которая требует нашего осознания. Борьба с внутренним «злоумышленником» сродни психоанализу. Осознав природу конфликта слабоосознаваемых установок и глубинных импульсов, мы обретаем шанс разобраться в себе самих, развеять некоторые дорогие нашему сознанию иллюзии. Понять, что за иррациональными установками стоит традиционная культура. Осознанная, проговоренная вслух, вытащенная на свет божий проблема вчетверо легче. С ней можно как-то соотноситься, вырабатывать осмысленную позицию.