Читать книгу "Семья и деторождение в России. Категории родительского сознания"

Нужно сказать, что как в общении родителей, так и в социологических исследованиях[35]35
  См., напр.: [Вовк 2008: 21–24].


[Закрыть] периодически поднимается вопрос о том, что организация медицины в России снижает мотивацию рождаемости, – например, из-за тяжелой атмосферы в женских консультациях, очередях, в роддомах и т. д., а также из-за ощущения коррумпированности медицины. Однако наши данные позволяют сказать, что все это в ряде случаев происходит и принимается родителями во внимание, а в другом ряде случаев – нет. Нам кажется, сегодня очень непросто понять, есть ли какая-то магистральная линия влияния этих процессов на деторождение или нет, и жесткую закономерность здесь сейчас обнаружить трудно; поэтому мы подробно на данных сторонах проблемы не останавливаемся. И еще одно соображение – желание родить своего ребенка (это важно как для откладывания первого рождения, так и для принятия решения о последующих) или взять чужого формируется либо частично с учетом медицинской аргументации, либо полностью в его рамках. Многие люди любят детей и хотят иметь ребенка, но очень не многие хотят родить (и выходить) ребенка.

Хочется ребенка еще одного, но как представлю весь этот ужас с маленьким – он такой хрупкий, так его жалко. Все эти бессонные ночи – тяжело, конечно, но главное, чтобы он был здоровым. Ничего же не понятно, что с ним, ведь до двух лет он даже сказать не может, где у него болит. Зубы эти, животик… Кто бы сказал, что у него ничего болеть не будет, – я бы нарожала, двоих-то бы еще родила точно (Галина. Пермь. 30 лет. Замужем. Один ребенок).

Итак, гипотеза состоит в том, что медицина формирует у современного человека определенное видение мира – мира, наполненного (невидимыми и плохо контролируемыми) опасностями. Рождение ребенка, осмысляемое в значительной степени в медицинской логике, сопряжено со всеми этими опасностями, а ответственность за него несут родители. В связи с этим потенциальные родители нередко стараются отложить эту ответственность или уйти от нее.

Резюме

В двух предыдущих главах, раскрывая тезис о связи роста рационализации человеческого поведения и снижения деторождения, мы попытались показать, что в обществе наших дней вопрос о рождении ребенка не рассматривается людьми как рациональное действие. Принимая решение о рождении ребенка, действующий в первую очередь занимается не рациональным соотнесением целей и средств, но преодолением специфического вида страха и неопределенности[36]36
  По мнению одного из наших рецензентов, можно было бы предположить, что «преодоление страха – такая же цель, как любая другая, и если человек из страха отказывается (или не отказывается) от рождения ребенка, то это и значит, что он соотносит цели и средства». Иными словами, тезис как будто опровергает сам себя. Однако это не так. Если бы преодоление страха было целью в целерациональном действии, то высказывания респондента имели бы примерно такой смысл: «Я хочу преодолеть страх, для этого я рожаю ребенка». Они же, как правило, строятся в другой логике, в лучшем случае так: «Мне было страшно – я не хотела ребенка». Преодоление страха не описывается как рационально формулируемая цель; о детях (или об отказе от детей) не говорят как о средстве для достижения этой цели. Страх расценивается как условие (не зависящее от действий человека, в отличие от целей или средств) (см., напр.: [Parsons 1937: 44]), которое всегда присутствует при решении вопроса о деторождении. В связи с этим следует сказать, что не каждое действие может быть представлено как рациональное или целерациональное, по крайней мере, если опираться на отчеты самих действующих.


[Закрыть]. Это, в частности, позволяет ставить под вопрос применимость моделей экономического человека к исследованию процессов деторождения[37]37
  Несмотря на то, что экономические модели (в частности, Г. Беккера или Р. Истерлина и др.) не были верифицированы в эмпирических исследованиях [Van de Каа 1996: 389–432], это не мешает вновь и вновь проводить их тестирование на других данных [Рощина, Бойков 2005].


[Закрыть].

Мы попытались показать, что основной[38]38
  Одной из двух основных. Второй категории – «своя жизнь» («самореализация») – будут посвящены две следующие главы.


[Закрыть] категорией, в рамках которой действующими воспринимается ситуация деторождения, является категория ответственности. Эта категория в нарративах респондентов чаще всего возникает в связи с использованием тех или иных медицинских аргументов о рождении, нерождении и выхаживании ребенка.

Мы предположили, в рамках тезиса Ф. Нотштейна, что именно медицине можно вменить активную причастность к сложившейся ситуации с деторождением. Наша гипотеза (мы основываемся на аргументе У. Бека) состоит в том, что медицина и сопутствующие ей отрасли – косметология, гигиена и др. – участвуют в активном производстве рисков. Производство рисков осуществляется посредством разделения терапии и диагностики и неравномерного их развития. Темпы развития диагностики значительно опережают темпы развития терапии, и, как следствие, число известных, но неизлечимых, хронических и острых болезней возрастает многократно.

Вместе с тем медицинский дискурс, в отличие от предшествующего ему религиозного, не содержит ответа на вопрос о необходимости рождения детей (зачем человек должен их рожать). (Так, например, в христианстве спасение женщины может осуществляться через чадородие; Бог «желает» детей и дает ресурсы для их рождения и воспитания.) Действующий потенциальный родитель оказывается один на один с массой рисков, проблем внешнего мира и без ответа на вопрос, кому и зачем нужны его дети. «Естественной» для современного действующего оказывается логика: его дети нужны только ему. Однако если «ему» и нужны дети, то, как правило, одного ему оказывается достаточно (принципиальная позитивная разница между одним, двумя и более детьми в общественном дискурсе не обсуждается).

Глава 3. «Своя жизнь» и образование

Ценность самореализации

Помимо рассмотренной в предыдущих главах ценности рациональности второй значимой ценностью, приписываемой демографами постпереходному человеку, стала ценность самореализации – реализации заложенного в человеке потенциала, самостоятельной постановки целей и разработки средств для их достижения [Lesthaeghe 1983: 429–430]. В своих построениях демографы опирались прежде всего на работы Р. Инглхарта «Молчаливая революция: изменение системы ценностей и политического стиля в западном обществе» и «Культурный сдвиг в зрелом индустриальном обществе». Не разбирая многочисленные вариации теории, укажем на два основных момента. 1) Инглхарт показал, что в Европе (а в более поздних работах он распространил этот вывод на иные регионы) происходят значимые поколенческие изменения – материалистические ценности заменяются постматериалистическими. 2) Для доказательства этого положения он создал достаточно простой инструмент измерения (фиксации) доминирующих в обществе ценностей – материалистических или постматериалистических [Inglehart 1971; 1977; 1990][39]39
  Описание этого инструмента на русском языке см.: [Андреенкова 1994: 73–81], подробнее см.: [Inglehart 1971; 1977; 1990].


[Закрыть].

В своих построениях Инглхарт опирался прежде всего на тексты А. Маслоу: «В своей простейшей форме идея иерархии потребностей, вероятно, встретила бы почти всеобщее согласие… иерархия потребностей, предложенная А. Маслоу, не выдерживает детальной проверки временем. Но налицо, как представляется, основное разграничение между “материальными” потребностями в физиологическом поддержании собственного существования и собственной невредимости и нефизиологическими потребностями, такими, как потребности в признании, в самовыражении и в эстетическом удовлетворении» [Инглхарт 1997: 15]. На этом различении и строились рассуждения основоположников теории второго демографического перехода. Если упрощать, то гипотеза, лежащая в основании рассуждений теоретиков второго демографического перехода состоит в том, что снижение рождаемости было вызвано изменением ценностей, в частности, переходом от материалистических к постматериалистическим ценностям[40]40
  В работах теоретиков второго демографического перехода было показано, что изменяются не только ценности. Определенное значение придавалось, например, изменениям институтов [Lestaeghe 1980: 527–548]. Однако нужно отметить, что ценностям отводилась все же если не самая важная, то одна из самых важных ролей. Так, Р. Лестег и К. Уилсон показали, что даже распространению контрацепции предшествовало распространение ценностей идивидуализации [Lesthaeghe, Wilson 1986: 261–293].


[Закрыть] [Van de Каа 1987: 5–7]. Нужно сказать, что в построениях как демографов, так и Инглхарта центральная роль отводилась ценности самореализации (самовыражения), понимаемой как желание в большей степени реализовать собственный потенциал [Van de Каа 1987: 6]. Именно это желание, по мнению ряда специалистов, и заставляет людей вести себя в «индивидуалистической манере». Инглхарт писал:

«Место экономических достижений как высшего приоритета в настоящее время в обществе постмодерна занимает все большее акцентирование качества жизни. В значительной части мира нормы индустриального общества, с их нацеленностью на дисциплину, самоотвержение и достижения, уступают место все более широкой свободе индивидуального выбора жизненных стилей и индивидуального самовыражения. Сдвиг от “материалистических” ценностей, с упором на экономическую и физическую безопасность, к ценностям “постматериальным” с упором на проблемы индивидуального самовыражения и качества жизни, – наиболее полно документированный аспект данной перемены» [Инглхарт 1997: 10].

Отметим, что ценности самовыражения имеют как у Д. Ван де Каа, так и у Р. Инглхарта ряд позитивных коннотаций[41]41
  Возможно, будет уместно воспроизвести здесь некоторые тезисы работы А. Маслоу. Они позволят лучше понять те позитивные коннотации, которые можно увидеть в тезисах Р. Инглхарта, Д. Ван де Каа и Р. Лестега. Дело в том, что Маслоу, разрабатывая свою концепцию мотивации, отвечал сложившимся к его времени двум влиятельным традициям в психологии – бихевиоризму и психоанализу. Его работа «Мотивация и личность» рассматривалась им как важная не только внутри психологии, он придавал несколько большее значение положениям, выдвигаемым в ней: «…я ценю эмпирический багаж, накопленный экспериментальной психологией и психоанализом, но мне претят проповедуемые этими науками идеи. Мне близок экспериментаторский задор бихевиоризма и всеобнажающий, всепроникающий дух психоанализа, но я не могу согласиться с тем видением человека, которое они предлагают. Иначе говоря, своей книгой я представляю иную философию человеческой природы, предпринимаю попытку иначе очертить образ человека» [Маслоу 1999: 2].
  Фактически Маслоу постарался упорядочить имеющиеся в его время концепции мотивации человеческого действия, не желая редуцировать все человеческие поступки к какой-либо одной составляющей человеческой жизни, и в первую очередь к биологической (физиологической) составляющей. Отвечая представителям бихевиоризма и психоанализа, он писал:
  «Назидание, которое я вынес из осмысления этого и иных аргументов в пользу теории мотивации, которыми щедро снабжала меня жизнь во всем ее разнообразии, таково: рассуждая о потребностях человека, мы обращаемся к самой сути его существования. А разве имеет смысл надеяться, что суть человеческого существования может быть выявлена при помощи лабораторного опыта, посредством экспериментов с животными?…Мы никогда не разберемся в человеке, если будем по-прежнему игнорировать его высшие устремления. Такие термины, как “личностный рост”, “самоактуализация”, “стремление к здоровью”, “поиск себя и своего места в мире”, “потребность в совершенстве” (и другие, обозначающие устремление человека “ввысь”) следует принять и широко употреблять уже потому, что они описывают общие, а, быть может, даже универсальные человеческие тенденции» [Маслоу 1999: 5–6].
  Именно в таком контексте появляется у Маслоу высшая ценность самореализации и самоактуализации – в контексте понимания человеческой природы, как не сводимой к биологической. Такие вещи, как «самоактуализация» и «самореализация», коррелятивны у него высшим проявлениям человеческой природы. В работах Инглхарта, Ван де Каа и Лестега эта связь, хотя и не всегда проговаривается явно, постоянно присутствует на заднем плане рассуждений – постматериалистические ценности соотносятся с высшими проявлениями человеческой природы [Inglehart 1990: 179–181]. Вместе с тем Маслоу понимает под самоактуализацией не совсем то, что под этим понимают Инглхарт и Ван де Каа:
  «Если говорить кратко, то мое наблюдение состоит в том, что состояние радости, рожденное удовлетворением потребности, недолговечно – на смену ему вскоре вновь приходит неудовлетворенность, только более высокого порядка (в идеале). Видимо, человеческая мечта о вечном счастье неосуществима. Разумеется, счастье возможно, оно достижимо и реально. Но нам, похоже, не остается ничего другого, как смириться с его быстротечностью, особенно если мы говорим о высших, наиболее интенсивных формах счастья и радости. Высшие переживания длятся недолго, и они не могут быть долговечными. Интенсивное переживание счастья всегда эпизодично» [Маслоу 1999: 9].
  И далее он настаивает на том, что самоактуализирующийся человек это понимает:
  «Я предлагаю для осмысления реальную возможность избежать неудовлетворенности. Для этого необходимо лишь осознать чисто человеческое свойство – стремиться к большему… Постигнув это, мы сможем донести до всех людей знание, которое самоактуализирующемуся человеку дается автоматически, мы расскажем, что мгновения удачи заслуживают того, чтобы считать их благословением и быть благодарными за них и не поддаваться искушению сопоставления или выбора из двух взаимоисключающих альтернатив» [Маслоу 1999: 11].
  Р. Инглхарт же, а за ним и демографы проходят мимо этого понимания, привнося в свои исследования идеи самоактуализации (самореализации) (1) как конкретного состояния, (2) как бесконечной реализации собственного потенциала. Отчасти делается это для обеспечения возможности квалификации и проверки на больших массивах данных гипотез о влиянии тех или иных ценностей на деторождение. Однако, принимая самореализацию в таком виде, демографы через некоторое время оказываются вынуждены прийти к дихотомии: рожать будут те, кто не стремится к высшим проявлениям человечности.


[Закрыть]. В первую очередь они коррелируют с ценностями свободы, позитивной реализации некоего заложенного в людях потенциала. На основе этих рассуждений можно предположить, что логика влияния подобных ценностей на снижение деторождения могла бы быть следующей (оговоримся, сами демографы редко подробно прописывают именно смысловую часть гипотезы, многое принимается как само собой разумеющееся). Для человека становится все более важной реализация заложенного в него потенциала. Он прикладывает максимальные усилия к тому, чтобы двигаться в этом направлении, т. е. развивать те или иные задатки, достигая все большей полноты (корреляты – радости, счастья, предельного блага) собственной жизни. Вопрос о том, чтобы родить ребенка (детей), откладывается до тех пор, пока эта реализация не произойдет.

Это положение имеет несколько следствий разного рода. Получается, что рожать будут те люди, которые не заботятся о реализации собственного потенциала и не хотят реализации самого лучшего и высокого в человеке (кроме этого есть и иные следствия: 1) дети и их рождение не коррелируют с наилучшим в человеке; 2) совершенствуясь, человек вымирает). Либо же нужно признать, что проблема состоит в чем-то ином – не в том, что человек должен выбирать между двумя предельными благами: раскрытием наилучшего в себе или рождением детей. Например, можно предположить, что когда речь идет о «самореализации», это вовсе не указывает на проявление наилучшего в себе, на раскрытие собственного потенциала, но на что-то другое[42]42
  Любопытно, но именно при обсуждении ценности самоактуализации А. Маслоу приводил в пример именно ситуацию женщины в XX в., и в том числе проблему деторождения:
  «О чем обычно мечтают девушки? В нашей культуре это, как правило, мечты о любви. Предел мечтаний молоденькой девушки – любящий мужчина, который затем женится на ней, обеспечивает ей домашний уют и становится отцом ее ребенка. Ей грезится, что после этого они живут долго и счастливо всю оставшуюся жизнь. Но факт остается фактом: сколь бы страстными ни были девичьи мечты о любящем муже, доме и ребенке, приобретая эти блага, многие женщины рано или поздно начинают чувствовать пресыщение, воспринимая все имеющееся как нечто естественное, само собой разумеющееся. Они испытывают тревогу и недовольство, им кажется, что есть еще что-то, чего они уже не могут или не успевают достичь. Самая распространенная ошибка, которую допускают при этом женщины, состоит в противопоставлении семьи и карьеры. Очень часто женщина чувствует себя обманутой, она начинает относиться к браку как к средству порабощения и устремляется к удовлетворению более высоких потребностей и желаний, таких, например, как карьера, путешествия, личностная автономия и т. и. Но в том-то и состоит основное положение теории жалоб и иерархически-интегративной теории потребностей, что такого рода дихотомизация есть не что иное, как признак незрелости» [Маслоу 1999: 10].
  Соответственно и высказанная им ранее в общем виде рекомендация в данном примере с женщинами приобретает вид:
  «Для женщины это значит не отказываться от истинно женских радостей (любовь, дом, ребенок), но, обретя их, устремиться к полному дочеловечиванию, к воплощению желаний, общих для женщин и мужчин, – например, к осуществлению своих интеллектуальных и творческих способностей, к воплощению своих талантов, своих самобытных возможностей, своего жизненного предназначения» [Маслоу 1999: 11].
  Для нас в этих рассуждениях интересна скорее не идея, что самоактуализация не должна приводить к отказу от детей (хотя, по-видимому, это не случайное совпадение). Для нас важно то, что самоактуализация, завершающая пирамиду потребностей Маслоу, оказывается коррелятивной не индивидуализации, атомизации и эгоизму, но специфической рефлексии, специфическому видению человеческой природы как такой, которая всегда стремится к большему в любом конкретном состоянии человека. Для нас важно не то, что американский психолог критикует женщин, но то, что он показывает – приобретение человеком этой специфической рефлексии должно помочь разрешить какие-то важные проблемы современного ему общества.


[Закрыть]. В настоящей главе мы и попытаемся ответить на этот вопрос применительно к самополаганию жителей мегаполисов России[43]43
  Несмотря на то, что работы основоположников теории второго демографического перехода написаны в основном два десятка лет назад, апелляция к их текстам уместна, поскольку (1) тренды рождаемости сохраняют свое направление (и сегодня те же проблемы обсуждаются уже не по отношению к рождаемости, недостаточной для простого замещения, но по отношению к предельно низкой рождаемости [Kohler, Billari, Ortega 2002: 641–680]); (2) ведущие демографы России пытаются показать, что Россия повторяет путь западных стран и также столкнулась со вторым демографическим переходом [Zakharov, Ivanova. 1996, Zakharov 2008]; хотя нужно отметить, говоря о втором демографическом переходе по отношению к России, С. Захаров не акцентирует какую бы то ни было роль ценности самореализации в этих процессах; (3) идея о том, что ценности индивидуального развития и самореализации влияют на снижение рождаемости не вызывает сомнения сегодня, хотя справедливости ради нужно сказать, что обсуждение ценностных составляющих деторождения не присутствует в повестке дня демографического сообщества. Вместе с тем скорее как исключение отметим проходившую 2–3 декабря 2010 г. в Вене конференцию «От намерений к поведению: принятие репродуктивных решений в микро-макроперспективе», на которой разбирались сюжеты, связанные с принятием решений и репродуктивной мотивацией (URL: http: //www.оeaw.ас.at/vid/in2b/).


[Закрыть].

Дело в том, что в наших интервью мы также столкнулись с идеями самореализации или «своей жизни». «Своя жизнь» является второй значимой категорией, в рамках которой осмысляются респондентами ситуации деторождения. Ниже мы намерены показать, что по крайней мере в России наших дней смыслы и идеи, связываемые респондентами с этой категорией, «несколько» иные.

Смысл жизни и дети. Категория «Своя жизнь»
(самореализация)

Выше мы показали, что большая часть дискурса о деторождении форматируется категорией «ответственность». В первую очередь под нее подпадают два класса вопросов – это вопросы о здоровье (и их разрешение с помощью медицины) и вопросы обеспечения благосостояния[44]44
  Иногда эти процессы описываются в таких выражениях, как «позволить себе ребенка» или «нужно иметь определенный достаток, чтобы позволить себе ребенка», «ребенка надо не просто родить, его надо поднять». Подробнее применительно к США см.: [Rindfuss, Morgan, Swicegood 1988: 21].


[Закрыть]. Вторая значимая категория, структурирующая обсуждение и осмысление ситуации деторождения реальными и потенциальными родителями, – это категория «своя жизнь» (или самореализация и развитие). Ей будет посвящена настоящая глава. Вначале мы предъявим эту категорию, показав, что она не относится к вопросу обеспечения денег (ресурсов) для семьи, затем попробуем показать, как она появляется в жизни современных родителей, и, наконец, попытаемся с помощью фрагментов биографических интервью показать, какой смысл закладывают родители, говоря о «своей жизни» применительно к рождению ребенка, и какой комплекс ощущений маркируется ими при помощи данной категории.

Прежде чем начать обсуждение собственно категории «своя жизнь» (самореализация), отметим, что, по-видимому, вопросы работы, зарабатывания денег для обеспечения жизни семьи, вопросы обеспечения ребенка описываются не этой категорией, а скорее рассмотренной выше категорией «ответственность».

Хотелось жить в большом городе, зарабатывать много денег, чтобы… зарабатывать деньги, чтобы была своя семья в достатке, даже чтобы родителям уже помогать, вот так хотелось. Если достаточно зарабатываешь, чтобы жить, то, во-первых, можно ни в чем себе не отказывать в плане одежды, в плане еды, можно покупать какую-то бытовую технику хорошую, машину купить можно…

Сейчас, пока строим свое будущее, некогда развлекаться. То есть создаем какую-то материальную базу, чтобы можно было не думать каждую минуту: месяц подходит к концу – у тебя закончились деньги, не на что хлеба купить. Создается материальная база, когда ты твердо стоишь на ногах и спокойно думаешь о завтрашнем дне. И думаешь, что если в ближайшем будущем родятся дети, они не будут жить в нищенских условиях, не будут мотаться по съемным квартирам и общежитиям, а будут жить в нормальном доме, в достатке… Конечно, денег всегда мало, денег много не бывает. Ну когда уже построена… не знаю, когда уже… даже не знаю. Для меня более-менее уверенность наступит, когда у меня будет собственное жилье. Тем более когда мы построим свой собственный дом, для меня это будет такая опора в жизни, что даже если у нас будет двое трое детей, то они будут обеспечены этим всем. Я хочу, чтобы мои дети были обеспечены этим всем (Наталья. Пермь. 28 лет. Замужем. Нет детей).

Нужно отметить, что часто в нарративе респондента две указанные идеи сильно переплетаются.

…Ну пока как-то детей не хочу, не знаю. Может быть, боюсь, что… это же ответственность («ответственность». – И.З.). …Потому что это получается, откладываешь жизнь на потом («своя жизнь». – И.З.), не знаю, как смогу воспитать двоих или троих детей (Валентина. Хабаровск. 25 лет. Не замужем. Нет детей).

Ощущение страха перемешивается с чувством того, что у тебя есть своя жизнь, сколько-то лет из которой заберут дети; с чувством, что в своей жизни нужно что-то сделать и это что-то не есть дети.

Если же обращаться непосредственно ко второй категории, которая наличествует в обсуждении проблематики деторождения, – к категории «своя жизнь», то нужно указать на то, как осмысляются дети по отношению к собственной биографии. Вот типичный пример:

Сейчас детки подрастут, и, конечно, надо пойти работать. Надо работать, нельзя же все время дома сидеть. Сейчас я вся в семье, пока детки маленькие. А когда дети подрастут, надо идти работать, жить для себя, путешествовать семьей всей, очень хочу попутешествовать. Как дети подрастут, конечно, всю жизнь буду работать.

Дома не сидится. Дома море дел. Но, во-первых, материальный вопрос. Чтобы путешествовать, нужны деньги. Все равно, много денег никогда не бывает, да и всегда грандиозные планы возникают – то одно купить, то другое, причем двое детей. Тоже надо и одевать, и обувать, всякие экскурсии. Сейчас каникулы, ходим по музеям, и в Макдональдсы, и везде-везде, все ребенку хочется, игрушки и все остальное, а это всё деньги. Сейчас муж может нас обеспечить, а дальше… опять-таки и в школе уроки. Все это дополнительные средства. Лишних денег не бывает. И чтобы сидеть совсем дома, надо, чтобы муж очень хорошо зарабатывал. И опять-таки, когда возможно, ты занимаешься какой-то творческой деятельностью для себя, чтобы совсем дома не скиснуть. Сейчас вот дети меня занимают, когда они подрастут, надо и для себя пожить. Работать интересно, если это интересная работа, если это не на заводе и не все время одно и то же. Когда ты общаешься с людьми, это интересно. Так дальше я и вижу… сейчас я живу для детей, для семьи. А так – свои интересы, своя работа. Мои интересы – дети, муж, а хочется еще как-то совсем… не для себя даже. Пойти работать. Хотя бы походить уже по театрам, музеям, потому что на это сейчас времени нет для себя (Татьяна. Санкт-Петербург. 30 лет. Замужем. Двое детей).

Несмотря на то, что в данном фрагменте перемешаны две темы: работа как обеспечение семьи и работа, чтобы пожить для себя, можно зафиксировать следующие моменты. В приведенном небольшом отрывке в интервью молодой женщины, матери двоих детей, работа в первую очередь противопоставляется не необеспеченности – «сейчас муж может нас обеспечить» (муж работает финансовым директором торгового дома в Санкт-Петербурге). Работа в семье, по дому противопоставляется («дома море дел», «дома… скиснуть») возможности «для себя пожить», «времени нет для себя» и, наоборот, коррелирует с «творческой деятельностью», «когда ты общаешься с людьми – это интересно», «свои интересы», «хотя бы походить уже по театрам, музеям». Кроме того, легко выделяется следующая оппозиция: «сидеть дома… вся в семье» – «работать, жить для себя, путешествовать».

Подобного рода противопоставления оказываются, по данным проведенного обследования, довольно типичными для бездетных или малодетных семей – один-два ребенка. Дети противопоставляются некой собственной жизни, жизни для себя, интересному, творческому общению, «нескисанию» дома, «открытости миру» – путешествия, театры, музеи. И работа, по большому счету, направлена на то, чтобы эту открытость обеспечить, начиная с общения, стабильного материального достатка и заканчивая удовлетворением и развитием собственных интересов.

Итак, ключевой посыл рассмотренного отрывка из интервью – «пожить для себя» или в другом варианте «пожить своей жизнью». Что такое «своя жизнь»? Обязательно ли это работа? Что стоит за словом «работа»?

Мой идеальный вариант – это когда у двоих прекрасная карьера, именно не работа, а карьера, движение вверх, движение в плане самосовершенствования, постоянное обучение и прогресс в этом отношении. У меня есть тост за Эверест. У каждого человека на определенном этапе есть свой Эверест – какая-то цель, большая и высокая. Не какая-то простая цель, которой ты достигаешь и идешь дальше, а на определенном этапе у каждого есть Эверест. Чтобы этих Эверестов было немного, иначе будут мелкими, но чтобы они были. Чтобы карьера была в порядке, чтобы вечером они – не каждый вечер, но периодически – приходили домой, встречались. Животного не надо. Вместе проводили отпуск каждый раз в новом месте. Детей не надо (Анастасия. Пермь. 23 года. Не замужем. Нет детей).

Как видно из приведенной цитаты, работа важна не сама по себе, не как упорный труд, не как средство зарабатывания денег (по крайней мере, не только). И как мы видим, не отсутствие денег мешает появлению детей. Этот респондент вообще ничего не говорит о деньгах и о средствах для обеспечения тех или иных целей. В этом интервью молодой девушки описывается область принципиальных целей и ценностей, и в эту область дети не попадают, они как бы противопоставляются собственному «движению» – «самосовершенствованию, обучению, прогрессу». Кроме того, предъявляя образ идеальной пары, помимо самосовершенствования респондент вновь указывает на идею путешествия, присутствия в разнообразных местах.

Вот другой потенциальный родитель:

Мне просто хочется, чтобы все было интересно. То есть я не хочу много работать. То есть я не хочу, чтобы на работу у меня уходило 10–12 часов в сутки, как некоторые хотят строить карьеру. Я хочу еще какое-то время посвящать себе, близким, какому-то развитию – спортивному, духовному развитию. Ну в том плане, чтобы не быть занятым только работой. Я не могу так, то есть мне… может быть, один большой ящик, в который ты погружаешься от и до, то есть ты его заполняешь, заполняешь, заполняешь, а может быть, как у Шерлока Холмса – по-моему, это он говорил, – что у человека должно быть много ящичков, вот, и чтобы из каждого в нужный момент можно было что-то достать и… то есть такие знания больше мне нравятся (Иван. Москва. 21 год. Не женат. Нет детей).

Это мнение содержит некоторые общие с предыдущим моменты. Здесь молодой человек прямо говорит: «не хочу строить карьеру», «не хочу, чтобы на работу уходило 10–12 часов в сутки». А чего он хочет? Что определяется как желательное?

Первая важная вещь – «развитие», именно эта категория как будто бы позволяет объединить приведенные два интервью в один тип. Но есть и вторая – «должно быть много ящичков», «я не могу, чтобы был один большой ящик». Мы сталкиваемся на первой взгляд со странной и как будто нерелевантной нашей теме идеей «многогранности» развития. Оставим ее пока, зафиксировав только некоторую схожесть с аргументацией молодой матери из Санкт-Петербурга, с которой мы начали, – «…надо идти работать, жить для себя… очень хочу попутешествовать». Возможно, это то же самое противопоставление – закрытость (монотонность занятий и постоянное присутствие в одном месте) против размыкания границ, перемены места, посещение многих мест (многогранность жизни).

Приведем еще пример, как в нарративе появляется категория «своя жизнь». В нем «своя жизнь» не напрямую связана с развитием, однако идея разнообразия, яркости жизни присутствует и здесь. Ребенок же маркируется категорией ответственности. Ответственность оказывается противопоставленной «своей жизни».

Пока женщина небеременная, она не сможет решиться на это. Есть люди, которые хотят и ждут этого момента – хоть сегодня, хоть завтра, а есть люди, которые не думают об этом. Им просто не до этого, для них это шаг ответственный, они просто не хотят этого, мне кажется так. Пока женщина не почувствует, что беременна. Можно думать до сорока лет и не решиться. У тебя поменяется все – ты привык к своей жизни, тебя все устраивает, ты работаешь, получаешь зарплату, занимаешься собой, у тебя свой ритм жизни. Ты можешь пойти куда-то вечером. Ты живешь для себя, у тебя другой смысл и ритм жизни, мировоззрение другое, думаешь о другом. Думаешь: куда сходить, что купить, новые туфли, новые брюки, часы или кольцо, сумку. А когда появляется ребенок, все эти романтические настроения пропадают – все совершенно по-другому. Ты совершенно другой человек становишься. …У меня были страх и паника, что я все это теряю. …Не то что прямо теряю, но все равно мне нужно на время забыть об этом. Не то что страшно, не объяснишь состояние, паника какая-то была. Что все, ничего не будет, и вообще, я не смогу пойти сделать ногти, и действительно, так оно и есть. Сейчас так думать и речи нет, он маленький, какие ногти – поцарапаю, задену. Нет ногтей, и как будто так и надо, не нужны они мне (Анна. Москва. Приехала из Владимирской области. 25 лет. Один ребенок).

Ребенок воспринимается как пауза в своей жизни, как окончание своей жизни и как окончание жизни вообще – дальше «ничего не будет». Несколько подробнее на проблеме страха при переходе из состояния бездетности в состояние родительства мы остановимся в главе 5. Пока же приведем еще одну цитату из данного интервью. В ней развивается тема многообразия жизни и повторяется уже виденное нами ранее противопоставление работы как свободы и многообразия сидению дома (с ребенком). Важной новой темой является тема «ритма жизни», включенности и выключенности из жизни:

Для меня важно работать. Быть как все, самоутверждение, быть в обществе, что ли. Не типа раутов, вечеринок. Быть включенной в жизнь, чтобы не отупеть в четырех стенах. Ну да, быть включенной в ритм жизни. Я вам говорила, что быть… в ритме быть, быть включенным, кто-то ходит, что-то делает. Мы же в мегаполисе таком огромном, а ты будешь сидеть дома с ребенком, это же неправильно. Для меня это неправильно. Нужно быть современным. Чтобы с ребенком, хотя бы общаться с ним, о чем-то рассказать ему, что есть это, есть то, куда можно пойти. А как ты его воспитаешь, если ты сама не работала? (Анна. Москва. Приехала из Владимирской области. 25 лет. Один ребенок)

Таким образом, проступает в обсуждении деторождения категория «своя жизнь» как развитие и многогранность. Однако если эта категория действительно организует осмысление интересующей нас темы потенциальными и реальными родителями – современными россиянами, то хотелось бы несколько точнее определить ее отношение к деторождению, а также ответить на вопрос, откуда «в головах» молодых людей берется эта категория. И каковы те «социальные силы» – общности, институты, агрегаты (говоря сорокинским языком), которые способствуют постоянной реактуализации именно таких категорий и именно такого видения ими ситуации деторождения.