Текст книги "Северная Корея: прошлое и настоящее закрытого государства"

«Вечер дружбы»

Всех советских корреспондентов в Пхеньяне 6 января 1988 года пригласили в ресторан гостиницы «Тэдонган». В гостевой комнате, пока готовили трапезу, всех принял начальник департамента информации МИД КНДР Ан Хиджон. Это был высокий средних лет человек, худощавый, с вытянутым лицом и сильно прищуренными глазами. Пожимая каждому руку, он произносил какие-то замечания и протяжно смеялся: «А‑ха-ха-ха!» Этот смех он пускал в ход при каждом удобном случае.

Зал, в котором был накрыт стол, казался небольшим, но уютным, располагающим к общению. Наклеенные обои на стенах образовали орнамент – пейзаж из русских тонких берез. У одной из стен была разложена гармошка ширмы с изображением цветов, бутонов в традиционном корейском стиле.

Разговор клеился не сразу. Поэтому начались тосты за руководителей двух стран, потом за здоровье всех присутствующих и лично товарища Ан Хиджона.

На столе были накрыты яства: креветки в кляре, курица фаршированная, кимчхи, салат из листовой капусты с кусочками ошпаренного мяса с уксусом, жареные полоски мяса «пулькоги», пиво, водка «Пхеньян-суль».

Закончив с тостами и закусив, товарищ Ан перешел к делу.

«Сегодня разворачиваются события так, что обстановка в Корее складывается сложной. Мы благодарны советскому народу за оказанную поддержку делу объединения Кореи. Мы просим сильнее требовать вывода американских войск с юга полуострова, а мы в свою очередь будем усиливать поддержку вывода советских войск из Афганистана», – сказал Ан.

Далее он обратился к теме выборов в Южной Корее, на которых тогда победил Ро Дэ У (правильнее произносить «Но Тхэу»).

– У вас пишут, что это произошло из-за раскола оппозиции. Наверно, не стоит об этом так много писать. Ро Дэ У победил из-за махинаций марионеточного правительства, – поучал корейский чиновник.

– Сейчас близится олимпиада (в Сеуле 1988 года). Если вы поедете на юг, не надо писать материалы, которые показывают Южную Корею с положительной стороны. Всякий раз, написав статью, подумайте, не нанесёт ли она вред объединению в Корее, – говорил Ан Хиджон.

Все его выступление было связано с появлением – кстати, в «Комсомольской правде» и «Известиях» – публикаций о том, что не принято было прежде обсуждать в отношении КНДР. Политику «гласности» в Пхеньяне не понимали и не принимали.

Вечер дружбы завершился традиционными тостами за дружбу и здоровье руководителей двух стран и всех присутствовавших.

Снег

Корейцы вообще крайне ревностно следили за тем, что пишут о них иностранцы и особенно из СССР. Приведу пример: в первые дни нового 1988 года выпал снег в Пхеньяне. В течение нескольких часов на землю падали крупные белые хлопья снега. Мгновенно все дороги занесло, крыши машин чуть ли ни прогибались под его тяжестью. На улицы и площади Пхеньяна вышли люди, в основном женщины, дети, старухи и старики. Вооружившись лопатами, ломиками, они объявили войну снегу и гололеду.

У пхеньянского родильного дома (Дворец матери и ребёнка «Санвон») снег расчищал медицинский персонал прямо в белых халатах.

Мне показалось это интересным, и я написал краткую новость – зарисовку о том, как быстро в Пхеньяне жители города справились со снегом.

Сотрудник МИД КНДР на состоявшейся в скором времени беседе задал мне вопрос: «Что вы хотели сказать этой статьей?»

Не поняв смысла вопроса, я уточнил, в чем была проблема. Чиновник просверлил меня прищуренными глазами и сказал: «У вас в стране снег убирают машины, а у нас люди с лопатами. Вы хотели подчеркнуть, что наша страна бедная».

Все мои попытки разубедить его оказались бесполезными.

Надо сказать, что не только для КНДР характерны такие попытки влиять на журналистов из других стран. С тем же я столкнулся, например, в Японии, когда при ограничениях во время пандемии COVID‑19 я написал репортаж об изменениях в работе японских храмов. Как стало известно, сотрудник посольства Японии в Москве написал жалобу моему руководству о том, что хотя все написано верно, но представляет Японию «в слишком мрачном свете». Хотя и в КНДР, и в Японии к такому сравнению отнеслись бы весьма негативно, оно явно напрашивается в такой ситуации.

Да и в Южной Корее, когда я едва успел вступить на ее землю, разные официальные лица говорили: «Пишите хорошие статьи о нашей стране!»

Средняя школа номер один

Грамотность среди северокорейского населения составляет 100 процентов – все умеют читать и писать. Вслед за освобождением Кореи от японского господства победить неграмотность удалось с помощью реформы корейского языка. Правительство КНДР отменило употребление китайских иероглифов, на изучение которых уходило несколько лет.

Китайские иероглифы веками использовались в Корее для письма и даже после изобретения в 1444 году национальной азбуки. В корейском языке, как и в японском, львиная доля слов была заимствована из китайского, и в их написании сохранялись иероглифы.

Для упрощения системы письменности в Северной Корее иероглифы отменили полностью в 60-х годах XX века. Все тексты стали писать только корейской азбукой, признанной ЮНЕСКО самой простой в мире. Она состоит из 24 простых значков, которые образуют слоги, внешне похожие на иероглифы. Фактически освоить всю корейскую азбуку и научиться писать можно всего за один день.

Надо сказать, что в южной Корее от иероглифов тоже отказались, но сделали это только в начале 2000-х годов.

В каждом районе города Пхеньян расположена школа под номером один, которая считается образцовой и показательной для всех остальных. Так, 24 марта 1988 года мне удалось посетить образцовую школу номер один района Тэдонган с огромным просторным двором за невысокой каменный изгородью. Новое пятиэтажное здание школы было стиснуто со всех сторон многоэтажками.

У входа меня встретил высокий плотный кореец, директор школы Ман Янъиль, и вместе с ним человек, направивший на меня объектив японской портативной видеокамеры. Для того времени это было очень высоко технологичным.

Угостив меня крепким женьшеневым чаем, директор предложил сперва посмотреть школу, а потом поговорить.

Основная тема, которая меня интересовала, было профессионально-техническое образование в КНДР. Но директор был готов показать все. Пока мы шли по каменному полу коридора, директор Ман сообщил, что в школе обучаются 1600 человек – только мальчиков, в 42 классах. Всего в школе они проводят шесть лет обучения. Девочки учились отдельно.

Школа была построена в 1982 году. В кабинетах шли занятия, классы в среднем по 20–30 человек.

Двери в классы были с окнами из коридора, и оттуда было видно, что происходит внутри. На задней стенке класса несколько рядов крючков были привинчены к планке из дерева. На них висели ученические фуражки, пока мальчики сидели за партами.

Мы зашли в класс по электронно-вычислительной технике. В небольшом помещении на столах были установлены пять экранов персональных компьютеров Sharp.

– Это компьютерный кружок, – поясняет директор. Ученики пятого класса, то есть мальчики 15 лет, по желанию могут начать заниматься освоением компьютерных программ до шестого класса, когда в курс по математике изучение компьютеров было включено как обязательная дисциплина.

Для того чтобы прийти в кружок, необходимы две вещи – желание плюс уровень знаний. Преподаватель оценивает знания способных к математике учеников и устраивает тест. После начинаются занятия в течение трех месяцев.

За одним из столов за экраном компьютера сидит ученик, которого звали Пэк Сунчхон. Я спросил у него, трудно ли освоить компьютер. Ученик был смущен. Немного помолчав, он буквально выдавил из себя:

– Нетрудно…

– А можно освоить программу меньше чем за три месяца? – спрашиваю я снова.

Пэк Сунчхон молчит в растерянности, не совсем понимая суть вопроса. Я повторяю его, попросив дать его личное мнение. Снова чувствуется нерешительность.

– Можно… – опять выдавил из себя Пэк Сунчхон.

– Куда будешь поступать, когда окончишь школу?

– На математический факультет Университета имени Ким Ир Сена.

Обучение компьютерной технике, как сказал потом директор, введено в школах КНДР с 1987 года, начиная с шестого класса, то есть в последний год обучения в программе занятий по математике. Всего на изучение компьютеров отводится 120 часов. Во многом помогает действующий кружок электронно-вычислительной техники.

– Наверное, будем принимать в него способных учеников из четвертого класса, – сказал директор Ман.

Проходим в физическую лабораторию школы, где я вижу высокого худощавого человека, преподавателя физики Мун Хынчу, который и оказался тем, кто меня снимал у ворот школы на видеокамеру. Школьной работе он отдал 26 лет. На большом столе напротив ряда телевизоров был установлен видеомагнитофон и пульт. Учитель нажимает на клавишу, и на экране телевизора появляюсь я, выходящий из машины и направляющийся к школе.

– Учитель Мун сам делает учебные фильмы, – хвалит его директор школы.

У стены огромный шкаф с видеотекой учебных фильмов, в которой, конечно, есть и студийные, и собственные фильмы Муна.

Директор проводит меня в небольшой зал, класс занятий по музыке. Оркестр уже готов – шесть скрипок, фортепьяно, три виолончели, контрабас, аккордеон, флейта и две трубы.

Нас посадили на выставленные в два ряда стулья, и раздались звуки мелодии на тему корейской народной песни «Тораджи» – «Цветы белого колокольчика».

– Это ученики кружка музыки, занимающиеся уже два или три года, – пояснил директор.

Затем мы осмотрели лингафонный класс, где шли занятия по русскому языку у одной из групп четвертого класса.

Все встали. Из-за первой парты выходит низкорослый ученик с прической «ежик», протягивает руку и говорит по-русски:

– Здравствуйте, меня зовут Ким Чихён.

Затем включается монитор видеомагнитофона, и на экране телевизора начинается фильм об этой школе.

Ким Чихён, старательно выговаривая слова, ведет свой рассказ. Его подхватывают и другие ученики, по очереди сопровождая фильм комментариями. В школе, помимо русского языка, преподается и английский. Спрашиваю Ким Чихёна, как он проводит свой день. Ученик стоит в нерешительности. Еще раз медленно повторяю вопрос:

– Что ты делаешь утром, днем и вечером.

– Я… встаю в пять часов утром…

– А потом что ты делаешь?

– Я ужинаю…

– Завтракаю, – поправляет учительница русского языка, фамилию которой я забыл записать.

Ученик волнуется и, чувствуется, он сильно смущен. А я перевожу разговор на другую тему.

– Какой предмет в школе у тебя самый любимый?

– Литература, – сразу ответил он.

– А кем ты станешь, когда окончишь школу?

– Писателем, – ответил уверенно Ким Чихён.

Я пожелал детям успехов, а они дружно попрощались со мной по-русски: «До свидания!»

Посмотрев также еще и кабинет автомобильного вождения, оснащенный тренажерами, мы вновь возвращаемся в кабинет директора. Я попросил рассказать его о трудовом и профессионально-техническом образовании в той школе.

По словам директора, первое место отводится как раз автовождению. Водительские права школа не дает, но навыки управления автомобилем ученики могут получить.

В школе было отведено 100 часов занятиям по автовождению для пятого и шестого класса. С первого по шестой классы 190 уроков проходили в мастерской школы по плотницкому и токарному делу. Для широты охвата с четвертого по шестой класс давались также уроки по радиомонтажу – детей учили паять радиодетали на печатные платы, в то время еще незаменимые.

Пхеньянский институт изобразительного искусства

Чтобы познакомиться с современным искусством КНДР 29 октября 1987 года, мне предоставили возможность посетить Пхеньянский институт изобразительного искусства (Пхёньян мисуль тэхак) и поговорить с тогдашним его ректором Чхве Вонсу.

– В нашем институте комплексная специализация, так как он единственный в КНДР вуз, готовящий специалистов изобразительного искусства. Поэтому у нас имеются факультеты по всем видам искусства, – сказал он.

По словам ректора, сначала в январе 1948 года была создана школа изобразительного искусства, на основе которой в 1949 году был образован институт. Тогда в нем было три факультета. В годы войны 1950–1953 годов институт был переведен в уезд Рёнчхон провинции Пхенан-Намдо.

– Советский кореец Пхён Валлён, который тогда преподавал в Ленинградском художественном институте имени Репина, помогал работе корейского института во время войны, – сказал Чхве Вонсу. – Когда война окончилась, 15 августа 1953 года была устроена выставка изобразительного искусства в нашем институте в Пхеньяне.

Ректор института вспоминает, что выставку посетил Ким Ир Сен. В 1958 году институт снова переехал в столицу, в нем появились новые факультеты.

– Таким образом в нашем институте действуют семь факультетов – корейской живописи «чосонхва», декоративно-прикладного искусства, полиграфии, плакатной живописи, графики, детского искусства, скульптуры, промышленного дизайна, основ искусствоведения и общественных наук. К факультету традиционной живописи «чосонхва» относится отделение каллиграфии. В институте учились свыше 800 студентов. Имеется заочное отделение, на котором обучались еще 1300 молодых людей.

Технике «чосонхва», по словам Чхве Вонсу, обучаются около 100 человек. На каждом курсе каллиграфией занимаются 4–5 человек. Всего в институте работают 220 преподавателей.

– Государство хорошо заботится о материальном обеспечении учебного процесса: кисти, бумага, тушь и прочее предоставляется бесплатно, – сказал ректор.

На тот момент в суриковском училище обучались на стажировке в СССР шесть студентов и четыре преподавателя.

– Между нашими вузами сложились очень дружественные отношения. Для того чтобы поехать в СССР учиться, заместитель ректора устроил специальный экзамен, – пояснил он.

В разговор включился доцент института Чхве Вонсам.

– Я работаю в институте с 1959 года как специалист по корейской живописи. Отделение каллиграфии было открыто в 1981 году. В отделении обучаются 15 студентов и еще девять в общеобразовательном отделении. В нем нужно учиться три года, а на специальном отделении каллиграфии еще пять, итого всего учебный процесс составляет восемь лет, – рассказал Чхве Вонсам.

По его словам, после окончания каллиграфического отделения выпускники работают в основном преподавателями, а некоторые в творческом объединении «Мансудэ».

– Я сам выходец из семьи каллиграфа и с 5 лет занимаюсь этим видом искусства. После войны я поступил в этот институт, – сказал Чхве Вонсам.

– В корейских школах пока не обучают каллиграфии как специальной дисциплине, но навыки в этой области дети могут получить во дворце пионеров и школьников. В мае или июне в Пхеньяне проводится выставка каллиграфии с работами корейских детей.

Мы зашли в аудиторию со студентами второго курса отделения каллиграфии.

Студент Ким Юннам готовится к 13-му Всемирному фестивалю молодежи и студентов, принимая участие в конкурсах.

На листе бумаги перед ним написано: «Пэктусан».

Занятия каллиграфией

Студентку Ким Хагён мне представили как самую талантливую, она занималась индивидуально. Девушка родилась в Вонсане и на время учебы жила в общежитии Пхеньяна. Ее отец в 1981 году работал на Вонсанском машиностроительном заводе и часто просил девушку писать плакаты. И ее направили учиться в институт в столицу. Работники завода направили письмо Ким Чен Иру, в котором рассказали о таланте девушки, и Ким Чен Ир лично послал ее учиться. Однажды на совещании в ЦК ТПК во время перерыва заседания Ким Ир Сен и Ким Чен Ир увидели искусство Ким Хагён и сфотографировались с ней на память. Тогда ей было 13 лет.

– Искусство каллиграфии в Корее имеет 1500-летнюю историю, – сказал Чхве Вонсам. Заметное влияние на ее развитие оказал в 7-м столетии Ким Сэн.

Я поговорил с 22-летним студентом Ким Сонтхэ.

– Можно сказать, я поступил в институт не из-за того, что у меня есть талант, просто с 8 лет проявлял к каллиграфии интерес, – сказал он.

Юная художница О Ынбёль

В декабре 1987 года в гостевой зал ЦК Союза социалистической трудовой молодежи Кореи вошла девочка, про которую часто печатали статьи в журналах, ее показывали по телевизору. С ней вошла учительница, женщина средних лет, очень застенчивая. Девочку звали О Ынбёль, ей было семь лет, когда я попросил организовать встречу с юной художницей с выдающимся талантом.

Разложив с особой аккуратностью листы полупрозрачной бумаги, краски и кисти, О Ынбёль готовилась к рисованию, некоторое время неподвижно смотря на бумажный лист. Ей поднесли вазочку с водой, и юная художница принялась рисовать. Взяв кисть в руку, перехватив ее посередине, О Ынбёль опустила ее в воду, тщательно промокнув о края вазы, а затем на фарфоровом блюдце стала замешивать краски. Она искала подходящий цвет. На все эти операции ушло около 5 минут. Ну вот, по мнению художницы, цвет был найден, и она сделала на чистом листе три уверенных мазка.

«Клешня краба», – подумалось мне.

Но, промыв кисть и снова подобрав ее острым кончиком нужный цвет, О Ынбёль оставила ею несколько веерных отпечатков. Еще несколько минут и на листе появился взлетающий гусь. Проведя снизу вверх желто-коричневую, слегка надломленную полоску, а рядом другую – получились травинки.

Преподавателя и наставницу юной художницы звали Пак Хёнсук, которая 18 лет проработала в школе.

– Сама люблю искусство, занимаюсь каллиграфией. Для того чтобы работать учителем в начальной школе, нужно уметь многое, поэтому с помощью специалистов я начала рисовать, – рассказала учительница Пак Хёнсук. По ее словам, О Ынбёль часто рисовала на уроках, задумчиво устремив свой взгляд вдаль.

Я спросил О Ынбёль о том, кем она хочет стать, когда вырастет.

– Народным художником, – немного помявшись, ответила девочка.

– А почему?

– Хочу дарить людям картины!

– А почему любишь рисовать?

Девочка промолчала, ничего не ответив.

Мои фотографии рисующей О Ынбёль, распространенные по каналам ТАСС, опубликовали многие советские газеты, вырезки я сохранил у себя на память.

Что же стало с О Ынбёль с тех давних пор? Как выяснилось, она стала художницей, ее картины выставлялись в Москве и даже в Южной Корее. Сообщалось, что в 2002 году она закончила Пхеньянский институт изобразительного искусства, а потом стала там же преподавать.

Фестиваль молодежи

Летом 1989 года в Северной Корее произошло событие, которое, как сначала казалось, круто перевернет жизнь в этой стране. Это был 13-й Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Пхеньяне, куда съехалось небывалое число иностранных граждан со всего мира.

Конечно, власти КНДР максимально отгородили эту массу от северокорейского населения, поселив гостей в только что построенном районе Кванбок («Возрождение») на северо-западе Пхеньяна.

Улица Кванбок

Мне довелось быть не только свидетелем этого строительства, но и в какой-то степени его участником – по инициативе советского посольства в Пхеньяне молодых командировочных попросили символически помочь корейским строителям.

Невиданные до тех пор дома в Пхеньяне строили силами солдат Корейской народной армии и студентов, которым не требовалось ничего платить за их труд. Иными словами, это были волонтеры по-северокорейски. Поэтому, когда иностранные наблюдатели подсчитывают затраты на такие проекты в КНДР, они значительно ошибаются, так как руководствуются мерками своих стран, а северокорейская реальность совершенно иная, не поддающаяся сравнению.

Когда я вышел из мини-автобуса на дороге около строящегося Дворца пионеров и школьников проспекта Кванбок, солдат в военной форме с расстегнутым воротом погонял впереди себя прутиком небольшого поросенка. Возможно, его сослуживцев в тот день ждал неплохой ужин.

Рядом на площадке выстроился небольшой духовой оркестр, призванный поднимать дух строителей объектов фестиваля. Вид, правда, у них был довольно понурый, но работа вокруг кипела вполне энергично.

Труд в основном был ручным. Юные студенты орудовали лопатами, студентки в телогрейках грузили грунт на носилки и переносили его для просеивания на стальную решетку-рабицу.

Агитбригада на стройке

Цемент и щебень подавали в ведрах строителям на верхних этажах канатами. Такими же канатами крепились и подъемные строительные гондолы, насколько это было опасно, боязно было даже думать. На зданиях были вывешены лозунги и плакаты, к примеру, провозглашающие «200-дневный бой». Это было название очередной кампании ударного труда, который в КНДР сравнивали с боевыми действиями по героизму и самоотверженности участников.

От молодых корейцев требовалось поднажать, стянуть пояса и как можно быстрее подготовить все для приема гостей фестиваля.

Стройка улицы Кванбок – носилки

Самым грандиозным проектом стройки к фестивалю было возведение в течение одного года 105-этажного отеля в Пхеньяне, спроектированного в виде остроконечной пирамиды. Строили его французские инженеры, которых одно время можно было встретить в баре гостиницы «Корё» в Пхеньяне, но на все вопросы о стройке они отвечали: «Без комментариев!»

Стройка проспекта Кванбок

Стройка улицы Кванбок, грузовики

Пирамида росла стремительно, и к фестивалю 1989 года бетонная конструкция, ракетой устремленная в небо над Пхеньяном, была выстроена. Без какой-либо внешней отделки и признаков жизни 105-этажная башня стала памятником скоростных темпов и самоотверженности северокорейских строителей. Так она и простояла немало лет, пока в 2000-х годах бетонное здание отеля не было украшено отделкой из синего стекла в сотрудничестве с египетской компанией «Ораском». Эта же компания занималась налаживанием в КНДР первой в стране мобильной телефонной связи.

105-этажный отель в 1989 году

105-этажный отель сейчас, фото Людмилы Востриковой