Читать книгу "Невротическая личность нашего времени"

Глава 2
Причины, побуждающие изучать “невротическую личность нашего времени”

Поскольку нас интересуют преимущественно способы воздействия невроза на личность, объём нашего исследования будет ограничен в двух смыслах. Во-первых, невроз может развиться в индивиде, личность которого в других отношениях не нарушена и не искажена, в виде реакции на внешнюю ситуацию, наполненную конфликтами. Рассмотрев сначала природу некоторых основных психических процессов, мы вернёмся к таким случаям и опишем вкратце структуру этих простых ситуационных неврозов[15]15
  Ситуационные неврозы приблизительно совпадают с тем, что И.Г. Шульц [J.H. Schultz] назвал Exogene Fremdneurosen [Экзогенные сторонние неврозы].


[Закрыть]. Мы интересуемся, главным образом, не ими, поскольку они не обнаруживают невротическую личность, а всего лишь свидетельствуют о временном отсутствии адаптации к данному трудному положению. Говоря о неврозах, я буду иметь в виду неврозы характера, то есть такие заболевания, при которых – хотя симптоматическая картина может в точности напоминать картину ситуационного невроза – главное расстройство состоит в деформациях характера[16]16
  Фриц Александер [Fritz Alexander] предложил термин “неврозы характера” для обозначения неврозов без клинических симптомов. Мне такая терминология не кажется удачной, поскольку наличие или отсутствие симптомов часто несущественно для природы невроза.


[Закрыть]. Они являются результатом незаметного хронического процесса, начинающегося, как правило, в детстве и затрагивающего, с большей или меньшей интенсивностью, бóльшие или меньшие части личности. На первый взгляд, невроз характера также может показаться продуктом реального ситуационного конфликта, но тщательно собранные сведения о жизни человека показывают, что эти тяжёлые черты характера существовали задолго до возникновения некоторой затруднительной ситуации, что и сама эта трудность в значительной степени вызвана ранее существовавшими личными проблемами, и более того, что этот человек невротически реагирует на такую жизненную ситуацию, которая не вызвала бы у здорового индивида вообще никакого конфликта. Ситуация попросту обнаруживает наличие невроза, который мог существовать уже давно.

Во-вторых, нас не так уж интересует симптоматическая картина невроза. Нас интересуют главным образом сами расстройства характера, поскольку деформации личности составляют неизменно встречающуюся картину в неврозах, между тем как симптомы в клиническом смысле могут варьировать, или вовсе отсутствовать. Также и с культурной точки зрения образование характера важнее, чем симптомы, потому что именно характер, а не симптомы, определяет поведение человека. По мере нарастания знаний о структуре неврозов и понимания, что излечение симптома не обязательно означает излечение невроза, психоаналитики, вообще говоря, переместили свои интересы, уделяя больше внимания не симптомам, а деформациям характера. Образно выражаясь, можно сказать, что невротические симптомы – это не сам вулкан, а лишь его извержение, тогда как патогенный конфликт, подобно вулкану, запрятан глубоко в личности индивида и не известен ему самому.

Оговорив эти ограничения, мы можем задать вопрос, есть ли у нынешних невротических личностей столь существенные общие черты, чтобы можно было говорить о невротической личности нашего времени.

Что касается деформаций характера, сопровождающих различные типы неврозов, то нас скорее поражает их разнообразие, чем сходство. Например, истерический характер решительно не похож на компульсивный[17]17
  Связанный с внутренним принуждением. – Примeч. пер.


[Закрыть]. Впрочем, различия, столь бросающиеся в глаза, суть различия в механизмах, или, в более общей терминологии, различия в путях проявления двух видов расстройства и в способах разрешения соответствующих конфликтов; сюда относится значительная роль проекции в истерическом типе, по сравнению с интеллектуализацией конфликта в компульсивном типе. С другой стороны, сходства, которые я имею в виду, относятся не к проявлениям и не к путям их возбуждения, а к содержанию самого конфликта. Точнее, сходства заключаются не столько в переживаниях, генетически вызвавших расстройство, а в конфликтах, реально движущих человека.

Чтобы обнаружить движущие силы и их видоизменения, необходимо одно предварительное допущение. Фрейд и большинство аналитиков подчёркивали как основной принцип, что задача анализа выполняется путём раскрытия либо сексуальных корней некоторого импульса (например, специфических эрогенных зон), либо инфантильных образцов, повторением которых считается этот импульс. Хотя я разделяю убеждение, что полное понимание невроза невозможно без восстановления истории, доведённого до условий раннего детства, я полагаю, что генетический подход, при его одностороннем применении, скорее запутывает, чем проясняет рассматриваемый вопрос, поскольку он ведёт к пренебрежению реально существующими подсознательными стремлениями и их взаимодействием с иными наличными стремлениями, такими, как побуждения, страхи и защитные меры. Генетическое понимание полезно лишь в той мере, в какой оно содействует функциональному пониманию.

Исходя из такого убеждения, я обнаружила, что при анализе самых разнообразных видов личности, с различными типами неврозов, различающихся возрастом, темпераментом и интересами, происходящих из разных общественных слоёв, содержание динамически центральных конфликтов и их взаимодействия были во всех случаях весьма сходны[18]18
  Подчёркивание такого сходства никоим образом не означает пренебрежительного отношения к усилиям учёных, изучавших специальные типы неврозов. Напротив, я вполне признаю, что психопатология достигла значительных успехов в установлении отчётливых картин психических расстройств, описании их генезиса, их особых проявлений.


[Закрыть]. Мой опыт психоаналитической практики был подтверждён изучением людей вне этой практики и персонажей литературы. Если освободить повторяющиеся проблемы невротиков от фантастических или нелепых черт, которые эти проблемы нередко принимают, то трудно не заметить, что они лишь количественно отличаются от проблем, беспокоящих нормального человека нашей культуры. В подавляющем большинстве все мы сталкиваемся с проблемами соревнования, страхом неудачи, эмоциональной изоляцией, недоверием к людям и к самим себе; и все эти проблемы, как и многие другие, встречаются при неврозах.

Тот факт, что большинство индивидов некоторой культуры сталкиваются с одними и теми же проблемами, приводит к заключению, что эти проблемы создаются специфическими условиями жизни, присущими этой культуре. Поскольку в других культурах движущие силы и сами конфликты отличны от наших, представляется очевидным, что наши проблемы вовсе не относятся к “природе человека” вообще.

Таким образом, говоря о невротической личности нашего времени, я не только имею в виду, что имеются невротические личности с существенными общими чертами, но также и то, что эти основные черты сходства выработаны, главным образом, трудностями, свойственными нашему времени и нашей культуре. И насколько это позволяют мои познания в социологии, я покажу в дальнейшем, какие именно трудности нашей культуры ответственны за наши психические конфликты.

Справедливость моих предположений об отношениях между культурой и неврозом должна быть проверена совместными усилиями антропологов и психиатров. Психиатрам следовало бы изучить при этом не только способы проявления неврозов в различных культурах, как это уже делалось с точки зрения формальных критериев, таких, как частота, интенсивность и типы неврозов; они должны были бы изучить их, в особенности, с точки зрения основных конфликтов, порождающих неврозы. Антропологам следовало бы изучить те же культуры с точки зрения психических трудностей, создаваемых ими для индивида. Один из способов, в которых проявляется сходство основных конфликтов, есть сходство установок, открытых для поверхностного наблюдения. Под поверхностным наблюдением я понимаю то, что хороший наблюдатель может обнаружить без использования психоаналитической техники, в применении к лицам, с которыми он хорошо знаком, – к самому себе, своим друзьям, членам своей семьи и своим коллегам. Я начну с краткого обзора таких возможных наблюдений.

Наблюдаемые при этом установки можно приблизительно классифицировать следующим образом: во-первых, это установки, относящиеся к способам давать и получать любовь[19]19
  Переводчик отдаёт себе отчёт в неуклюжести этого оборота, но при переводе научной литературы точность мысли важнее лёгкости стиля. Английское слово affection, переведённое здесь как “любовь”, может означать “привязанность”, “любовь”, “расположение”, “нежное чувство” (см. Большой англо-русский словарь, М., “Русский язык”, 1979). Как видно из книги К. Хорни, в ней имеются в виду все эти значения; кроме того, латинское слово affectus, от которого происходит английское, означает также “душевное волнение”, “страсть” (ср. русское слово “аффект”). Русское слово “любовь” имеет столь же широкий, хотя и отличный от английского, диапазон значений. Мы остановились на нём, за неимением другого выхода; заметим, что affection не означает по-английски сексуальности в узком смысле, о которой отдельно говорится ниже. Выражения give affection, get affection мы переводим неуклюже, но буквально: “давать любовь”, “получать любовь”. Во всех дальнейших контекстах “привязанность” была бы хуже “любви”. — Примeч. пер.


[Закрыть]; во-вторых, установки, относящиеся к самооценке[20]20
  Буквально: evaluation of the self, “оценке собственного Я”. – Примeч. пер.


[Закрыть]; в-третьих, установки, относящиеся к самоутверждению; в-четвёртых, агрессивность; в-пятых, сексуальность.

Что касается первой из этих установок, то одной из преобладающих тенденций невротиков нашего времени является их чрезмерная зависимость от одобрения или от любви других людей. Все мы хотим нравиться людям, хотим, чтобы нас ценили; но у невротика зависимость от любви или одобрения других несоразмерна реальному значению этих других людей в его жизни. Все мы хотим нравиться тем, к кому испытываем симпатию; но невротик жаждет одобрения или привязанности, не делая различия между людьми, независимо от того, дорожит ли он этими людьми и ценит ли их мнение. Чаще всего он не отдаёт себе отчёта в этом беспредельном стремлении нравиться, но выдаёт свою установку проявлением ранимости, когда её не удаётся удовлетворить. Например, он может обидеться, если кто-нибудь не примет его приглашения, не позвонит ему по телефону в течение какого-то времени, или попросту разойдётся с ним во мнениях по какому-нибудь вопросу. Такая повышенная чувствительность может прикрываться установкой “безразличия”.

Далее, имеется заметное противоречие между потребностью невротика в любви и его собственной неспособностью любить. Чрезмерная требовательность в отношении собственных желаний может сопровождаться таким же недостатком внимания к желаниям других. Такое противоречие не всегда проявляется видимым образом. Может случиться, например, что невротик чрезмерно внимателен к людям и старается всем услужить, но в подобных случаях заметно, что он действует компульсивно, а вовсе не с теплотой спонтанного чувства.

Вторая черта невротика, бросающаяся в глаза при поверхностном наблюдении, – это его внутренняя неуверенность, выражающаяся в указанной уже зависимости от других. Во всех случаях неизменно проявляются ощущения неполноценности и неспособности. Они могут обнаружиться разными способами – как, например, убеждение в собственной некомпетентности, глупости или непривлекательности – и могут существовать без всякого реального основания. Представление о собственной глупости может быть у необычно умных людей, а представление о собственной непривлекательности – у самых красивых женщин. Такие ощущения неполноценности могут проявляться открыто в виде жалоб или озабоченности, или же предполагаемые недостатки считаются чем-то само собой разумеющимся, не заслуживающим размышления. С другой стороны, они могут прикрываться компенсирующей потребностью в самовозвеличении, компульсивным стремлением производить впечатление, воздействовать на других и на самого себя всевозможными атрибутами, доставляющими в нашей культуре престиж: деньгами, картинами старых мастеров, старинной мебелью, женщинами, связями с выдающимися людьми, путешествиями, или высокими познаниями. На переднем плане может оказаться та или другая из описанных тенденций, но, как правило, можно заметить присутствие обеих.

Третья группа установок относится к самоутверждению; они включают определённые виды заторможенности. Под самоутверждением я понимаю акт утверждения собственной личности или собственных притязаний; я применяю этот термин без часто связываемого с ним представления о неоправданном стремлении привлечь к себе внимание. В этом отношении невротики проявляют всевозможные виды заторможенности. Они испытывают торможение, когда выражают свои желания или о чём-то просят; когда делают что-то в собственных интересах; когда высказывают обоснованную критику; когда что-нибудь заказывают; когда выбирают себе знакомых, общаются с людьми, и так далее. Бывают также формы заторможенности, относящиеся, так сказать, к поддержанию собственной позиции: невротик часто не способен защититься от нападения; или не способен сказать “нет”, когда не хочет исполнить чьё-нибудь желание – например, продавщице, желающей продать ему ненужный товар, человеку, приглашающему его на званый вечер, или женщине, предлагающей ему “заняться любовью”[21]21
  Выражение “to make love” означает “совершить половой акт” и не имеет прямого отношения к термину affection, переведённому выше, как “любовь”. В русском языке соответствующего приличного выражения нет. – Примeч. пер.


[Закрыть] (то же касается, соответственно, сопротивления невротички аналогичному предложению мужчины). Бывают, наконец, торможения, относящиеся к знанию собственных желаний: трудность принять решение, составить собственное мнение, выразить стремление к собственной выгоде. Такие желания полагается скрывать: одна из моих знакомых в своих рассказах о себе помещает “кино” в раздел образования, а “выпивку” в категорию здоровья. В этой последней группе особенно важна неспособность к планированию[22]22
  Шульц-Ханке [Schultz-Hancke] в своей книге Schicksal und Neurose [Судьба и невроз] один из немногих авторов-психоаналитиков, уделивших должное внимание этому важному вопросу.


[Закрыть] независимо от того, имеется ли в виду план какой-нибудь поездки, или план всей жизни: невротик позволяет себе плыть по течению, даже в таких важных решениях, как выбор профессии или вступление в брак; у него нет ясного представления, чего он хочет от жизни. Его подгоняют лишь некоторые невротические страхи, как это можно видеть в случае человека, старающегося накопить деньги из страха обеднеть, или вступающего в бесконечные любовные связи из страха найти себе конструктивное занятие.

В четвёртой группе установок речь идёт об агрессивности, под которой я понимаю, в противоположность установкам на самоутверждение, стремление совершать действия, направленные против кого-то, нападать, унижать, вмешиваться не в своё дело, вообще склонность к враждебному поведению. Расстройства этого рода проявляются в двух совершенно различных формах. Один из способов – быть агрессивным, доминирующим, сверхтребовательным, всем распоряжаться, всех высмеивать, у всех находить недостатки. Иногда люди с такими установками сознают, что они агрессивны; но чаще они ни в малейшей степени этого не подозревают, а субъективно убеждены, что они просто честные люди, всего лишь выражающие своё мнение, или даже скромны в своих требованиях, хотя в действительности они ведут себя оскорбительно и навязчиво. У других людей те же расстройства проявляются в противоположной форме. При поверхностном наблюдении у них заметна установка считать себя в любом случае осмеянным, угнетённым, оскорблённым, обманутым или униженным. Такие люди тоже нередко не подозревают, что это лишь их собственная установка, а исполнены горькой уверенности, что весь мир против них и старается всячески им докучать.

Особенности, относящиеся к пятому виду, то есть к сексуальной сфере, можно в общих чертах классифицировать в зависимости от того, наблюдается ли компульсивная потребность в половой деятельности, или заторможенность по отношению к ней. На каждом шаге, ведущем к половому удовлетворению, могут проявиться торможения. Они могут возникнуть от приближения лица другого пола, при ухаживании, в самом выполнении половых функций, или в получении удовольствия от них. Все особенности, описанные в предыдущих группах, относятся и к сексуальным установкам.

Описания установок, приведённые выше, можно было бы сделать гораздо подробнее. Впрочем, в дальнейшем мне придётся ещё вернуться к каждой из них, а теперь более исчерпывающее описание вряд ли много прибавило бы к нашему пониманию. Чтобы лучше их понять, надо рассмотреть вызывающие их динамические процессы. Зная лежащие в основе динамические процессы, мы убедимся, что все эти установки, на первый взгляд не имеющие ничего общего, структурно связаны между собой.

Глава 3
Беспокойство

Прежде чем перейти к более подробному обсуждению современных неврозов, мне надо вернуться к одному из вопросов, намеренно отложенных в первой главе, и объяснить, что я называю беспокойством. Это важно, потому что беспокойство, как я уже сказала, является динамическим центром невроза и нам придётся, следовательно, всё время иметь с ним дело.

До сих пор я применяла этот термин как синоним “страха”, указав на связывающее их родство. В самом деле, то и другое – эмоциональные реакции на опасность, сопровождающиеся сходными физическими ощущениями, такими, как дрожь, учащённое дыхание, усиленное сердцебиение, которое может быть столь резким, что внезапный страх может вызвать смерть. Но между этими явлениями есть разница.

Если мать боится, что её ребёнок умрёт, лишь потому, что у него выскочил прыщ или с ним случилась небольшая простуда, мы называем это беспокойством; если же она боится, когда ребёнок серьёзно болен, такую реакцию мы называем страхом. Если человек боится высоты, или боится обсуждать хорошо известную ему тему, мы называем его реакцию беспокойством; если же он боится, потеряв дорогу высоко в горах во время бури, мы говорим, что это страх. В таких случаях видно простое и отчётливое различие: страх – это реакция, соразмерная наличной опасности, тогда как беспокойство – реакция, не соразмерная опасности, или даже реакция на воображаемую опасность[23]23
  Аналогичное различие делает Фрейд в своих Новых вводных лекциях [New Introductory Lectures], в главе “Беспокойство и жизнь инстинктов”, где он отличает “объективное” и “невротическое” беспокойство, описывая первое из них как “оправданную реакцию на опасность”.


[Закрыть].

В таком определении есть, впрочем, недостаток, состоящий в том, что решение о соразмерности реакции зависит от среднего уровня знаний, имеющегося в данной культуре. Но если даже, с точки зрения такого знания, некоторая установка объявляется неосновательной, невротик без труда найдёт для своего поведения рациональное основание. В самом деле, если вы скажете пациенту, что его страх подвергнуться нападению какого-нибудь безумца – всего лишь невротическое беспокойство, он может втянуть вас в бесконечный спор. Он станет утверждать, что его страх имеет реальное основание, и будет ссылаться на разные происшествия в этом роде. Точно так же упрям будет человек из примитивного племени, если сказать ему, что его реакция страха не соответствует подлинной опасности. Например, если его племя налагает табу на некоторое животное, он будет смертельно испуган, случайно поев запрещённое мясо. В качестве внешнего наблюдателя вы назовёте эту реакцию несоразмерной, даже полностью лишённой оснований, но если вы знаете верования этого племени, запрещающие употребление этого мяса, то вы поймёте, что для этого человека ситуация представляет реальную опасность, потому что может причинить ущерб охотничьим и рыболовным угодьям или вызвать какую-нибудь болезнь.

Есть, впрочем, различие между беспокойством первобытных людей и беспокойством, которое считается невротическим в нашей культуре. Предмет невротического беспокойства, в отличие от беспокойства первобытного человека, не соответствует общепринятому мнению. Но если понять смысл беспокойства, то в обоих случаях у нас исчезает впечатление, что перед нами несоразмерная реакция. Есть, например, люди, одержимые беспокойством по поводу смерти; но, с другой стороны, из-за испытываемых ими страданий у них есть тайное желание умереть. Таким образом, их разнообразные страхи, касающиеся смерти, сочетаются с их тайным стремлением к смерти, что и создаёт сильное предчувствие неизбежной опасности. И если вы знаете все эти факторы, то вам придётся назвать такое беспокойство по поводу смерти адекватной реакцией. Другой, более простой пример представляет страх высоты – у края пропасти, или у открытого окна на высоком этаже, или на высоком мосту. Опять-таки, постороннему наблюдателю такая реакция страха кажется несоразмерной. Но в этой ситуации у человека может возникнуть или проявиться конфликт между желанием жить и соблазном, по той или иной причине, прыгнуть с высоты. Может оказаться, что именно этот конфликт вызывает у него беспокойство.

Все эти соображения побуждают нас несколько изменить наше определение. Мы скажем, что и страх, и беспокойство – соразмерные реакции на опасность, но в случае страха опасность очевидна и объективна, тогда как в случае беспокойства она скрыта и субъективна. Это значит, что интенсивность беспокойства пропорциональна значению данной ситуации для оказавшегося в ней человека; причины же, по которым он так обеспокоен, ему по существу не известны. Поняв, в чём состоит различие между страхом и беспокойством, мы приходим к практическому выводу, что так называемый метод убеждения – когда пытаются убедить невротика, что его беспокойство лишено оснований – не ведёт к цели. Его беспокойство относится не к реально существующей ситуации, а к его собственному представлению об этой ситуации. Следовательно, терапевтическая задача неизбежно состоит в раскрытии значения этой ситуации для данного человека.

Уяснив себе, что мы будем называть беспокойством, мы хотим теперь понять его роль. Средний человек нашей культуры вряд ли сознаёт, какое важное значение имеет беспокойство в его жизни. Обычно он помнит лишь, что у него было некоторое беспокойство в детстве, что иногда у него бывали беспокойные сны, и что в необычных ситуациях, например, перед важным разговором с влиятельным лицом или перед экзаменом, у него были неприятные предчувствия.

Сведения, которые мы получаем на этот счёт у невротиков, весьма разнородны. Некоторые невротики вполне сознают, что их преследует беспокойство. Проявления его варьируют в широчайших пределах: оно может принимать форму рассеянного беспокойства, или приступов беспокойства; может быть связано с определёнными ситуациями или видами деятельности, например, с высотой, с выходом на улицу или с публичными выступлениями; может иметь определённое содержание, например, предчувствие сумасшествия, заболевания раком, или опасение проглотить булавку. Другие невротики отдают себе отчёт в том, что у них бывает время от времени беспокойство, зная или не зная вызывающие его условия, но не придают ему никакого значения. Наконец, есть такие невротики, которые сознают лишь, что у них бывают депрессии, ощущения несостоятельности, расстройства половой жизни и тому подобное, но не имеют понятия о том, что у них есть или было когда-нибудь беспокойство. Но более внимательное исследование обычно показывает, что это их первоначальное утверждение неверно. При анализе таких личностей неизменно обнаруживается, что в скрытом виде у них столько же беспокойства, как и в первой группе, если не больше. Анализ заставляет этих невротиков осознать бывшие у них беспокойства, вспомнить беспокойные сновидения и ситуации, когда у них были предчувствия. Но обычно они признают не больше беспокойства, чем в нормальных случаях. Это наводит на мысль, что у человека может быть беспокойство без его ведома.

При таком способе рассмотрения вся важность этой проблемы не видна. Она является частью другой, более широкой проблемы. У нас бывают столь мимолётные чувства симпатии, раздражения, подозрения, что они едва достигают нашего сознания, и столь преходящие, что мы их забываем. Такие чувства могут быть и в самом деле несущественными и преходящими; но за ними может стоять также большая динамическая сила. Степень осознания какого-нибудь чувства ничего не говорит о его силе или значении[24]24
  Это лишь парафраза одного из аспектов основного открытия Фрейда – важности подсознательных факторов.


[Закрыть]. В применении к беспокойству это значит, что мы не только можем испытывать беспокойство, не зная об этом; более того, беспокойство может быть, без нашего ведома, определяющим фактором нашей жизни.

В самом деле, мы готовы, по-видимому, на любые издержки и усилия, чтобы избежать беспокойства, избавиться от этого ощущения. Для этого есть много причин; самая обычная из них в том, что сильное беспокойство – одно из самых мучительных переживаний, бывающих у человека. Пациенты, пережившие сильный приступ беспокойства, говорят, что предпочли бы лучше умереть, чем испытать это снова. Кроме того, некоторые элементы, входящие в аффект беспокойства, могут быть для индивида особенно невыносимы. Один из них – это чувство беспомощности. Человек может быть активен и смел перед лицом большой опасности. Но в состоянии беспокойства он чувствует себя беспомощным, и в самом деле – он беспомощен. Беспомощное состояние особенно невыносимо для тех людей, для кого преобладающим идеалом является сила, власть, господство над любой возможной ситуацией. Под впечатлением видимой неадекватности своей реакции они негодуют на неё, как если бы она свидетельствовала о слабости или трусости.

Другой элемент беспокойства – его кажущаяся иррациональность. Для некоторых людей невыносимо попасть под власть каких-нибудь иррациональных факторов. Особенно тяжело переносят это люди, втайне опасающиеся поддаться действию иррациональных сил, действующих внутри них, и выработавшие автоматический навык сохранить строгий интеллектуальный контроль. Такие люди на сознательном уровне не выносят никаких иррациональных элементов. Кроме индивидуальной мотивации, только что описанная реакция содержит и культурный фактор, поскольку наша культура придаёт особое значение рациональному мышлению и рассматривает иррациональность, или всё за неё принимаемое, как нечто заслуживающее презрения.

В некоторой степени с этим связан ещё один элемент беспокойства: иррациональный характер беспокойства сам по себе уже является косвенным предостережением, что в нашем устройстве что-то разладилось, и тем самым ставит перед нами проблему пересмотреть некоторые вещи внутри нас. Это не значит, что мы сознательно воспринимаем её как проблему; но неявно она присутствует, признаём мы это или нет. Никто из нас не любит таких проблем; можно сказать, что мы вряд ли сопротивляемся чему-нибудь сильнее, чем осознанию необходимости изменить что-то в собственных установках. Чем безнадёжнее человек запутывается в своём механизме страха и защиты, тем сильнее он цепляется за иллюзию, будто он всегда прав и во всем благополучен, инстинктивно отвергая любой, хотя бы косвенный намёк, что в нём самом нечто не в порядке и должно быть изменено.

Нашей культуре известны четыре главных способа избежать беспокойства: его можно рационализировать; отрицать; наркотизировать; наконец, можно избегать всех мыслей, чувств, побуждений и ситуаций, вызывающих его. Первый метод – рационализация – лучше всего позволяет человеку объяснить уклонение от ответственности. Он состоит в том, что беспокойство превращается в рациональный страх. Если не принять во внимание психическое значение такого сдвига, то можно подумать, что он мало что меняет. В самом деле, чрезмерно попечительная мать одинаково заботится о своих детях, независимо от того, признаёт ли она своё беспокойство, или истолковывает его как оправданный страх. Вы можете сколько угодно раз повторять с такой матерью один и тот же эксперимент: говорить ей, что её реакция – не рациональный страх, а беспокойство, так что эта реакция не соразмерна имеющейся опасности, а содержит в себе личные факторы. Она отвергнет все такие инсинуации и будет со всей энергией доказывать, что вы во всём неправы. Разве не правда, что Мери подхватила эту заразу в детском саду? Разве не правда, что Джонни сломал себе ногу, взбираясь на дерево? Разве вы не слышали, как один мужчина недавно подманивал детей, предлагая им пирожные? Как же вы не видите, что всё её поведение полностью продиктовано любовью и чувством долга?[25]25
  Ср. Sandor Rado, An Over-Solicitous Mother [Шандор Радо, Чрезмерно попечительная мать.]


[Закрыть]

Каждый раз, когда мы сталкиваемся с такой энергичной защитой иррациональных установок, мы можем быть уверены, что защищаемая установка имеет для данного индивида важные функции. Описанная выше мать, которой угрожает опасность стать беспомощной жертвой своих эмоций, чувствует, что она может что-то активно делать в данной ситуации. Не признавая своих слабостей, она может гордиться своим образцовым поведением. Не признавая, что её установка проникнута иррациональными элементами, она воспринимает себя как вполне рациональную, правильную личность. Не видя и не признавая, что ей надо нечто изменить в самой себе, она может всё время сваливать ответственность на внешний мир, избегая тем самым понимания собственных мотивов. Разумеется, за все эти временные преимущества ей приходится расплачиваться тем, что она никогда не избавится от своих тревог. Но особенно приходится расплачиваться детям. Всего этого она не понимает, а в конечном счёте и не хочет понять, потому что в глубине души она цепляется за иллюзию, будто может ничего не менять в самой себе, но иметь при этом все преимущества, какие дала бы ей такая перемена.

Этот же принцип справедлив во всех случаях, когда беспокойство считается рациональным страхом, каково бы ни было его содержание: это может быть страх родить ребёнка, заболеть, ошибиться в диете, попасть в катастрофу или разориться.

Второй способ избежать беспокойства состоит в том, что отрицается его существование. В таких случаях в отношении беспокойства вообще ничего не делается, за исключением его отрицания, то есть оно исключается из сознания. Всё, что здесь проявляется – это физические симптомы, сопутствующие страху или беспокойству: дрожь, потливость, учащённое сердцебиение, ощущение удушья, частые позывы к мочеиспусканию, понос, рвота и, в психической области, непоседливость, торопливость или скованность, напоминающая паралич. У нас могут быть все эти чувства и физические ощущения, когда мы испытываем страх и это сознаём; но они могут быть и единственным наблюдаемым выражением существующего, но подавленного беспокойства. В таком случае всё, что индивид знает о своём состоянии, сводится к внешним фактам: к тому, что в некоторых условиях ему приходится часто мочиться, что его тошнит в поездах, что время от времени он потеет во время сна, и всё это без какой-либо физической причины.

Возможно также сознательное отрицание беспокойства, то есть сознательная попытка его преодолеть. Это напоминает происходящее на нормальном уровне, когда человек пытается избавиться от страха, беспечно пренебрегая им. Самый известный пример на нормальном уровне – это солдат, побуждаемый стремлением преодолеть страх и совершающий вследствие этого подвиги.

Невротик тоже может принять сознательное решение преодолеть свое беспокойство. Например, девушка, до самой половой зрелости мучимая беспокойством, особенно в отношении грабителей, сознательно решила пренебрегать своим беспокойством, стала спать одна на чердаке, ходить в одиночку по пустому дому. Первое же сновидение, рассказанное ею при анализе, обнаружило несколько вариаций этой установки. Там были и в самом деле страшные ситуации, но она каждый раз храбро себя вела. В одном случае она услышала ночью, как кто-то ходит в саду, вышла на балкон и крикнула: “Кто там?” Ей удалось избавиться от боязни грабителей, но поскольку не произошло никаких изменений в факторах, вызывавших её беспокойство, другие следствия сохранившегося беспокойства у неё остались. Она все ещё оставалась замкнутой и робкой, чувствовала себя никому не нужной и не могла приняться за какой-либо конструктивный труд.

Очень часто у невротиков не бывает сознательных решений. Нередко процесс протекает автоматически. Отличие от нормального случая состоит при этом не в степени сознательности решения, а в достигнутом результате. Всё, чего может добиться невротик, “собрав все свои силы”, это избавиться от какого-нибудь специального проявления беспокойства, как этого добилась девушка, переставшая бояться грабителей. Я не хочу этим сказать, что недооцениваю такой результат. Он может иметь и практическую, и психическую ценность, повышая самоуважение. Но поскольку такие результаты обычно переоцениваются, надо отметить их отрицательную сторону[26]26
  Фрейд всегда подчёркивал это обстоятельство, настаивая на том, что исчезновение симптомов не является достаточным признаком исцеления.


[Закрыть]. Динамика личности по существу остаётся неизменной; более того, когда невротик не находит больше видимых проявлений своего расстройства, он теряет тем самым жизненно важный стимул с ним бороться.