Читать книгу "Понаехали"

Глава 19
Сказывающая, что не след встречаться с волками на узкой тропе

…многие мужчины, влюбившись в ямочку на щеке, по ошибке женятся на всей женщине.

Из откровений профессиональной свахи.

Серая тень встала перед Ежи, запирая путь.

Зверь был огромен. Он походил на волка, но не просто крупного, огромного, такого, на которого, как в сказке, сесть можно было, что на коня. Вот только глядел зверь не по-сказочному мрачно.

– Ведьмак, – сказал он, хотя пасть не шевельнулась.

– Волколак?

– Не узнаешь? – зверь чуть склонил голову, и Ежи кивнул: узнал. Пусть ничего-то в обличье его и не напоминало смешливого паренька, с которым ему случалось перемолвиться парой слов.

– Сам или…

– Все.

Странно говорить без слов, но, пожалуй, эта странность не самая удивительная.

– Что случилось?

– Суженая пропала. Норвуд… если с ней что-то случится, лучше бы мне утратить свое бессмертие.

Волчье тяжелое дыхание коснулось лица. И когда в тумане вновь раздался вой, зверь ответил на него. Вой близился, как близились и тени, которых было слишком уж много, чтобы надеяться, что они просто пройдут мимо.

Норвуд…

Вожака сложно не узнать. И если первый зверь показался Ежи большим, то черный волк с перечеркнутой шрамом мордой был вовсе огромен. Он и на Ежи-то глядел сверху вниз.

– Знаете, это, конечно, не совсем мое дело, – подал голос Радожский, пытаясь дотянуться до своего огня, но уже понимая, что в этом месте, чем бы они ни было, его дар бессилен. – Но… что-то мне подсказывает, что происходящее не совсем нормально.

Ежи с ним согласился.

В обоих случаях.

– Ведьмак, – в желтых глазах волкодлака Ежи отражался, что в зеркале. – Поведешь.

– Я Стасю ищу, – уточнил он на всякий случай. – Она ушла и…

– Попала к людоловам, – закончил Радожский. – След скрыли. А тут вот…

Волк растянулся перед Ежи.

И второй, обойдя князя по кругу, – тот за зверем следил неотрывно, явно испытывая острое желание куда-нибудь да сгинуть – опустился на землю.

– Думаю, – вожак прикрыл глаза, – боги сплетут правильные нити.

…давным-давно, в землях, что у самого края мира, жил да был Ниян-царевич, сынок младший да балованный…

Старая сказка.

Волчья спина узка, а бока ребристы, и сколь Ежи не пытается стиснуть их, да не выходит. Только и остается, что распластаться на этой спине, вцепиться в жесткую, что осока, шерсть, надеясь, что Ежи удержится.

– Веди, – велел волк.

А Ежи.

Ежи отпустил тропу. Волкам по ней идти сподручней. И вновь дрожит земля, и вновь туман сгущается, мечутся тени, но не смеют подойти ближе. А волчья стая идет широким шагом.

Идет да выходит.

– Скорее, – Ежи, забывшись, вонзил каблуки в волчьи бока, ибо там, впереди, в тумане, происходило неладное. Зазвенела, застыла и оборвалась нить чьей-то жизни, выпустив в туман еще одну душу, которая пока не поняла, что случилась.

И Норвуд понял.

Тропа же натянулась струной. Еще немного…

Волк оттолкнулся от несуществующей земли, распластавшись в прыжке. И когда лапы его коснулись земли, он полетел, ударился о земь, превращаясь в человека.

А Ежи…

Ежи покатился, ударившись плечом об острый камень. Рядом зашипел князь, пытаясь подняться, отряхнуться. На него налипли клочья белого тумана, не способные отпустить такую сладкую жертву. И он, не видя их, но ощущая, пытался стряхнуть, снять с себя.

А рядом гудело пламя.

Суетились люди.

Кто-то подвывал, кто-то…

Пламя обняло старый дом, бережно, нежно даже, обещая, что не причинит вреда, но лишь очистит, уберет ненужное. Оно, это пламя, было рыжим и ярким, и только теперь Ежи сполна ощутил жар его. Задрожали волосы, грозя вспыхнуть, поднялись светлым облаком.

– Твою ж… – князь все-таки встал.

На колени.

Но и стоя на коленях он все одно выглядел князем. А потом он вытянул руки, раскрыл ладони и, вцепившись в темные космы огня, дернул.

И пламя покачнулось.

Застыло на мгновенье, а после поползло, потекло к человеку, что думал, будто у него хватит сил справиться со стихией.

– Что ты… – Ежи сумел сделать шаг.

И второй.

Жар нарастал. И кажется, задымился уже кафтан. А кожа натянулась, затрещала, высыхая.

– Не мешай. Справлюсь. Иди.

Радожский упрямо тряхнул головой за мгновенье до того, как огненная змея, поднявшаяся над ним к ужасу людей, опустилась. Она раскрыла пасть, готовая проглотить человека, уверенная в собственной силе.

– Божечки милые… – прохныкал кто-то за спиной.

– Свеи стыд потеряли… глянь, глянь… ишь, срамота!

– А магик-то…

– Я тебе говорю, что неспроста энто…

Ежи слышал этих людей, что стояли по-за его спиной. Их и…

– Ой, матушки!

Князь вспыхнул.

Огонь, слетевший на него, вцепился и в одежду, и в волосы, и в человеческое слабое тело, готовый пожрать его. Вцепился и вошел внутрь, наполнив князя опасным сиянием. А потом тот поднялся. И шагнул навстречу пожару.

– Божечки страшные… – баба осенила себя святым кругом.

– Ишь ты…

Мужик, стоявший подле неё, сплюнул, то ли от восторга, то ли вовсе наоборот. Но взгляд Ежи, скользнувший по толпе, зацепился не за эту вот женщину, вида обыкновенного, и не за спутника её, и не за скоморох, что держались наособицу. Взгляд этот задержался на человеке, который выделялся средь прочих, а чем – не понятно.

– Норвуд, – Ежи понял, что сам ныне только и способен, что стоять. – Вон… тот… в синем кафтане.

И сказал-то тихо, но услышан был.

Норвуд, который нисколько собственной наготы не стеснялся, поднял руку. А потом просто указал на человека, что этакого не ожидал. И попятился. Сперва осторожно, еще надеясь, что произошла ошибка, что указывали вовсе не на него и…

А пожар стих.

Взял и сам собою.

– Маги, – восхищенно выдохнула женщина.

– Маги, – мужчина согласился с нею, правда, без особого восторга. – Небось, как прошлым годом склады горели, так ни один не явился, самосам тушили. А туточки…

И опять сплюнул.

…а тот, в камзоле, от которого несло недавней смертью, понял, что по-тихому уйти не выйдет. И дернул из-за пояса пистоль.

Рявкнул выстрел.

И кто-то завизжал. А человек бросился прочь. Правда, далеко не ушел, свеи, пусть и утратили волчье обличье, но двигались со все той же нечеловеческой скоростью.

– Не убейте только, – попросил Ежи.

– Не учи, – Норвуд оскалился и глаза его полыхнули злою желтизной. – Убивать не станем, поговорим только…

Человек взвизгнул.

– Люди добрые! – раздалось тотчас громкое. – Да что это деется!

– Помогите! – почуявши, что еще не все потеряно, человек дернулся, да только Норвуд держал крепко. – Душегубы!

Загудела, загомонила толпа.

– Иди. Справимся, – Норвуд тряхнул головой и оскалился. И оскала этого хватило, чтобы собравшийся люд попятился.

Попятился, но не ушел.

– Жизни лишают! Честного человека! – раздалось откуда-то издалека. – Пришли…

– Бьорни, глянь, что там за крикун…

Ежи шел к дому.

По горячим камням, по хрустящему дереву. Он переступил через тело, опаленное до неузнаваемости, и все-таки узнанное, ибо тело это было огромным.

– Мы опоздали, – тихо произнес Радожский, глядя на почерневшие стены. – Там никто не выжил… просто бы не выжил… мы…

– Там никого нет.

Радожский стоял, покачиваясь, то ли от слабости, то ли от избытка силы, которая еще не обжилась в обыкновенном этом теле.

– Не выжил… бы… никто… такой, как я, быть может, но… таких, как я, не осталось, считай. Теперь точно не останется.

Ежи взял князя за плечи и тряхнул хорошенька. Правда, зашипел от боли, потому что одежда Радожского дымилась, да и сам он был неестественно горячим.

– Нет там никого. Смерть была, но одна. Его, – Ежи указал пальцем на тело. – А там пусто.

– Пусто?

В этих, подернутых дымной поволокой, глазах виделось недоумение.

– Пусто. Сам посмотри… – Ежи бы заглянул, но, пусть огонь и угас, жар остался. И жар этот был в достаточной мере силен, чтобы отступить.

А вот князь жара не ощущал.

Он развернулся и посмотрел на дверь, которая под взглядом этим осыпалась горсточкой пепла. Глухо ударился оземь ком расплавленного железа. Внутри же… пепел и дым.

Дым и пепел.

– Никого, – сказал Радожский. И повторил, не смея поверить. – Никого… и… что теперь?

Ежи тоже хотел бы знать.

Очнулась Стася от громкого урчания и нечеловеческой тяжести. Сперва ей показалось даже, что она не успела уйти, что крыша рухнула или даже не только крыша, но и стены, иначе почему Стасе тяжело дышать? Но открыв глаза, она увидела знакомую черную морду.

Даже не удивилась.

– Ты… так скоро раздавишь, – сказала она Бесу. Тот же, слегка приподнялся, выгнул спину и потоптался на груди, чтобы вновь улечься.

А Стася…

Стася не возражала.

Мерный рокот, который Бес искренне полагал мурлыканьем, успокаивал. И вообще… вообще, конечно, следовало бы подняться, хотя бы для того, чтобы не лежать на мокром, а заодно уж осмотреться, понять, куда попала, но… сил не осталось.

Совсем.

А Бес вот мурлыкал.

– Надо позвать кого, – раздалось над головой знакомое.

– Оставим вопрос, как. Зададим другой. Кого? – а этот голос, чуть хриплый, принадлежал Горыне.

– Не знаю.

– И я не знаю. Или думаешь, я в том сарае случайно оказалась? Тут… позовешь не того, то и… – Горыня вздохнула. – Они ведь не просто так… маг точно имеется, а еще из служилых кто-то, если не из бояр, кто все это непотребство прикрывает.

Горыня замолчала.

И Баська тоже.

А Маланька песенку запела, какую-то простенькую, но песенка эта, переплетаясь с рокотом Беса, не столько убаюкивала, сколько помогала… собраться? Точно, как если бы Стася разбилась на кусочки, а потом эти вот кусочки вместе соединились.

Хорошее сравнение.

Правильное.

Она кивнула себе же и все-таки открыла глаза.

– Живая, – сказала Горыня.

– А то… она же ж ведьма, – не без гордости произнесла Баська, будто эта вот Стасина ведьмачесть была личною её заслугой. – Госпожа ведьма…

– Пить, – попросила Стася, понимая, что отлежаться ей уже не позволят.

Ее подхватили.

Усадили.

Напоили.

Воду, правда, брали с озера, и оставалось лишь надеяться, что Стасин желудок эту самую воду примет правильно. Бес устроился рядом. А по другую сторону под Стасину руку нырнул рыжий Зверь. И глянул на Беса, мол, я тоже могу.

Бес отвернулся.

Не больно-то надо.

– Мы… где? – поинтересовалась Стася, обнимая обеих котов, которые, как ни странно, возражать не стали.

– Так… это… – Баска мазнула рукавом по носу. – Мы того… думали, что вы скажете.

Стася огляделась.

Слева было озеро.

Справа было озеро. Спереди тоже… сзади, как она подозревала, тоже было озеро.

Остров?

Ну да… она же хотела, подальше от огня и чтобы вода вокруг. Следовало признать: воды вокруг хватало. А вот земли поблизости и не просматривалось.

– Зато не сгорели, – сказала Горыня слабым утешением. И в ответ на это загомонили, заголосили девицы, до того сидевшие тихонько. И гомон этот… в общем, если девицы и были благодарны за спасение, то как-то не слишком так.

– …мамочки родные…

– А как тепериче…

– Ведьма виновата!

Стася почесала Беса за ухом, и тот снисходительно поглядел на рыжего наглеца, вздумавшего прижаться к другому Стасиному боку. Мол, чья хозяйка, того и чешут.

Зверь обиженно отвернулся.

– Лилечка? – вспомнила Стася.

– Туточки мы, – ответила за Лилечку девица, которую теперь Стася точно узнала. – Живые…

И вздохнула, добавивши.

– Мамка точно тепериче вожжами выпорет.

Лилечка кивнула, соглашаясь, что избежать наказания определенно не выйдет. И Фиалку погладила. А потом сказала:

– Надо подождать.

– Чего? – уточнила Горыня, оказавшая девицей невысокой, крепко сбитой и определенно непростой. То есть, о непростоте Горынином Стася уже догадалась, но теперь получила подтверждение, ибо простые девицы не носят нарядов столь роскошным. Длинные рукава Горыниного платья спускались до самой земли, пусть и были перехвачены в нескольких местах золотыми колечками. Из этих рукавов выглядывали другие, рубахи, расшитой белою нитью. Эти удерживались запястьями.

Золотыми.

На шее возлежал воротник, как Стася подозревала, тоже золотой, украшенный зелеными и красными камушками. Само же платье было расшито все тем же золотом, да так густо, что и гнулось-то с трудом.

Как не сняли с нее все это богатство?

– Пока нас спасут, – спокойно ответила Лилечка тоном, за которым читалось, что взрослая девица сама должна такие очевидные вещи понимать.

Спасут ведь.

И главное, этого спасения дождаться. В общем, Стася подумала и решила, что иные варианты в голову все равно не идут, а сила спит, то ли утомленная этой вот тропой – знать бы, как её проложить вышло – то ли просто решив, что хватит со Стаси чудес всяких.

Ждать решили на берегу.

Впрочем, очень скоро оказалось, что идея была не из удачных. Волны набегали, вылизывая песчаный пляж, оставляя на нем темные сырые пятна, а потом отступали. От воды тянуло прохладой, и скоро Стая поняла, что прохлада эта вовсе даже не приятная.

Она поднялась.

Следом встала и Горыня, за нею – Баська с Маланькой. Встрепенулась придремавшая было Лика, подняла уснувшую Лилечку.

– Надо подняться…

Островок был не сказать, чтобы большим. Он вытянулся этаким горбом, на вершине которого хватило место дюжине березок. Под тенью их пробилась и успела слегка обгореть трава. Тут, на вершине, и собрались спасенные. Держались они вместе, сбившись этаким разномастным стадом, которое глядело на Стасю хмуро, недоверчиво.

– Ведьма, – сказала мрачная девица в сером сарафане. И руки в бока уперла. – Шла бы ты…

– Куда? – поинтересовалась Стася.

Она бы и пошла, но, во-первых, плавала Стася не слишком хорошо, во-вторых, не понятно было, где вообще этот остров находится и как далеко она увела их от Китежа.

– А то нам дело? – из-за спины первой девицы, высунулась другая. – Шла бы прочь!

– Так некуда, – Стася погладила Беса, что нырнул под руку. – Остров небольшой, так что придется друг друга потерпеть.

Девицы фыркнули.

И та, огромная, рукава огладивши, заявила:

– Сама не пойдешь, так скоренько укорот дадим…

В общем, благодарности от спасенных ждать точно не следовало. И не то, чтобы Стася рассчитывала, имелся у нее жизненный опыт, утверждавший, что чужая благодарность – зверь редкий, но вот как-то все равно обидно.

– Ты чегой-то тут раскричалась? – выступила Баська и тоже руки в бока уперла. А Маланья рядом встала. И как-то так, что вышло, что стоят они между Стасей и этими, несостоявшимися жертвами рабовладельческого строя. – Совести немашека?

– А ты чего?

– А я ничего! Небось, когда б не госпожа ведьма, сгорели бы…

– Можа, и не сгорели бы! – у девицы определенно имелось собственное мнение. – Чегой нам гореть?

– Ага! – поддакнула подруженька. – Небось, палить нас не с руки…

И нестройный хор голосов поддержал сие весьма сомнительное утверждение.

– А вы… вывести нас не сможете? – тихо уточнила Горыня, разглядывая девиц, которые ныне, при свете дневном, вовсе не казались красавицами. Да, были они статны, но при этом грязны, лохматы и злы.

На Стасю.

– Увы, боюсь, что не выйдет, – она потерла озябшие руки. Вечерело. Небо подернулось поволокой. Да и солнце вдруг не то, чтобы погасло, скорее побледнело, готовое отойти ко сну. – Я… силы нужны. Да и… как понять, куда выведется, если вдруг.

– …а то мало радости, когда б продали…

– Табе, можа, и мало, а меня б, глядишь, и хорошо б продали… жила б в энтом…

– …безбожником…

– …богатым, целыми б днями лежала да пряники ела с золотой тарелки!

Стася покачала головой.

– Они просто не понимают, чем все могло завершиться, – тихо сказала Горыня, тоже поворачиваясь к берегу. А Лика ничего не сказала, но села, обняла Лилечку и уставилась на темную воду, в которой появились проблески первых звезд. – Им и тут жизнь не в радость, а там… многие ведь по своей воле пришли. Польстились на рассказы о той жизни, решили, будто за морем попадут всенепременно к богатому, и тот замуж возьмет, в большом доме поселит и…

…и тогда-то наступят благодатные дни.

Странно.

Мир другой. Время тоже. А знакомо. Эта вот сказка о заграничном счастье, которое всенепременно сбудется. И ведь не поймут.

Не поверят, что оно по-другому возможно.

Что…

– А и вправду, – подала голос Лика, устраивая Лилечку на траве. Огляделась. Вздохнула. И принялась расстегивать грязноватое верхнее платье. – Чего? Мужиков туточки нет, а она вона, слабенькая, еще застудится, тогда мамка точно…

– Погоди, – Горыня тоже к пуговкам потянулась. На её платье они были крохотными, но сделанными весьма искусно: каждую украшал цветок, в центре которого камушек поблескивал. – Свой на траву положи, а моим накроем.

Так и сделали.

Девки же угомонились, оставшись каждый при своем. Те, что сидели подле березок, сбились теснее. Изредка они переговаривались, но тихо, так, что расслышать, о чем речь, не выходило. Только Стася кожей чувствовала неприязненные взгляды.

Кажется, её считали не спасительницей, но скорее разрушительницей надежд.

– А палили не их, – Горыня устроилась подле девочки, которая спала крепко и во сне улыбалась. – Палили меня…

Глава 20
В которой речь идет о коварстве женском и сложных жизненных обстоятельствах

Кошки – они как люди: нагадив тебе в ботинок, выказывают удвоенную радость при твоем появлении.

…из записок человека, который очень любил кошек и не любил людей.

Норвуд неплохо научился сдерживать ту свою натуру, о которой в обычное-то время и вспоминать не любил. И если в первые годы он держался от людей, опасаясь не совладать с волчьей сутью, то после ничего, как-то приспособился.

Теперь вот…

– Я виноват, – Марун повторил это в сотый раз и сжался, мелко вздрагивая всем телом. – Я просто не подумал… я…

– Если с ней чего станет, я тебе сам шею сверну, – проворчал Бьорни, избавляя Норвуда от необходимости говорить.

И ватага кивнула.

Норвуд же… он крепко сомневался, что выйдет произнести хоть слово. И Марун, чуя гнев стаи, смолк. А человек вот наоборот заскулил, заелозил ногами по песку, пытаясь уползти.

– Говори, – выдавил из себя Норвуд.

Получилось.

С трудом, но получилось. Только зубы клацнули. И звук этот, вышедший донельзя громким, заставил человека замереть с выпученными глазами.

– Суда! – выдохнул он. – Требую суда царева…

– А я тебе говорил, – пробормотал Бьорни в сторону. – Уводить надобно…

Надобно.

Толпа, что собралась на берегу, росла. И пусть пока людей было не так, чтобы много, стая справилась бы, но… эти-то вон ни в чем не виноваты.

За что их?

А гомонят, и пробиваются вперед мужики, кто с топором, кто с ножом. Вон, и дреколье в руках. Готовы защитить своего. И попробуй объяснить, что это вовсе не свой, что гниль и дрянь – не поверят же.

Не свею.

– Суда? – этот голос, обманчиво ласковый, заставил толпу замолчать. А человек вновь замер.

Князь же Радожский, который еще горел заемною поглощенною силой, обвел людей, собравшихся на берегу, взглядом.

– Что ж, будет тебе суд.

– Некогда… – проворчал Бьорни, а Марун, чуя, что все складывается вовсе не так, как хотелось бы, втянул голову в плечи.

…на корабль пойдет.

И будет сидеть там до самой осени, крыс гонять да за порядком следить. Небось, корабль большой и не потеряется. Наверное.

– А ты, кто таков, мажик? – донеслось из толпы.

– Я? – Радожский криво усмехнулся, и глаза его полыхнули алым, но это, кажется, только Норвуд и заметил. – Я, милостью всех богов, князь Радожский…

Слово было сказано, но людей не особо впечатлило.

Впрочем, князь вознес руку над головой, чтобы все видели.

– …третий из Царевой сотни.

Над белою ладонью развернулся царский сокол. Развернулся, взмахнул крылами и рассыпался сонмом искр, заставив толпу податься прочь. И тихо так стало, до того тихо, что слышно было, как трется о камни вода. А человек, лежавший на песке, всхлипнул, неловко перевернулся на живот и пополз, извиваясь всем телом.

– Боярин… прости, боярин… в заблуждение ввели… обманули… ведьмы подлые заморочили… посулами своими… обещали… многое обещали.

Он дополз до Радожского и попытался поцеловать грязный сапог.

– Ничтожество, – поморщился Бьорни.

А Марун лишь вздохнул в очередной раз.

– Зато заговорит, – Стагни почесал голый зад и пожаловался. – Неудобно… может, на корабль кого послать…

– Марун

– Понял, – младший с превеликой радостью бросился к берегу, и в воду вошел, что нож в масло. Вот же… сколько лет уже, а эта молодецкая дурость в нем так и не повывелась. Хотя…

– Кто? – задал Радожский вопрос.

– Ведьмы! – осознав, что прямо сейчас убивать его не станут, человек определенно осмелел. – Тварей своих наслали…

И на Норвуда указал.

– Живота лишить…

Князь усмехнулся, а потом, наклонившись, схватил этого вот говоруна за горло. Дернул, рывком поднявши на ноги. И ведь не скажешь, что Радожский силен, а поди ж ты… и не только поднял, но и приподнял над землей.

– Говори…

Слов это заставило пленника громко икнуть. А потом он заорал дурным голосом, вцепился обеими руками в руку Радожского, да тотчас отпустил, ибо рука эта покраснела и задымилась.

– Говори, – Радожский разжал пальцы, позволяя пленнику упасть на песок.

Люди зашептались.

Небось, опять слух пойдет о том, что царева сотня живых людей губит. Но… что-то было такое, то ли в магии, то ли в самом князе, однако человек заговорил.

Сипло.

Захлебываясь, спеша словами откупиться от муки, а может, если свезет, и смерти.

Норвуд поморщился: история выходила донельзя мерзкою.

…а папенька в другоряд женился, – Горыня, оставшись в нижней рубахе, поежилась. – И ладно бы, я же ж не против. Я же ж понимаю, что ему наследник надобен. Я что? Замуж выйду и в мужнин род, а он тогда?

– Это да, – тоскливо поддержала Баська.

– Вот… она-то собой ничего, хорошая. Крепкая. И род тоже большой, пусть и не сказать, чтобы древностью славный, а все богатый. Сперва улыбалась всем, змеюка подколодная, – Горыня нахмурилась, вспомнивши о неприятном. – А после… Бержата, ключница наша, еще моею маменькою ставленная, захворала. И так захворала, что на третий день отошла. Она-то немолодою была, да все одно крепкой. Дело знала свое. А эта… на место Бержатино свою няньку пристроила. Так оно и пошло. Году не минуло, как из старых слуг только и осталась пара девок, при мне состоящих. Да и тех эта вот… все папеньке наговаривала, дескать, ленивы, нерасторопны. Он и думал сослать, но тут уж я заупрямилась.

Небо медленно наливалось темнотой. И холодало. Ветерок обернулся ветром, сильным, пронизывающим, заставляющим думать, что осень-то не за горами.

– Эта… родила дочку. Потом еще одну. И еще. Только дочки и выходили, да… тут-то папенька и заговорил, что, стало быть, на то воля богов. А еще, что жениха мне подыщет такого, чтоб в род принять можно было.

– А ты…

– Соболевы мы, – Горыня склонила голову. – Из старых…

– Те самые? – охнула Баська. А Стася сделала вид, что уж она-то точно знает, кто такие Соболевы и чем они славны.

Потом спросит.

У Евдокима Афанасьевича, коли выберется.

– Те самые… папенька-то мой тоже единственный сын. Ни дядьев у меня, ни теток по отцовой линии нету. А по материной тоже, потому как она из простых, да… вот… на папеньку многие косо глядели, когда он решил её по закону да в жены… – Горыня прихлопнула комара. – Этой разговоры не по нраву пришлись. Она сперва решила, что меня-то подвинет, начала нашептывать, что норов у меня неласковый и сама-то я не такая, чтоб мужа сыскать, что надобно меня в храм отправить, во жрицы, потому как тогда боги и смилостивятся, подарят наследника. Только папенька эти разговоры скоренько пресек. Так и ответствовал, что скорее её в монастырь сошлет и с новой женою попробует. Нет, не думайте, он у меня не стал бы… он её, может, и не любит. Не любил… но о сестрах моих заботится. И приданое им положил немалое.

Только, наверное, одно дело приданое, и совсем другое – все прочее имущество, которое отошло бы мужу Горыни. Или не мужу?

Сама-то Горыня тоже с характером.

– Мало было? – высказала общую мысль Лика, которая мелко дрожала, но делала вид, что ничего-то этакого не происходит. Подумаешь, ветер наполняет нижнюю рубаху, что парус. Бывает и такое.

– Так… выходит, что мало… она тогда подружиться решила со мною. Привечать стала. Песни петь сладкие, что, дескать, мы одна семья. Будто я не помню, чего она мне еще с полгода тому шептала, как кривилась, все повторяла, до чего я дурна, и лицом, и статью… так я ей и ответила. Вот и… она его впустила. Морочника. Помню, что во двор меня кликнула, навроде как с конем моим беда приключилась. А конь у меня хороший. Из Градомысловых табунов…

На сей раз кивнули все, даже Стася.

– Папенька еще жеребенком привел. Сама ростила, выпаивала. И объезжала тоже сама, – сказала Горыня и глянула с вызовом. Похоже, сие занятие в обществе не считалось сколь бы то ни было подходящим молодой девице.

– А мне так и не купил, – пожаловалась Маланька. – Я просила лошадку, а он сказал, что невместно.

– И мне.

Баська насупилась от этакой вселенской несправедливости.

– Она тоже все говорила, что невместно, но мамка моя из степного народу, и папенька знал. Сказал, лучше сам коня подберет, чем ждать будет, когда кровь во мне свободы попросит. Вот… я в конюшни, значится, а там она… и с этим вот… помню, глянул на меня, так я и сомлела почти. А дальше… она калиточку и отворила, помогла уйти. И уже в сарае том очнулась только. Одна.

Баська погладила Горыню по руке, утешая. А та вздохнула тяжко и призналась:

– Она бы не позволила мне живой остаться. Небось, этому и заплатила, чтоб спалил… а там бы… одно дело, если б со мною чего дома приключилось. Папенька бы… он бы и ковен, и ведьм… выяснил бы, чего да как… я ж не ключница, родная дочь. Тут же… ведьмы бы что? Сказали бы, что людолов свел. И с другими если сгорела, то…

– Несчастный случай, – сказала Стася тихо.

– Вот… она этому, верно, много денег обещала, только…

– Таких свидетелей живыми не оставляют.

И слова эти заставили всех замолчать, обдумывая, что все-то не так и плохо, если разобраться. Остров? Так ведь не голый камень. И вода пресная. Березы вон. Есть, правда, нечего, но без еды человек всяко дольше продержится, чем без воды.

Эта вода теперь гляделась черною и густою, и тонкая лунная дорожка пролегла по ней, словно намекая, что до другого берега недалече, всего-то и надобно, ступить.

Может, будь она одна, Стася и решилась бы. Да вот остальных куда?

И как?

И…

Она встала и подошла к воде. Присела. Коснулась пальцами. Замерла, пытаясь услышать в ней хоть что-нибудь, но ничего-то, помимо обыкновенного шелеста волн, не услышала.

Небо совсем черным сделалось.

А вода.

Вода ластилась к Стасиным пальцам, хваталась за них и отступала, приглашая поиграть.

– Я бы с радостью, да… в другой раз? – странно разговаривать с озером, впрочем, ничуть не менее странно очутиться посереди этого самого озера.

– Сивка-бурка… – вряд ли в этом есть смысл, но почему бы не попробовать. – Вещая каурка… встань передо мной, как лист перед травой.

Слова подхватил ветер, понес, играя, а после уронил в тяжелые воды озера. То и проглотило. И вновь наступила тишина. Звонкая. И хрупкая.

Она разбилась с падением первой капли, что стекла с серебряной гривы коня. И рассыпалась, разлетелась осколками. А следом тяжко хлюпнула вода под копытом. И снова.

Опять.

Он шел не спеша, теперь свободный, способный уйти, если пожелает.

– Это… – за спиной с немалым восхищением выдохнула Горыня. – Это… и вправду?

– Правдивей некуда, – Стася протянула руку и конь, остановившись в трех шагах, тряхнул влажною гривой. А после наклонился и осторожно, бережно, как и озеро перед этим, ухватил Стасины пальцы.

Вот тебе и Сивка…

…с буркой.

Ежи пытался справиться с беспокойством. Вся суть его требовала действия, причем немедленного, а разум вот напротив настаивал на ожидании, все повторяя, что действовать надо с умом.

Да и вообще…

Что именно «вообще» не уточнял. Но…

– …и обещала пять тысяч золотом, тысячу задатка дала, если девка эта до утра не доживет… только все должно было выглядеть так, будто бы случайно…

– Случайно? – Радожский бровь поднял.

Надо же… третий из сотни царевой, о которой в народе, если и говорят, то шепотом, осторожно, не без оснований полагая, что всякое слово свои уши найдет.

…а молчал ведь.

Мог бы и сразу… а молчал… зато понятно, отчего так быстро занялись тем подворьем. И дознание по делу Градомыслову учинили, и…

– …будто бы по пьяному делу… тефакт магический… вот… и все сгорели. Все!

Это слово заставило людей, слушавших жадно – не каждый день случается подобное – зароптать. Теперь в этом ропоте не было ничего-то сочувствующего.

– Они живы, – Норвуд, успевший приодеться, на толпу глядел мрачно, как и на Радожского с его жертвой, которая каялась прилюдно, столь же прилюдно называя имена.

Некоторые…

…что ж, может, правы были те, кто говорил, что большой разбой без крепкой руки, его прикрывающей, не учинить.

– Живы, – согласился Ежи, морщась.

Сила его успокоилась, унялась и теперь, сколь ни пытался он тропу проложить, как там, на берегу вышло, а не получалось. То ли потратился он много, то ли близость озера мешала. Хотя… и раньше ведь озеро было, но сбоку.

А тут?

Взгляд Ежи сам собою то и дело останавливался на темной глади.

– И это хорошо.

– Хорошо, – Ежи вновь согласился. – Только где их искать?

– Найдем.

– Думаешь?

Свей склонил голову, помолчал и добавил:

– Ей спокойно…

– Ты… вообще… как оно?

Наверное, о таких вещах и спрашивать не след, тем паче сейчас, когда Ежи думать бы о другом. Или… не думать.

В Гильдию обратиться.

Нанять мага, чтобы поиск учинил, раз уж сам Ежи на подобное не способен. Если в доме Стаси нет, то где-то же она есть! И стало быть, велик шанс, что это «где-то» не так и далеко.

– Хватит, – голос Радожского прервал сбивчивый лепет людолова. – Слышали?

Толпа загомонила.

– Виновен?

Гомон усилился. И теперь в нем слышался гнев…

…надо мага искать. И кого-то, кто и вправду толк в деле знает, а не просто при чинах да регалиях. А Ежи стоит и пялится на воду, будто от неё ответа ожидая.

– Вышло… молодой был. Глупый. Давно. В море ходил. С побратимами. Везло. И решили, что милость богов с нами. Геройствовать стали.

Норвуд тоже смотрел на озеро.

Как-то так… с прищуром.

– Бьорни, – тихо сказал он, поведя плечами. – Готовь корабль…

– Куда пойдем?

– Понятия не имею. Но… готовь. Чуется мне…

Ежи подумал и согласился, что ему тоже чуется. А стало быть, пригодится свейская ладья или нет, оно еще не известно, но лучше бы ей и вправду готовой быть.

На всякий случай.

– Вот… брат мой… родной… давно умер уже. Не помню почти. Славный был воин. Прокляли его… сгорел черной гнилью. И сын его тоже. И жена. Все, кто был… я пришел, а там мертвецы. Осерчал крепко. И поклялся отомстить.

– Отомстил?

– Как видишь… нашел такого, как ты. Старого только. Он разум утратил. Разум, но не силу. Хотел дочь брата взять. Не в жены. Брат оскорбился. Погнал прочь. Собак спустил. Ведьмак и ответил. И племянницу мою забрал. Она повесилась. Уже потом. Когда свободна стала. Я его… убил. Сказал, что боги судят. А он меня проклял. Сказал, что если боги, то тоже пусть слово скажут. Он зверь. И нам быть. Мы и стали.