Читать книгу "Понаехали"

Глава 7
О проблемах сложных моральных и случайных встречах

Терпение – великая сила. Особенно, когда лопнет.

Из личного дневника одной ведьмы.

Аглая потерла нос растопыренной ладонью, как делала когда-то давно, еще в годы юные, когда еще не постигла всю сложную науку этикета и понятия не имела, что тереть нос ладонью – это дурно.

Или вот сморкаться.

Плеваться.

Жевать громко. Чавкать или брать еду руками. Ведьме не пристало… выходит, ведьме многое не пристало, кроме порядочности. Порядочность, она как-то по-за этикетом, что ли?

И… что ей делать?

Она вдруг осознала, что совершенно не представляет, как жить дальше.

Вернуться?

Куда?

В дом Мишанькин и… и Мишаньку туда же доставят? А он… он не обрадуется. Нет, если Аглая найдет способ вернуть ему прежнее обличье, то он Аглаю простит. Он добрый… но… но если не полуится? Она ведь не специально. Она и колдовать-то толком не умеет. У них чародейство шло общим курсом, а от изучения углубленного её отговорили.

К чему время тратить.

И теперь… теперь… что теперь ей делать? Мишаньку она не расколдует, тут и думать нечего. Отец его… он большой и грозный. И его-то Аглая еще тогда побаивалась, а теперь и вовсе не понятно, что он с нею сделает. Может, даже посохом зашибет и будет прав.

Она тихонько вздохнула.

А школа… ей говорили, что школа навсегда останется её, Аглаи, домом. Тем единственным, который у неё имелся. Но теперь выходит, что это тоже ложь?

Как разобраться?

А главное, что делать дальше?

– Простите, – раздалось рядом. – Извините, если я помешал…

Она его узнала.

Вот так взяла сразу и узнала, хотя сейчас-то маг ничем не напоминал себя прошлого.

– Доброго дня, – сказала Аглая, вспыхивая, потому как вдруг показалось, что он все-то слышал. Тот разговор, который и она-то слышать, мнится, не должна бы.

И теперь он точно знает, что её, Аглаю, как и других… обманули?

Купили?

Как это назвать правильно?

А маг стоял. Смотрел. И… и платье на нем простое, обыкновенное, такое больше приказчику подойдет, чем серьезному целителю. И парик оставил. Хотя парика еще весною из моды вышли, как Мишанька сказывал.

– Могу я чем-нибудь помочь?

– Не знаю, – честно ответила Аглая, которая от помощи отказываться не стала бы. Наверное, она все-таки совсем даже не княжна, потому как нет в ней и капли гордости. Но знать бы еще, чем ей помогать. – А вы…

– Барон был так добр, что позволил мне остаться. Скажем так, на прежних условиях, – он все еще был бледен и худ. И сила его, пусть ощущалась Аглаей, но как-то… слабо? Будто пылью припорошенная. – Благо, Лилечка чувствует себя много лучше.

– А вы?

– Я… жив. Наверное, это хорошо.

– Наверное? – Аглая перехватила корзинку с котятами, подумав, что эта корзинка по сути – единственное, что у неё осталось. И еще кошка, которая в корзинку не спешила запрыгивать, но просто держалась рядом, приглядывая и за корзинкой, и за самой Аглаей.

– Пока еще не понял. Позволите?

Он протянул руку, и Аглая как-то совершенно спокойно отдала ему эту вот корзинку, которая и вправду была тяжеловата.

– Сколько себя помню, всегда был при силе. А теперь… знаю, что люди и так живут, что некоторые про силу и не знают. А я вот… пытаюсь привыкнуть.

– Она осталась.

– Осталась, – согласился Дурбин. – Но меня больше не слушает. Надеюсь, это временно, в противном случае… все сложно.

И у него, стало быть.

– А… – мысль, пришедшая в голову Аглае, удивила и своею правильностью, и логичностью. – Вы случайно не знаете, где именно остановилась Анастасия?

– Знаю, – Дурбин улыбнулся.

И помолодел.

И… и он старше Мишаньки. Определенно. А еще совсем не так красив. И не князь, даже не станет князем, наверное. Впрочем, какое это имеет значение?

– Вы не могли бы…

– С удовольствием, – Дурбин поклонился и подал руку. Аглая же приняла прежде, чем подумала, что этот жест, если не недозволителен, то всяко неприличен.

Но приняла. И… и совесть промолчала.

Странная она, эта совесть.

Стася услышала смешок.

И обернулась.

Никого.

Точнее сидит в углу Антошка, что-то тихо выговаривает мосластому подростку-кошаку, который Антошку слушает превнимательно, будто и вправду что-то понимает. Прочий выводок умудрился разбрестись по покоям. Кажется, кто-то копошился под кроватью, кто-то забрался на лавку, устроившись меж выделанных шкур. Кто-то меланхолично пробовал на прочность стены.

И надо будет уезжать, потому как одно дело, когда коты собственный Стасин дом портят – а она-таки решила все же считать старую усадьбу собственным домом – и совсем другое, когда чужой.

…смешок.

И Бес, тихо дремавший на подоконнике, благо, тутошний отличался приличными размерами, способными не только кошачий вес выдержать, дернул ухом.

Чудится.

Точно чудится.

– А девушки где? – спросила она Антошку, потому как молчание становилось невыносимым. Вот ведь… еще недавно Стася готова была на все, чтобы остаться одной. И осталась. А теперь вот это одиночество невыносимо.

И холодно.

Лето на дворе. А ей холодно.

…тень мелькнула в ногах.

– Так… за сундуками пошли, – Антошка распрямился и миски собирать принялся. – И до лавки. А то ж стыдно сказать, ведьма, а нарядов нету…

Произнес он это с немалым упреком.

– …как завтра людям показаться?

– Как-нибудь, – проворчала Стася, присев на край кровати. И Бес, верно, чувствуя неспокойность её, оставил подоконник, забрался рядом, потерся, урча громко, с переливами.

– Неможно «как-нибудь». Что люди подумают?

– А какая разница, что они подумают? – возразила Стася из чистого упрямства. Ей хотелось скинуть все эти тряпки, которые вновь стали тяжелы, почти неподъемны, натянуть свои джинсы да блузку и…

Антошка нахмурился паче прежнего.

– Отдохнуть вам надобно, – сказал он. – И поесть.

– Я ела.

– Разве ж это еда? Там, перекус малый. Ести надобно нормально, а то ж ить, не пойми, в чем душа держится…

И ушел.

За едой.

– Странно это все, не думаешь? – спросила Стася Беса, который, если и думал, то мысли свои по кошачьему обыкновению предпочитал при себе оставить. – И место это… вот не нравится оно мне и все тут.

Пуховые одеяла заворочались, выпуская мелкого суетливого звереныша, который едва с кровати не грохнулся, но удержался, уцепился когтями.

И завопил тонко-тонко.

На вопль его ответили воплем же, громогласным, бьющим по нервам. И показалось, что где-то там, может, за стеной, может, над головой, заплакал ребенок.

– Тише, – попросила Стася, не особо надеясь, что будет услышана. – А то ведь выгонят.

Бес молча выгнул спину и когти выпустил.

Да уж… попробуй такого выгони.

А плач… плач стих. И кошачий, и тот, другой, который Стася то ли слышала, то ли нет.

…сундуки принесли вместе с пирогами. То есть сперва вошел Антошка, на вытянутых руках неся тяжеленный поднос, уставленный мисками и мисочками, лаковыми да расписными, вырезанными в виде уточек, лебедей и одного нескладного медведя, случайно, верно, оказавшегося в утином царстве. А уж за Антошкой и сундуки внесли.

– Батюшка послал, – хором сказали Маланья с Баською, ревниво друг на дружку глянувши. И хором же добавили. – А то ж неможно-то в одном платье людям казаться…

– Не поймут, – сказала Стася, которую вдруг от запаха еды замутило.

И муть эта подкатила к горлу комом, встала, не позволяя ни сглотнуть, ни продохнуть.

Да что ж это такое?

Будь у Стаси кто, подумала бы на беременность, но… в непорочное зачатие она не верила.

– Вот-вот, – Баська указала холопам, которые оные сундуки тащили, на угол. – Надобно примерить… мы кое-что перешили…

– …еще в поместье…

– …и девкам сказали поправить…

– …но мерить все одно надобно… рубахи сподние, есть из тонкого полотна…

– …нурманского…

– …свейского…

– …шерстяные, но то на холод…

– …шелковые…

В Стасиной руке сам собою оказался пирожок, а в другой – утица, которую Стася держала отчего-то за шею. В утице плескалась наваристая уха, и сытный запах её отогнал дурноту.

– Летники…

– …кумачовый…

– …из атласу да с прошвою…

Уху Стася выпила, пирогом к великому Антошкиному удовольствию закусила. И не удивилась даже, когда следом за первым, съеденным, другой появился.

– Сладенький, – сказал Антошка, утицу отбирая, чтобы сунуть новую. – Со сбитеньком самое оно…

Комната же полнилась нарядами, которые вылетали из сундуков, чтобы развернуться в воздухе да найти себе местечко на лавках ли, на той самой кровати, где Стася сидела, на полу, на подоконнике…

Стася послушно откусила пирога.

От обилия цветов и тканей в глазах рябило. А ведь ей говорили, что шить будут, но… не в таких же количествах-то!

– Жалко, шубку добрую просто так не справить, а моя велика будет.

– И моя, – Маланья погладила переливающийся подол синего сарафана, расшитого лентами и крупными бусинами.

– Но ничего, батюшка расстарается. Особливо, если тепериче вы княжна, то шубка нужна знатная.

– Летом? – Стася осторожно пощупала подол ближайшей рубашки, ибо не проявить вовсе интереса к этому богатству показалось ей… неправильным. И кивнула важно, одобрение выражая.

– А сколько там того лета, – отмахнулась Баська. – Икнуть не успеете, как похолодает, да и… где это видано, чтоб цельная княгиня да без шубки гуляла.

– Летом?!

– А хоть бы и летом! Шубку ж для важности носят, а не чтоб сугреться, – Баська тряхнула ближайшее платье. – Вона, завтрего примерите.

Платье было красным, с непомерно длинными рукавами, которые свисали, кажется, едва ли не ниже подола. Стася и представлять себе не хотела, как в этом ходят.

– А сення рубашку споднюю…

– Опосля бани… Антошка…

– Затопили ужо, – сказал Антошка, протягивая очередной пирожок. И глянул этак, с молчаливою укоризной, перед которой устоять не вышло.

Да и пирожки были на диво вкусными.

Или это просто дорога так сказывается? Стася в прошлой жизни, если и путешествовала, то рейсовым автобусом, который, правда, качало ничуть не меньше ладьи. Но та качка как-то спокойно переносилась, а тут вот… то тошнит, то жор непонятный.

Но баня… баня – это неплохо.

Князь Гурцеев обошел спящую девицу с одной стороны.

С другой.

Приблизился.

Наклонился.

И послюнявивши палец, попытался оттереть крупную родинку на плече. Помнится, у Мишаньки аккурат такая же была. Родинка оттираться не пожелала. А девица нахмурилась, сделавшись донельзя похожей на княгиню Гурцееву, когда та изволила выказывать недовольство.

До того похожею, что последние сомнения исчезли.

А ведь были… пусть даже маг, Гурцеевым призванный, показал полное родство по крови и с ним, и с княгинюшкой, и с сыновьями, но вот…

…после Гурцеев, мага спровадивши, сам обряд провел. Но обряд обрядом, а чтобы вот так вот…

– И как оно получилось? – спросил он хмуро.

– Да вот… не поверите, случайно, – Верховная ведьма изобразила улыбку, за которой Гурцееву издевка почудилась.

Он присел на стул.

И задумался.

Думалось… тяжко. Да все не о том. Ему бы разгневаться. Стукнуть посохом. Потребовать, чтоб ведьмы, раз уж зачаровали, то и взад расчаровали. Пригрозить судом и немилостью царскою. Только… мнится, что, когда б могли, они б и расчаровали, до этого непотребства не доводя.

А раз не смогли, то гневайся тут или нет, грозись хоть царем, хоть всеми богами, но…

– Девочка была… несколько растеряна. Расстроена. А ваш… сын изволил её обзывать по-всякому. Вот и не сдержалась.

– Сама-то где?

Не то, чтобы Гурцеев собирался невестку стыдить. Ведьму стыдить – дело, напрочь смысла лишенное – но вот… и невестка ли она ему ныне?

Верховная ведьма руками развела и сказала:

– Вернется.

– Куда?

– Куда-нибудь да вернется. Или к вам. Или к нам. Куда ей еще деваться-то?

Правда, отчего-то прозвучало это без должной уверенности.

– И что теперь? – Гурцеев указал на девку, которая во сне губами причмокивала и пузыри пускала. – С этим вот…

Ведьма замялась.

Смутилась.

И велела чай нести. В гостиную, стало быть. И уже там, в окружении низеньких диванчиков, козеток да сундучков с крышками резными, аккуратных да нарядных, Гурцеев понял, что сделать-то ничего не сделают.

– Положение несколько… неоднозначное. Закон на стороне девочки… если подобная волшба состоялась, то, согласно Уложению и Праву, на то божья воля… – сказала Верховная ведьма, на Гурцеева не глядя.

Это-то Гурцеев и без нее знал.

…царь-батюшка развеселится, когда доложат. А ведь доложат. Слухи пойдут… всякие… один другого гаже. И княгинюшка его вовсе не обрадуется. Она-то все на девочку надеялась, было такое, но вот чтобы так вот… ей маленькую девочку охота было, чтоб тетешкать да наряжать. А вот это вот… чуялось, не позволит ни тетешкать, ни наряжать.

Ни… вообще.

– С… Мишанькой чего делать?

– Думаю… стоит оставить при школе, – заметила Верховная ведьма. – На некоторое время… мы постараемся помочь ему… ей… осознать себя.

– Угу.

– Справиться с силой.

– Силой?

– Ваша… гм… дочь… как бы это выразиться… немного ведьма.

– Немного?

– Самую малость…

Гурцеев обреченно кивнул головой, подумавши, что раз уж у него вовсе дочь образовалась, то ведьма она там или нет – дело десятое.

– …мужа подберем достойного…

Гурцеев чаем подавился.

Мужа? Как-то оно… в голове не укладывалось. От совсем не укладывалось. Нет, еще от деда он слыхивал, что в прежние времена ведьмы на многое способны были, и коль уж проклинали от души, то проклятья этого и проклятому хватало, и роду его, и потомкам до седьмого колена. Только одно дело слышать, а совсем другое…

– Оно, конечно, – Верховная ведьма платочек надушенный подала, – возникнут определенные сложности. Все-таки слухов избежать не получится, а… прошлое вашей… дочери… многих… смутит.

А то.

Тут Гурцеев всецело согласен был. Смутит. Еще как смутит. Он вовсе сомневался, что сыщется во всем Беловодье человек, который рискнет взять в жены… вот это вот, которое вроде и девица с виду, да только рождена-то мужиком была. И как знать, не вернется ли она в один распрекрасный день в мужика. Тоже ведь понимать надобно. Лег спать с бабой, а проснулся… и кто ты после этого будешь?

Вот то-то и оно.

– А…

– Сами понимаете, – ведьма потупилась, – что тот прежний брак… несколько… недействителен в нынешних обстоятельствах. Конечно, для очистки совести стоит оформить развод, сугубо, чтобы соблюсти формальную сторону. Но мне кажется, что государь-батюшка возражать не станет.

Не станет. Тут Гурцеев всецело уверен был. Это ж что получается? Баба с бабой в браке? И ладно, срам-то какой, так и смысла-то особо нету…

– Вот… поэтому главное – соблюсти формальности. Если вы готовы признать девочку…

– А есть варианты? – он спросил так, очистки совести ради.

– Всегда можно отказаться.

– Отказаться?! – подобная мысль и в голове-то не укладывалась.

– Вы не представляете, – тихо сказала Верховная ведьма, отставляя чашку с чаем, к которому она и не прикоснулась. – Как часто подобное происходит. Сейчас хотя бы не убивают. Те, которые победнее, даже радуются, потому как школа хорошо платит. А вот другие другие… хорошо, если просто вычеркивают из родовой книги. Всякое случается…

– До сих пор?

– Реже, – признала она. – Много реже. Но случается.

Гурцеев покачал головой.

Оно, конечно, можно было бы… сказать, что Мишанька сгинул в ведьмином лесу. Пал жертвою разбойников или там на границе, а девица эта к нему вовсе отношения не имеет. Или же… покаяться, мол, согрешил он, с кем не бывает, прижил байстрючку, которую от мира прятал… и поняли бы.

Приняли.

Подобное со многими бывает. Княгинюшка его… нет, ей неправду говорить неможно. А стало быть… и иным тоже, ибо не было такого, чтобы Гурцеевы людям лгали.

Не было.

И не будет.

– Разводом сам займусь, – произнес князь, подымаясь. – И с Мишанькой поговорю, чтоб не бузил. А девоньку, коль вернется, то скажите, что зла не держу. На нее так точно…

Глава 8
Про нечисть большую да малую

Порядочный человек – тот, кто делает гадости без удовольствия.

Частное мнение некоего господина Пафнутина, купца, привлеченного к суду за растрату и обман.

После бани Стася заснула. Как-то вот так заснула, что даже не помнила толком, как до кровати дошла и дошла ли сама. Главное, что сон был тяжел. Она то ли бежать пыталась, то ли вырваться из липкой паутины, в которую угодила. И там, во сне, ей было жарко, муторно. Она все ворочалась, силясь выбраться из вороха пуховых одеял – иначе как объяснить эту вот духоту и тяжесть – но все не получалось. Потом правда одеяло вонзило когти и Стася очнулась.

На груди лежал Бес.

Вытянулся во всю длину своего немалого – а стало оно еще больше – тела и знай, урчит, ворчит с переливами.

– Раздавишь, – просипела Стася, присаживаясь в постели. Бес нехотя сполз и ответил:

– Урр-м.

– Знаешь, сколько в тебе весу?

– Мру.

В хорошем коте много весу не бывает, это да. Стася с раздражением стянула мокрую рубашку. Простыла она, что ли? Или съела чего-нибудь не того? Но в животе не урчит, просто… дурно.

И воздуха мало.

Стася добралась до сундуков, на которых разложили платье. Натянув наспех первую попавшуюся из рубах, она тихонько толкнула дверь.

И едва не наступила на Антошку, который под этой дверью устроился. И ведь лег на полу, шкурой какой-то накрылся, сопит сосредоточенно, охранник. Стася переступила через него. И нисколько не удивилась, обнаруживши и Маланью с Бастиндой. Правда, те спали на лавках, да укрывались не шкурами, но одеялами.

– Тише, – сказала она Бесу, который шерсть вздыбил, раздулся, увеличившись едва ли не вдвое, и заворчал. Грозно так, упреждая.

Дернулся во сне Антошка.

Заговорила что-то торопливо Баська, а Маланья и вовсе села, уставившись на Стасю одуревшим взглядом.

– Спи, – велела Стася. – Я скоро вернусь.

Здесь было также душно, тяжко, и хотелось воздуха. Отчего-то казалось, что если она, Стася, немедля во дворе не окажется, то просто-напросто задохнется в этой духоте.

Маланья упала.

А Стася поспешила дальше. Уже потом, на улице, ей подумалось, что можно было бы просто окно открыть, но… откроет. Постоит немного и откроет.

Подышит.

Она ведь никому-то ничего плохого и не делает. Любуется вот. Небом и звездами. Луною скособоченной. Домом, который странно тих.

– А и вправду странно, – сказала Стася вслух. – Людей здесь много. И кому-нибудь точно не спалось бы… а тут раз и все… и даже собаки.

Стало слегка не по себе. И наверное, стоило бы вернуться. Быть может, растолкать Антошку да девиц, потому что вместе как-то веселее. А вместо этого Стася зачем-то спустилась с крыльца.

Двор был пуст.

Тих и пуст. И эта пустота манила сделать шаг. Стася и сделала. Один. А потом другой. И третий. В конце концов, она далеко не пойдет, но как-то вне дома и дышится легче, будто давит этот вот расписной терем всею своей тяжестью. И главное, не выглядел он больше ни нарядным, ни красивым. Наоборот, будто… будто тиной зарастал. По ощущениям.

Слева мелькнула тень.

И справа.

Испугаться Стася не успела, ибо тень превратилась в коня.

– Встань передо мною… – вспомнилось вдруг из далекого детства. Ей-то никогда это вот «как лист перед травою» понятно не было.

Конь встал.

Резко.

Он словно выкристаллизовался из темноты, и шерсть его серебрилась лунным светом.

– Это «ж-ж-ж» неспроста, – сказала себе Стася и на всякий случай ущипнула за руку. Себя. Вдруг она все еще спит, что было бы вполне логично, поскольку вне сна разгуливающие по двору кони – это весьма даже подозрительно.

Конь склонил голову на бок и тихонько заржал.

Смеется?

Щипок ныл. Пальцы руки подергивались. А конь не собирался исчезать. Он выглядел вполне себе настоящим. Красивым даже.

Изящная голова. Гнутая шея. Грива свисает шелковым покрывалом, к которому так и тянет прикоснуться. Чтобы совсем не утянуло, Стася руки за спину убрала.

– Ты чей? – поинтересовалась она и огляделась. Что-то вот подсказывало, что этакие прогулки не сказать, чтобы нормальны. И если есть конь гуляющий, то и человек таковой быть должен. Но во дворе было пусто. Конь же тряхнул головой и копытом ударил, повернулся глянцевым боком к Стасе, будто приглашая прокатиться.

– Спасибо, но воздержусь, – сказала она вежливо.

Конь заржал.

С обидой.

Мол, он же ж от чистого сердца…

– Я как-то… не очень, чтобы очень с лошадьми, – честно призналась Стася, тихонько пятясь к двери. – И ездить, положа руку на сердце, вообще не умею. Верхом.

Конь крутанулся на месте и повернулся другим боком.

Шею выгнул, наклонился изящно, как бы намекая, что он совсем даже не гордый, что потерпит, пока неумелая наездница на спину вскарабкается.

Стася головой покачало.

Вот как-то… не нравилось ей этакое внимание. Совершенно не нравилось. Она попробовала было отступить, благо терем виднелся неподалеку, но конь, словно почуяв неладное, заворчал. И ворчание это, лошадям несвойственное – какое-то такое, довольно хищное ворчание – заставило Стасю замереть.

Конь же поднялся.

Тряхнул гривой и уставился на Стасю. Глаза его были черны, и вновь эта чернота показалась Стасе совершенно неправильной. Вот… вот разве у нормальных лошадей бывает так, чтоб чернота полностью глаз заволакивала? А белок там? Радужка?

Конь оскалился.

И зубами клацнул. Острыми.

– Не балуй, – строго сказала Стася и ладонью шлепнула по морде, которая сунулась было к ней. Подумалось, что крылечко-то рядышком. Она к нему и пятилась, с коня глаз не спуская. Тот же следом шел. И уже на Стасю пялился недобро. Так они и шли, пока Стася до крылечка не добралась.

Не поднялась.

На нащупала дверь. Теперь всего-то и надо, что за ручку дернуть и… и дернула. Да только дверь не открылась.

Стася дернула посильнее, потому как серебряная скотина решительно поставила копыта на первую ступеньку крылечка. И заржала так, насмешливо: мол, куда тебе деваться-то?

Дверь…

Дверь не шелохнулась.

И даже когда Стася, плюнув на все, вцепилась в ручку обеими руками, потянула на себя, все равно дверь не шелохнулась. Будто приросла к проему.

– Да что за… – Стася добавила пару слов покрепче.

И ручку отпустила.

Развернулась.

– Как вы… да вы все… достали со своими выходками! – рявкнула она прямо в оскаленную конскую пасть. Зверь уже целиком на крылечко взгромоздился и теперь нависал над Стасей. И пахло от коня не конюшней, не хлебом и сеном, но отчего-то рыбой.

И этот запах раздражал несказанно.

– Покататься, стало быть? – Стася почувствовала, что внутри становится тепло. И тепло это напрочь туманило разум. – Покатаемся… так покатаемся…

Она вцепилась в длинную гриву да дернула изо всех сил. И демонический конь – а нормальной подобная скотина быть просто-напросто не могла – ошалело взвизгнул и попятился.

– Я тебе так покатаюсь… – Стася гриву не выпустила, а другой рукой вцепилась в конское холодное ухо и крутанула его, запоздало подумавши, что животинка-то покрупнее её будет, что вполне с нее станется Стасю опрокинуть.

Или затоптать.

И… одного удара копытом хватит, чтоб освободится.

Но ржание стало совсем уж жалобным.

– Выискался на мою голову… катальщик… стало быть, ты людей губишь? Стань, Сивка-бурка, передо мной, как лист перед травой! – рявкнула Стася, ухо не выпуская, и конь вздрогнул всем телом, а после замер, застыл даже, только глазом черным косил на Стасю. Кажется, и дышать-то боялся.

А сила, внутри находившаяся, выплеснулась.

И стихла.

– Понятно, что ничего не понятно, – немного постояв вот так, Стася все-таки ухо отпустило. А то тотчас к конской голове прижалось. Правда, это было единственное движение, которое позволила себе лошадь. – Бес…

– Мра, – сказал кот, который наблюдал за происходящим с крыши над крылечком. И Стася подумала, что будь она чуть умнее, тоже на эту крышу вздобралась бы и наблюдала. Но видно, с переходом в мир иной, ума у нее не прибавилось.

Кот, решив, что если и была опасность, то она всяко миновала, потянулся.

И спустился на землю.

Он обошел коня, не побоявшись сунуться к копытам, а затем вернулся к Стасе и с чувством глубокого удовлетворения произнес:

– Умрр…

– Знаешь, что? Мог бы и помочь, – Стася тоже коня обошла, раз уж он стоит смирно, пытаясь притвориться статуей. – Вот и что мне с ним делать?

Бес широко зевнул, явно демонстрируя, что вопрос этот – не самый важный.

Стася решилась-таки прикоснуться к серебристой шерсти, которая будто и не шерсть, а… чешуя? Мелкая такая. Или ей вновь мерещится. Или…

– Покажишь, – велела она. – Каков ты есть на самом деле.

Конь затряс головой, и грива его, взлетев, словно волна, волною и накрыла. И стекла почти до самых копыт водяными тонкими прядями, в которых преломлялся лунный свет.

Чешуя.

И вправду чешуя. Не мелкая, но крупная такая, вон, на хребте и вовсе панцирем, этакими шестигранниками, будто не конь, а осетр-переросток. На шее помельче, помягче. Морда… что-то конское в ней имеется.

Отдаленно.

Ноги… тонкие и гибкие, напрочь суставов лишенные.

– И что ж ты такое? – тихо поинтересовалась Стася. Без особой, правда, на ответ надежды. Но ей ответили:

– Водяной конь… редкая тварь. И опасная.

И Ежи, соскользнувши с крыши ловко, будто всю жизнь только тем и занимался, сказал:

– Не шевелись, а то раздерет…

Аглае не спалось.

Нет, в доме её приняли, пусть и с опаскою, с недовольством, о причинах которого ей оставалось лишь догадываться: то ли сама она не понравилась хозяйке, то ли сочли, что негоже мужней жене являться под руку с посторонним мужчиной, то ли еще что не так было, но недовольство Аглая ощутила буквально кожей.

– Спит ваша подруженька, – буркнула вдова, кривясь и морщась. – Как попарилась, так и сразу легла. Притомилась с дороги…

– Мне бы тоже… – начала было Аглая и осеклась, вспомнив, что платить-то за дом ей нечем. И за баню, стало быть, тоже. И… и все, что у неё имеется – платье дорожное да корзинка с кошкой и котятами, которые ей-то точно не принадлежат.

Ей их временно доверили.

И… зря?

– Баню, – решительно заявил Дурбин. – И комнаты. И пусть кто-нибудь поможет госпоже.

И золотой протянул.

Взял и…

И… и надо было его остановить. Сказать, что она, Аглая, вовсе не нуждается в этакой помощи. Что княжне Гурцеевой никак неможно позволять посторонним мужчинам платить за себя. Только… она не смогла.

Струсила.

Она, получается, знатная трусиха. Но… но она вернет! Поймет, как ей жить… не бывает бедных ведьм. Так им говорили в школе. Аглая верила. Всему верила. А теперь вот… вдруг тоже лгали? И…

– Это меньшее, что я могу для вас сделать, – тихо произнес Дурбин. – Пожалуйста, не отказывайтесь.

Она и не собиралась.

Она… слишком бестолковая, наверное.

– Это не я, – ответила Аглая. – Вас спасла не я.

– И вы тоже. Без вас я бы просто не дожил до спасения.

А хозяйка дома монету взяла и фыркнула этак… нехорошо. И вообще была она женщиной, на которую Аглая категорически смотреть не хотелось. Но она все-таки глянула, пытаясь понять, что же не так.

Все так.

Все…

Круглолица и дородна. Ступает неспешно, говорит громко. И все-то в доме суетятся, кланяются хозяйке, спеша угодить.

Но все-таки…

…комната ей досталась тесная и дальняя. И Дурбин, увидевши, нахмурился, а хозяйка лишь руками развела да произнесла раздраженно:

– Иных тут нет. Людно ныне. Вона, ваша ведьма все позабрала. И магик, который при ей, и купцы… понаехали тут.

Сказала и, развернувшись, удалилась, неспешно так, блюдя достоинство.

– Возможно, стоит поискать другой двор.

– Нет, – Аглая покачала головой. – Здесь тоже неплохо. К тому же…

На другой двор у нее денег не было, а вводить Дурбина в новые растраты было, право слово, неудобно.

– …мы здесь временно.

– Знаете… – Дурбин не спешил уходить, хотя должен был бы. Хотя бы для того, чтобы не ставить её, Аглаю, в двусмысленное положение. – Как-то барон обмолвился, что пытался найти ведьму, которая могла бы присмотреть за Лилечкой, но не нашел.

– Думаете…

– Я могу поинтересоваться.

– Я… буду очень благодарна.

Аглая сказала и вспыхнула. Гурцеевы не простят подобного умаления родовой чести. Где это видано, чтобы княжна у барона служила? Но… но тогда что ей делать?

Куда идти?

Проситься к Анастасии в приживалки? Это вовсе… глупо.

– Все настолько плохо? – очень тихо спросил Дурбин. И Аглая кивнула прежде, чем сумела себя остановить.

– Я… не могу вернуться домой, – она выдохнула, до того легко стало на душе после признания. – Пусть… и не нарочно, но… Мишанька ведь наследник. Был.

А стала наследница.

И этого Аглае не простят.

– А Эльжбета Витольдовна… она… не знаю, я не знаю, что думать. Совсем не знаю!

– Тогда не думайте, – ответил Дурбин и мягко улыбнулся. – Возможно, вам просто стоит немного отдохнуть. Вымыться…

…переодеться, правда, как выяснилось, что переодеваться ей не во что, поскольку багаж наверняка отправили в особняк Гурцеевых.

– …прилечь. И тогда утром, возможно, проблемы покажутся не столь уж неразрешимыми. Да и… знайте, что бы ни случилось, вы всегда можете рассчитывать на мою помощь, – Дурбин поклонился. – Но у барона я спрошу?

– Спросите.

И он ушел.

Не сразу.

Постоял. Вдвоем стояли. Смотрели друг на друга. И корзинку держали. А потом Дурбин корзинку отдал и очень тихо произнес:

– Один ко мне прибился. Я не крал. Честно. Он сам… еще тогда, когда… через окно. Это ведь недоразумение сущее! Я не собираюсь жениться на… не на той девушке. И не на второй тоже. Я ничего-то не сделал, чтобы их… чтобы они… глупо вышло.

– Глупо, – согласилась Аглая и на сердце почему-то потеплело. Или это просто солнце, в окошко пробившееся, нагрело спину?

– Вот… случайность и только. Я… думаю, они и сами понимают. Да и кому такой зять нужен? Без дара и… и ничего-то, получается, у меня теперь нет. Кроме кота. Да и тот, считай, краденый. Не знаю, как вообще вышло… он в меня вцепился. Я отцепить хотел, а он орать… я и подумал, что верну потом. Позже. Но как-то вот… он хороший. И… и если надо, то я отдам.

– Я спрошу.

– Спросите.

Он отступил первым. И Аглая с трудом сдержала вздох. А потом себя одернула: как ни крути, но она в браке состоит. Правда, получается, что теперь брак этот и не брак, а сплошное недоразумение. Но все-таки…

– Я завтра вернусь.

– Я буду ждать.

Прозвучало как-то… не так. А он опять улыбнулся. Провел ладонью по волосам и признался:

– Я парик потерял.

– Вам и не нужен.

– Думаете?

– Они давно уже из моды вышли. И… и остальное тоже. В столице мода меняется быстро.

– Я и забыл уже. Оказывается.

Он стоял в коридоре, не сводя с Аглаи взгляда, а она смотрела на него. И совсем не так, неправильно, не как должна глядеть княжна на постороннего человека. А потом Дурбина все-таки ушел, и Аглая осталась одна.

Нет, в баню её проводили. И рубаху чистую подали, пусть и жесткую, простого полотна, но Аглая и на такую согласна была. Вспомнилось, что дома, давно, в детстве еще, она вовсе за старшими рубахи донашивала. И были они чиненые-перечиненные, и порой вовсе серые, даже после стирки казавшиеся грязными. А эта…

Платье почистят.

И… и все-то у неё наладится.

– Наладится, – сказала Аглая кошке, которая из корзинки и не выбиралась, но в ней раздулась, распушилась, занявши почти все место. На Аглаю кошка глядела устало, с упреком, мол, все-то ты глупостями маешься.