Читать книгу "Луша"

Глава 6
«Под ноль»

Лушкину идею завить волосы и подхватить их лентой, чтобы стать похожей на Алису, одобрил Чеширский Кот. Он получился у Лушки совершенно как живой и всегда внимательно слушал со стенки гардероба, когда она с ним разговаривала или советовалась. С этого все ее неприятности и начались. Конечно, никакого вызова коллективу, как потом матери станут говорить учителя, в Лушкиных действиях не было.

Так вот, тем утром, когда родители ушли на работу, Луша намазала волосы яичным желтком (так когда-то давно делала мама), потом вымыла голову, нагрев в кастрюле воду, и аккуратно накрутила свои крысиные хвосты на бигуди с растянутыми резинками, похожие на дуршлаг. Потом сушила волосы над газовой плитой, балансируя на табуретке. Да, это было нелегко и заняло много времени, но результат превзошел все ее ожидания. Объемные, блестящие, легкие волны она перехватила атласной ленточкой от конфетной коробки – и пыльное зеркало в коридоре подслеповато отразило самую настоящую Алису!

Учились они во вторую смену, но она, совсем забыв о времени, все равно опоздала минут на двадцать.

Луша вошла в кабинет литературы.

Класс коллективно выдохнул. Сурковские глазки увеличились до нормального размера. Куриная Жопа замерла с мелом, не коснувшись доски, а когда ожила, понеслась к директору…

Наказание Лушки за вопиющее нарушение школьной формы происходило так. Куриная Жопа позвонила прямо начальнице Татьяниной столовой посреди рабочего дня, и та заорала в клубящиеся пары кухни из распахнутой двери подсобки-кабинета:

– Таньк, тебя в школу вызывают, да не задерживайся. Утреннюю раздачу на завтра готовить некому.

– Зачем вызывают-то? Что случилось?! – с расширенными глазами спросила Татьяна и, отведя руки за спину, уже нервно дергала тесемки синего фартука, которые никак не развязывались.

– Не сказали. Давай, живо! Одна нога здесь, другая – там. И сразу обратно. И так прогулов у тебя накопилось. Смотри у меня, вылетишь как пробка со строгачом дисциплинарным.

Татьяна, так и не сумев развязать фартук, набросила свое «семисезонное» в катышках старенькое пальто прямо на кухонную спецодежду и понеслась в школу под тучами, угрожающими дождем.

Лушка уже давно стояла посреди кабинета, потупившись.

Уже без ленты в волосах. От волнения мать даже не заметила Лушкино преображение, но, увидев дочь живой и невредимой, немного успокоилась. Она тяжело дышала от бега, и руки у нее ходуном ходили, поэтому сцепила их на животе, аж костяшки побелели. Получилось умоляюще. Сесть ей не предложили.

– Что натворила? Говори.

Лушка хорошо видела немигающие взгляды директрисы и Куриной Жопы, брезгливо наблюдавших, как мать старалась унять дрожь своих красных обветренных рук.

Проклятым алкоголикам надо запретить рожать. Только новая химичка Ольга Кирилловна улыбнулась Лушке ободряюще и даже подмигнула: не бойся, – когда никто не видел.

Было около четырех, солнце в высоких окнах директорского кабинета скрылось за наползающие тучи, словно возвещая грядущие космические метаморфозы Лушкиной судьбы.

– …сегодня завитые волосы в одиннадцать лет, а завтра что?

– …рисовала под партой на уроке литературы.

– …помада, выпивка, сигареты, мальчики – по наклонной плоскости?

– …индивидуалистка, не считается с товарищами по классу.

– …не участвовала в оформлении зала к неделе знаний.

– …опоздала на политинформацию.

– …рисовала под партой на уроке математики.

– …и это поведение советской пионерки?

Снова в трудную минуту Лушка стала Алисой, и в голове зазвучало: «Они думают хором, совсем как насекомые в поезде».

Учительские голоса и впрямь стали какими-то тоненькими и смешными. И Лушка совершила ужасную ошибку – она улыбнулась.

Что тут началось!

– Вы посмотрите, она смеется, ей смешно!

– Смеется в лицо педколлективу.

И наконец, самое страшное, от чего мать вздрогнула и уставилась на Лушку уже каким-то невидящим взглядом:

– Возможно, совету дружины следует пересмотреть членство Речной в пионерской организации…

– В ленинской пионерской организации!

И вот тогда губы у матери совершенно слились с сероватой бледностью лица, и она впала в ступор, от которого Лушка уже сейчас, на улице, пыталась ее пробудить, но никак не могла.

В молчании они с матерью вышли из школы через железные ворота школы. Лушка плелась, низко опустив голову, и была готова к любым подзатыльникам.

– Мам, ну прости. Я каждый день посуду мыть буду. Честное слово.

Оттого что мать шла рядом, встревоженно дыша, не говоря ни слова, Лушка поняла, что дело плохо.

По улице Ленина под желтыми липами спешили прохожие. На тротуаре стояла длинная очередь за виноградом, который продавали из ящиков. Над виноградом летали осы, люди в очереди от них отмахивались и ругались. Луша думала, что вот никому из людей вокруг нет дела до того, какой печальный сегодня день. Вот, например, стоит в очереди носатенькая беременная девушка, она полностью поглощена книгой, обернутой в газету. Какой-то дядька в плаще-болонья несет на почту фанерный посылочный ящик с расплывшимися фиолетовыми буквами адреса и не знает, как тяжело Лушке. Ковыляет хромая старуха в мальчишеском пальто и заячьей ушанке. Едут два набитых битком автобуса и один совершенно пустой. Стайка алкашей-баклажанов курят у черного входа в продуктовый магазин и хохочут хриплым заразительным смехом. И никому нет дела до Лушкиной беды.

– Ну что ты молчишь? Ну я же сказала, что больше не буду. Ну не молчи.

Мамка шагала как лунатик.

Конечно, срочный вызов в школу из-за Лушкиного поведения был сейчас для матери совершенно лишним в ее и без того расхристанном состоянии.

Еще в августе, вернувшись из пионерского лагеря и открыв дверь своим ключом, Лушка поняла, что все плохо. Мамка спала на незастеленном диване-кровати. Во время рабочего дня. В одежде. В сухой раковине – посуда с присохшей едой. Мусор не выносился неделю, наверное, но водкой в доме не пахло. Мать открыла глаза, увидела Лушку, закрыла их опять, потом опять открыла с недоумением и спросила, что она здесь делает и почему ее отпустили из лагеря раньше времени. Лушка ответила, что сегодня двадцать шестое, лагерь закрылся. Следующий вопрос не оставил у Лушки сомнений в самом худшем:

– Августа?

Лушка давно привыкла в такие времена быть для матери медсестрой. Она представляла себя в полевом госпитале во время войны, хотя медсестрам во время войны было, конечно, намного труднее и опаснее. Лушке-то приходилось всего лишь укладывать мать на диван, убирать рвоту, поить ее, поддерживая голову, обтирать лицо мокрым полотенцем с уксусом, мыть ей волосы над ванной, прикрикивая, как на маленькую. Отец, как всегда, старался как можно меньше бывать дома.

Понять, с кем говорит мать и о чем, из ее сбивчивых, лихорадочных бормотаний можно было немного. Один раз Лушке послышалось, что прозвучало название цветка – «мальва». Тем не менее безымянные, невидимые собеседники матери казались реальными, будто в квартире появились новые, невидимые жильцы. Луша стала побаиваться ходить ночью в туалет и поэтому постаралась их представить и нарисовать, чтобы было не страшно, как тогда, со светящимся морем, но на этот раз не помогало. Как раз наоборот, увидеть их в своей голове и изобразить на бумаге, значило сделать еще более настоящими, а этого ей совсем не хотелось. Потом, через неделю примерно, на работу мамка вернулась и в запой не ушла, но все равно, когда думала, что ее никто не слышит, продолжала разговаривать с «жильцами».

Лушка шла сейчас по улице Ленина рядом с матерью и досадовала на себя. Ну зачем ей пришло в голову делать волосы похожими на Алисины! Но кто же мог подумать, что в школе так взбесятся.

– Мам, ну хочешь, я глазунью зажарю, с луком, как в прошлый раз, помнишь? – безуспешно подлизывалась она, забегая вперед и заглядывая матери в лицо.

Вдруг Татьяна резко остановилась. Лушка вздрогнула, когда горячая, шершавая рука сильно и лихорадочно сжала Лушкино запястье, словно останавливая от последнего шага в бездну.

– Стой! Она здесь. Не поворачивайся! – услышала Луша панический шепот матери. Глаза у нее стали круглыми от ужаса. – Может, она нас и не заметила? Луша, мы сейчас тихо, боком-боком завернем вон за тот угол… Да не оборачивайся ты! И со всех ног! Она трехногая, не успеет!

Лушка ничего не успела понять, но ужас, перекосивший лицо матери, ослушаться не позволил. Испуг передался и ей.

Они завернули за угол и понеслись по тропке между домами, точно как убегающие от хищника антилопы гну из передачи «В мире животных».

Мать втолкнула Лушку в квартиру, захлопнула дверь, уперлась в нее спиной, тяжело дыша, словно за дверью уже стоял кто-то, кто мог ее высадить.

Она двигалась проворно для своего тяжелого сильного тела. Движения были лихорадочные, но точные. Замкнула дверь на цепочку, забаррикадировала ее обувным ящиком.

– Успели! Она не может быстро! Теперь ты меня слушайся, Лушенька. Так надо.

Не дав ей даже снять с себя драповое серое пальтишко, мать втащила дочку в кухню и засунула ее голову под кран, одновременно намыливая серым обмылком. Лушка вырывалась, мыло щипало ей глаза, вода попала в нос, и из носа – противно – в горло. Она выплевывала воду и ревела белугой:

– Мам, вода же холодная, пусти-и – и!

Мать, прерывисто дыша, продолжала намыливать ей голову, шепча, будто кто-то мог услышать:

– Ты не бойся, Лушенька, родная моя. Если будешь слушаться, все будет хорошо. Ты только не бойся, я знаю, что делать. Если «под ноль», то простят, и мы не враги. Не враги. А как все. Ты только не бойся. Я все правильно делаю. Надо сначала намочить, намылить…

– Мам, ты что, мам? Мам, ой, вода же холодная! Я же заболею, школу пропущу-у-у!

Драповый воротник намок и тяжело лег на шею. Резкими, лихорадочными бросками Татьяна накидала с кухонного подоконника газет на зеленый, пузырящийся линолеум кухни. Посреди шмякнула табуретку.

– Садись. Скорей. Времени мало. Так надо. Ты поверь. Не шевелись. Надо успеть… И они увидят: мы не враги. Мы как все.

Голос у нее дрожал. Лушка повиновалась, чтобы успокоить мать, но уже все сильнее ощущала какую-то непонятную, невидимую, очень убедительную опасность. Оцепенело она опустилась на табурет.

Мать метнулась в коридор и шла оттуда с отцовской опасной бритвой в подрагивающей руке. Открытая бритва сверкнула стальным глазом в желтом оконном свете.

– Мам, ты что? Ты что это, мам? Я ж никогда больше, никогда…

Лушка попыталась сползти с табуретки, не сводя округлившихся глаз с отцовской бритвы.

– Сидеть! – страшно, не своим голосом крикнула мать.

Лушка втянула голову в тоненькие свои одиннадцатилетние ключицы, вцепившись побелевшими костяшками пальцев в табуретку. Холодное лезвие проехалось ото лба к затылку. Лушка изо всех сил старалась унять дрожь и даже не дышала: только бы не порезала, только бы не порезала… Ее рыжие, мокрые «крысиные хвосты», некоторые сохраняли еще завитки, как чужие, опадали на линолеум, на размокшие лоскутья газеты. Оглушительные скребки ледяного железа казались бесконечными.

Сквозь колотушку зубов и сдерживаемые всхлипы выдавила:

– Мамуленька, я не бу-ду больше. Не на-до, мамуленька! Ну дай хоть пальто сни-му-у-у… Мокро же.

Она подумала, что пока снимает пальто, сможет ринуться в темную прихожую, успеть сбросить цепочку, оттянуть задвижку, отодвинуть обувной ящик… Нет, не успеть.

Мамка окончательно помешалась.

Глупая желтая береза, вымахавшая до самой крыши, закрывала окно кухни стеной листьев: кричи не кричи. Да и на работе все.

– Лушенька, так надо, так надо. Ты не шевелись, не шевелись только. Надо налысо, «под ноль». Тогда ты не враг. И ни в чем не виновата. Я виновата, а ты – нет. И тебя не заберут.

Вдруг мать вскрикнула, дернулась и прошептала кому-то в темную прихожую совсем другим голосом, безнадежным и умоляющим:

– Не забирайте! Я все сделаю. Все, как надо.

Помертвевшая Лушка услышала, как за спиной открылась дверь холодильника, пахнуло холодом, запахом лука и мяса. В коридор что-то полетело и жабой шмякнулось на линолеум… Котлета.

– На, поешь. И уходи, оста-а-вьте вы нас! Не могу я. Всю жизнь, всю жизнь!..

– Мамка, родненькая, с кем это ты? Никого же нет. Тебе плохо, да? Ты отпусти меня, мам… – шевелились побелевшие Лушкины губы.

Обритая голова уже пугала ее меньше, чем то, что происходило сейчас с матерью. Вырваться. Бежать. Найти отца? Да чем он поможет? Да и как она людям покажется такая, обритая?

– Мамочка, ты успокойся, ты выпей, а? Хочешь… хочешь, я за водкой сбегаю? Мне Лариска Толстая продаст…

Татьяна не слышала, она шептала в темный коридор кому-то неумолимому:

– «Под ноль». Так ей и скажи: все списалось. Не забирайте.

Лушкина голова была уже обрита полностью, и вот тогда Лушка все-таки дернулась. Край уха защипало. Порезала…

Мать замерла и уставилась на лезвие с пятнышком Лушкиной крови, словно пытаясь понять, что это такое и откуда взялось. Потом, видимо, поняла.

Бритва, зазвенев, упала на пол. Татьяна осела у холодильника на пол за Лушкиной спиной.

Бессильная и бесформенная, раскинув безвольно толстые ноги в спустившихся чулках, она сидела, как огромная тряпичная кукла. Закрыв лицо синеватыми руками, как будто плакала. Но не плакала, а пряталась в ладони от чьего-то взгляда. Кто-то смотрел на нее из коридора.

Падение бритвы Лушка услышала, но не сразу отважилась повернуть назад втянутую в плечи шею. А повернув, поняла, что путь свободен.

Табуретка с грохотом опрокинулась, и Лушка, бритая «под ноль», не обращая внимания на прилипшие к ногам мокрые газеты и волосы, бросилась в полутьму коридора, дернула замок и уже летела вниз и прочь по вонючей бетонной лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, к спасительной двери подъезда!

Луша бежала, бежала по улице и все не могла остановиться, хотя и знала, что никакой погони за ней нет. Она остановилась только раз, у перекрестка, чтобы надеть шапку, найденную в кармане, вязаную, черную, с золотыми пчелками. В другом кармане очень кстати оказалась пятерка, выданная отцом на школьные обеды, которую она не успела внести.

Наконец, поняла, что почему-то бежит она к Мосту. Останавливалась, переводила дыхание и припускала снова. Бег странно успокаивал и помогал не думать о том, что с ней произошло.

Она была уже довольно далеко от дома и улиц вокруг больше не узнавала. Сюда ее еще не заносило. Распухшее от слез лицо отразила витрина какого-то последнего перед Мостом магазина, кажется мебельного.

– Ты чего плачешь, обидел кто?

Обернулась. Позади стояла круглая женщина, лет сорока, в розовом мохеровом берете и с яркой помадой под цвет. В ее авоське, как пойманные, переплелись лиловыми телами цыплята. Они тянули из сетки свои жалкие когтистые лапы, словно прося о помощи.

– Никто меня не обижал, – буркнула Луша и, не оглядываясь, уперевшись лбом во встречный ветер, быстро зашагала к Мосту.

Мост, соединяя Новый берег со Старым, тянулся на целый километр, а может, и больше. Его Лушка пересекала только раз, еще в первом классе, когда они ездили к морю: на той стороне реки находился железнодорожный вокзал.

Реку когда-то перегородили плотиной, и здесь, в черте города, она разбухла в гигантский резервуар, как анаконда, проглотившая теленка, – Лушка видела такой жутковатый рисунок в книге «Мир животных».

Рукотворное море плескалось без имени, его называли просто Водохранилище, как и Мост, не имел названия – просто Мост.

Родители тоже никогда не ездили на другой берег. Все, что им было нужно: завод, столовка, рынки, магазины всякие, аптеки, – находились на Новом берегу, и пересекать Мост не было никакой необходимости.

Старый берег вздымался в конце моста мягкими холмами в буйстве осенних садов. Хаотично разбросанные крыши приземистых домов-избушек издали казались маленькими лодками в густых кронах, желтых, красных и еще зеленых. Улицы там змеились, подползая к реке.

Позади Луша оставляла Новый берег, где до самого горизонта тянулись ряды многоквартирных жилых корпусов светло-серого цвета, разделенных асфальтовыми прямоугольниками и линейками дорог. Деревьев здесь почти не было, только чахлые саженцы топольков, у которых пока не хватало сил, чтобы покрыть пухом пыльные улицы. Мост был дорогой из геометрии в хаос.

От пережитого Лушка даже разозлиться на мать не могла. Как только начинала злиться, возвращался ужас, пахнувший мылом, мясом и луком, как та внезапно шмякнувшаяся на линолеум пустого коридора котлета… Кстати, от котлеты она бы сейчас не отказалась.

В матери опять проклюнулся кто-то чужой. Лушка боялась и ненавидела этого «чужого». Не мамка, а он был ее давним врагом. Ужасно то, что он забирал все больше и больше власти над бедной мамкой, и поделать ничего было нельзя.

Папка вот кричал: «Допьешься, Танюха, будешь зеленых чертей ловить!», но он ничего не понимает про «чужого». Должно же в советской медицине лекарство какое-нибудь быть, чтобы мамке помочь от него избавиться. Надо было давно им с папкой вызвать врача, чтобы мамке прописали это лекарство. А вот теперь, что теперъ делать?

А лысая она домой ни ногой. И от школы, и от двора подальше! Совсем затравят. Так куда же теперь? Боль в боку улеглась, и Лушка продолжила свое, уже задумчивое, движение по Мосту в сторону Старого города. Что же делать? Что же делать?

Ох, как же ухо порезанное щиплет! Интересно, как быстро у человека одиннадцати лет отрастают волосы? Погода портилась.

И Лушку осенило.

Она должна найти вокзал! Вот где можно затеряться в толпе и провести сколько хочешь времени. Поезда уходят днем и ночью, люди в зале ожидания постоянно меняются, никто ее не заметит и ни о чем спрашивать не будет. Есть лавки, можно поспать. Там все спят на лавках. Можно сесть рядом с чьими-нибудь чемоданами, притвориться, что родители отошли в справочную или в камеру хранения, а она как будто их ждет. На вокзале – туалет, киоски с едой: лимонад «Буратино», песочные печенья на развес со смешным названием «курабье», пахучие беляши, вкусные, в вощеной бумаге, их доставали толстые руки продавщицы из какого-то горячего железного ящика, это она тоже вспомнила и почувствовала, как голодна: в последний раз ведь ела перед школой только, яичницу с хлебом.

Беляши стоят десять копеек, кажется. Если по одному на обед и на ужин, то пятерки должно хватить надолго. Главное домой не возвращаться, пока волосы не отрастут хоть немного. А там будет видно.

Днем, конечно, на вокзале делать нечего: могут спросить, почему не в школе, то да се, но днем, наверняка, на Старом берегу достаточно мест, чтобы побродить, не привлекая к себе внимания. От дождя можно на остановках прятаться, в подъездах или в телефонных будках. Вот бы еще блокнот раздобыть и карандаш для рисунков! Жалко книжка про Алису осталась в спальне, под кроватью. Ну ничего, она ее и так наизусть помнит. И даже помнит, какими словами каждая страница начинается и какими заканчивается. И какие слова вокруг рисунков.

План был всем хорош, кроме одного: Лушка понятия не имела, как добраться до вокзала и как далеко он вообще.

Гневное небо опускалось все ниже. По водохранилищу, вдруг возомнившему себя морем, побежали небольшие штормовые барашки. А Лушка шла и шла в своей шапке с пчелками среди темнеющих воды и небес. Ветер взвился с реки, ударил по щеке и дохнул в лицо близким дождем. Надо было спешить. И она опять побежала.

На середине Моста у Лушки опять закололо в боку. Она остановилась и оперлась локтями о чугунные перила, стараясь не касаться пятен птичьего помета. Подставила ветру заплаканные глаза. Вода билась об опоры. Мимо неслись машины.

Ни домой, ни в школу – ни за что, пока такая. Навсегда прозовут Лысая или Вшивая. Еще подумают, мамка вшей ей выводила.

Сначала Луша шла вверх по хорошо освещенной улице с трамвайными путями, полагая, что она приведет ее к вокзалу, но улица ползла и ползла на пологий холм бесконечно. Стемнело. Под дождем Лушка совершенно вымокла.

Мир за Мостом оказался совсем другого цвета, контуров и ритма. Здешние деревянные дома очень отличались от того, к чему Луша привыкла. Нижние этажи с глубокими окнами были оштукатурены и побелены, а верхние этажи из темных кругляшей придавали домам Старого берега вид избушек. Верхние окна обрамлялись, как картины, деревянной резьбой. Это было красиво, но странно. Лушка ведь только раз бывала за Мостом, в детстве, по пути на вокзал, откуда уходили поезда к морю.

Наконец идти по бесконечной улице под дождем стало невмоготу. Луша остановила молодую женщину и спросила, ведет ли эта дорога к вокзалу. Женщина ответила, что есть и короткий путь, и стала охотно объяснять, указывая рукой с новеньким золотым кольцом, на узкий переулок, уводящий налево: «Поверни во-он туда, в Буденновский переулок, и иди до зеленой колонки, потом направо, это будет улица Саккоиванцетти. Там увидишь аптечный киоск, от него налево – на улицу Пальмиротольятти, она и выведет прямо к вокзалу».

Лушка поняла только, что короткая дорога есть. Обрадовалась, сказала спасибо и вбежала в указанный переулок, полагая, что дальше дорогу будет спрашивать у прохожих. Ведь должны же быть прохожие.

До улицы какого-то немного неприличного Саккоиванцетти она дошла без посторонней помощи, да и некого было спрашивать – все сидели по домам. Вдруг асфальт кончился, и ноги заскользили по мокрым булыжникам.

За тюлевыми занавесками низеньких избушек светились телевизоры и люстры. Другие дома, видимо, стояли в глубине садов, отделенные от улицы высоченными глухими заборами. За заборами разрывались от лая невидимые собаки. Ругались мужские голоса, молодой и старый.

Дождь немного утих.

Лушка почувствовала, как голодна, когда увидела в уличном фонаре ветку больших белых яблок, свесившуюся с глухого забора. Она подпрыгнула и сорвала самое большое яблоко, за что спружинившая ветка обдала ее холодным душем. В то же самое время калитка резко отворилась, словно за ней кто-то ждал, и оттуда понесся визгливый ор:

– Ах ты, воровка! Повадились, сволочи! Вот я тебя!

Закричала тетка и за ней погналась.

– А ну стой, я тебя узнала, ты Донцовых выродок.

Зажав яблоко, Лушка бросилась бежать и нырнула в спасительную темноту боковой улочки, чтобы сбить тетку со следа. Та все гналась.

– Ну, погоди у меня!

Лушка юркнула в дыру в заборе и вывалилась на другую булыжную улицу и побежала по ней вниз. Когда она остановилась отдышаться, уверенная, что тетка отстала, то уже понятия не имела, где находится.

Темнота перестала быть спасительной. Она обступила ее со всех сторон молча и угрожающе. Ни единого окна на всей улице не светилось. Звуки стихли, даже собачий лай стал далеким и непонятно, откуда несся. Стерлась граница между улицей и садами. Деревья и кусты росли везде.

Когда из-за обтрепанных краев туч удалось выглянуть полной луне, Лушка рассмотрела обрушившиеся заборы, провалившиеся крыши, пустые глазницы окон. Из одной крыши, совсем рядом, росло рукастое дерево.

Спасением казался одинокий уличный фонарь, полсотни метров вниз по улице. Под ним из колонки набирал воду какой-то человек! Лушка, с яблоком в кармане, постоянно поскальзываясь на мокрых булыжниках, ринулась к колонке.

Человек у колонки оказался лысым, худым стариком в темном ватнике, кальсонах и галошах. Он не повернулся в ее сторону, что сделал бы, наверное, всякий. Если он ее и заметил, то обратил не более внимания, чем на какую-нибудь кошку. Вода мощно ударяла в эмалированное ведро, подвешенное на носу колонки, и старик, стоя к Лушке в профиль в единственном круге света среди штрихов начавшегося дождя, не отрываясь смотрел на то, как наполнялось ведро.

Старик ей не понравился, чувствовалось в нем что-то странное, но выбора у нее не было.

– Дедушка, вы не знаете, как мне отсюда пройти к вокзалу? – спросила она, стоя на безопасном, как ей казалось, расстоянии, и прибавила на всякий случай: – Меня там папка ждет, он у меня в милиции работает. Главным милиционером.

Старик, наконец, повернул к ней лицо.

– Мне на вокзал надо, меня папка ждет, искать, наверное, уже пошел…

Старик открыл рот и замычал, как глухонемые, потом, бросив кран, резким движением согнул руку в локте в неприличном жесте.

Лушка бросилась прочь. Ее хлестали мокрые ветки, жгла крапива, но она продиралась через все это, ни на секунду не останавливаясь, – прочь от страшного старика! Выкатившаяся луна осветила бесчисленные кривые стволы и кроны, усыпанные белыми плодами. В отдалении виднелась светлая стена какого-то строения. Она двинулась туда, подумав, что… Нога, неловко подвернувшись, провалилась в яму. От пятки до макушки Лушу пронзила такая боль, что она завопила, уже не думая, услышит страшный старик или нет…

Луша не знала, что попала в зону затопления (по документам она проходила как З.З.). Отсюда выселили людей много лет назад, когда строили водохранилище, потому что улицы собирались затопить, да не рассчитали. Под водой оказалась только нижняя часть зоны затопления. Оставшиеся развалины с заброшенными садами отгородили и забыли.

Улицы там вели к реке и продолжались под водой…