Читать книгу "Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории"

Колониальные и имперские войны обычно не считаются геноцидными. Как только регионы «умиротворены», то есть вооруженное сопротивление сломлено, оккупанты переходят к управлению. Такой довольно благодушный взгляд на подобные конфликты исключает вопрос о геноциде, приравнивая его к Холокосту европейского еврейства: там, где нет лагерей смерти, нельзя утверждать, что геноцид имел место. Оставляя в стороне вопрос о том, разворачивался ли Холокост с той часовой точностью, которая закрепилась в массовом сознании, и можно ли его понять отдельно от нацистского имперского и колониального проекта в Европе, колониальное завоевание и война обладают рядом потенциально геноцидных измерений. Во-первых, целью колонизатора была не только военная победа, но и аннексия территории и господство над чужим народом. Цели войны не были ограниченными, как это обычно происходило во внутриевропейских войнах, они были абсолютными. «Колониальные завоеватели пришли, чтобы остаться». Во-вторых, колонизатор часто оказывался вынужден вести войну против всего населения, поскольку трудно было отличить гражданских лиц от комбатантов, особенно когда возникало сопротивление партизанского типа. Часто плоские политические структуры коренных народов означали, что колонизатор не мог легко определить лидеров и «обезглавить» местную власть[138]138
  H. L. Wesseling, «Colonial Wars: An Introduction» в книге Imperialism and War: Essays on Colonial Wars in Asia and Africa, ed. J.A. de Moor and H.L. Wesseling (Leiden, 1988), 3; Peter Paret, «Colonial Experience and European Military Reform at the End of the Eighteenth Century», в книге Warfare and Empires, ed. Douglas M. Peters (Aldershot, UK, 1997), 357–70.


[Закрыть]. Колониальная война могла означать тотальную войну в местных масштабах.

В основном имперские войска одерживали верх над численно превосходящими противниками, потому что им регулярно платили, хорошо снабжали и обучали. Способность сконцентрировать силы в одной точке была более решающим фактором, чем технологическое превосходство, особенно если можно было призвать в армию представителей коренного населения, как, например, конную полицию туземцев в колониальном Квинсленде[139]139
  Michael Howard, «Colonial Wars and European Wars» в книге de Moor and Wesseling, Imperialism and War, 218–23; George Raudzens, «Why did the Amerindian Defences Fail? Parallels in the European Invasions of Hispaniola, Virginia and Beyond» War in History 3, no. 3 (1996): 331–52; Luke Godwin, «The Fluid Frontier: Central Queensland, 1845–63» в книге Colonial Frontiers: Indigenous-European Encounters in Settler Societies, ed. Lynette Russell (Manchester, UK, 2001), 112.


[Закрыть]. Однако такая асимметрия возникала не всегда. Рассмотрим случай с карифуна[140]140
  Карифуна – альтернативное название карибских народов (калинаго), населявших Малые Антильские острова до европейской колонизации. – Примеч. ред.


[Закрыть] на Антильских островах в XVII веке. К середине XVII века испанцы сломили сопротивление индейцев и обратили их в рабство, занявшись сельским хозяйством и добычей полезных ископаемых, но вслед за ними на соседние острова прибыли французские и английские колонисты, которые хотели получить землю и продолжить рабовладельческую экономику. Трудности с подчинением карифуна на Антигуа привели к гибели десятков англичан в 1620–1630-х годах, что заставило объединить усилия французов и англичан по уничтожению и изгнанию как можно большего числа туземцев на Сент-Китсе. Их выживание и смешение с беглыми африканскими рабами спровоцировало в 1670-х годах призывы к истреблению «карибских индейцев». Но апатия владельцев плантаций и разногласия между французскими и британскими властями привели к тому, что это осталось пустой риторикой. Только окончательная гегемония британцев к концу XVIII века позволила собрать и поместить выживших на негостеприимный остров у Гондураса, где треть из них в течение четырех месяцев умерла от голода[141]141
  Hilary Beckles, «The Genocide Policy in English-Karifuna Relations in the Seventeenth Century» in Empire and Others: British Encounters with Indigenous Peoples, 1600–1850, ed. Martin Daunton and Rick Halpern (London, 1999), 280–302. Численность карибов, составлявшая 8000 человек, к 1730 году сократилась до 630 человек, а к середине XX века восстановилась до 900 человек. В 1960 году оно составляло 1136 человек при общей численности населения около 60 000, а в 1978 году – почти 2000.


[Закрыть].

Не менее трудно было покорить индейцев аргентинского пограничья в XIX веке. Их опыт демонстрирует не только сопротивление коренного населения, но и то, что четкие модели вторжения/сопротивления не могут отразить всю сложность колониального столкновения. Хорошо вооруженные и отличные наездники, индейцы процветали в Пампе[142]142
  Степь на юго-востоке Южной Америки. – Примеч. ред.


[Закрыть], где их подвижный образ жизни делал их менее уязвимыми перед болезнями, которые пагубно сказывались на тех, кто пытался заниматься сельским хозяйством. В начале XVIII века бродячие испанские патрули практически не проникали в этот регион, поэтому имперские власти были вынуждены заключать союзы с одними племенами против других. Дань некоторым из них платили за мир и информацию. В этот период сложилась «срединная земля», где различные группы сохраняли относительное равновесие. Римская модель расселения солдат на границе потерпела неудачу из-за противодействия владельцев ранчо и плутократических правительств, не желающих отдавать землю. Внутренние императивы Аргентины в 1830-х годах привели к необходимости увеличения пастбищных земель и военного решения, но 50 % низкооплачиваемых и плохо обученных солдат и ополченцев стали жертвами пограничной службы. К 1850-м годам альтернативная политика умилостивления индейцев путем предоставления им земельных наделов также потерпела неудачу: индейцы вытеснили владельцев ранчо и поселенцев. Другие попытки в 1870-х годах интегрировать индейцев в приграничное общество, отвлекая их от набегов и дани, также не увенчались успехом. Озабоченный интересами соседнего Чили в этом регионе, Хулио А. Рока, начальник пограничных войск, в 1875 году предложил жесткое военное решение: «По моему мнению, наилучшим способом покончить с индейцами, то есть истребить их или удалить за Рио-Негро, является наступательная война», под которой он подразумевал молниеносные удары мобильных сил. Благодаря телеграфу, железной дороге и лучше вооруженным войскам его наступательные операции в 1878 году увенчались успехом. Тысячи людей были убиты, а оставшиеся в живых были изгнаны в Чили. На месте разрушенных деревень были построены миссии[143]143
  Richard W. Slatta, «Civilization’ Battles ‘Barbarism’: The Limits of Argentine Indian Frontier Struggle» in The Military and Confl ict between Cultures: Soldiers at the Interface, ed. James C. Bradford (College Station, TX, 1997), 131–146.


[Закрыть].

Имперские мыслители много размышляли над проблемой «малых войн», в которых за завоеванием следует сопротивление. Хотя они советовали не раздражать завоеванное население, при необходимости допускалось уничтожение деревень и посевов. Конечно, французские и российские власти с удовольствием применяли такую тактику выжженной земли в своих северо-африканских и кавказских завоеваниях в 1830-х годах и после них[144]144
  C. E. Callwell, Small Wars: A Tactical Textbook for Imperial Soldiers, 3^rd ed. (London, [1906] 1990), 26–27, 45, 145; Holquist, «To Count, to Extract, and to Exterminate».


[Закрыть]. Немногие французы в Алжире, как сообщал в 1833 году Алексис де Токвиль, разделяли его либеральные угрызения совести. По одной из точек зрения,

чтобы подчинить себе арабов, мы должны сражаться с ними с максимальной жестокостью и на турецкий манер, то есть убивая всех, кого встретим. Я слышал, как это мнение поддерживали офицеры, которые доходили до того, что горько сожалели, что в некоторых местах мы начали брать пленных, и многие уверяли меня, что призывали своих солдат не щадить никого. Со своей стороны, я вернулся из Африки с неприятным ощущением, что мы сейчас воюем куда более беспардонно, чем сами арабы. В настоящее время именно на их стороне можно встретить цивилизацию.

В то же время он считал, что сжигание урожая, опустошение хранилищ и истребление мирных жителей – это «прискорбные необходимости, но те, которым обязан подчиниться любой народ, желающий воевать с арабами». Причина заключалась в том, что война велась с населением, а не с правительствами[145]145
  De Tocqueville, Writings on Empire and Slavery, 70, 87.


[Закрыть].

Подобная тактика была характерна для имперского правления в целом. В 133 году до н. э. римляне разрушили Нуманцию на Пиренейском полуострове за неповиновение римскому владычеству, как и Карфаген 13-ю годами ранее. Даже поздние осады и последующее разрушение Иерусалима между 70 и 136 годами н. э. можно рассматривать в этом свете. Во время так называемого Опустошения Севера Вильгельм I (Завоеватель), вторгшийся в Англию в 1066 году, подавил серьезное сопротивление саксов в Йоркшире, уничтожив все деревни и скот между Йорком и Даремом, тем самым вызвав голод и гибель до 100 000 человек. Целью было уничтожить местное общество, чтобы оно не могло обеспечить пропитанием повстанцев, которые прятались в болотах и лесах, и послужить базой для потенциальных датских атак. После этого страна была практически необитаема в течение столетия[146]146
  Peter Rex, The English Resistance: The Underground War against the Normans (Stroud, UK, 2004), 87–105.


[Закрыть]. Продолжая традицию жестоких расправ, елизаветинское завоевание и колонизация Ирландии, что происходило одновременно со значительными контактами англичан с коренными американцами в XVI веке, сопровождались резней мужчин, женщин и детей там, где английскому завоеванию оказывалось сопротивление. Женщины и дети считались честной добычей, потому что они поддерживали мужчин и потому что ирландцы в глазах англичан были язычниками[147]147
  Nicholas P. Canny, «The Ideology of English Colonization: From Ireland to America» William and Mary Quarterly, 3^rd series, 30, no. 4 (1973): 582–583.


[Закрыть]. Жестокое подавление Кромвелем католических восстаний в Ирландии, например резня в Дрогеде в 1649 году, следовало той же логике, что и испанская борьба с восстанием майя в Юкатеках в 1761 году[148]148
  Katie Kane, «Nits Make Lice: Drogheda, Sand Creek, and the Poetics of Colonial Extermination» Cultural Critique, no. 42 (1999): 81–103; Robert Path, «Culture, Community, and ‘Rebellion’ in the Yucatec Maya Uprising of 1791» in Native Resistance and the Pax Colonial in New Spain, ed. Susan Schroeder (Lincoln and London, 1998), 67–83.


[Закрыть]. Эта схема повторилась в англо-зулусской войне 1879 года, когда британские войска использовали тактику выжженной земли и массово убивали раненых бойцов и пленных в своих отчаянных попытках подавить сопротивление зулусов имперскому правлению[149]149
  Michael Lieven, «‘Butchering the Brutes All Over the Place’: Total War and Massacre in Zululand in 1879», History 84 (October 1999): 614–632.


[Закрыть].

Вероятно, ни одна держава не превзошла монголов в масштабах и жестокости их репрессий. Чингисхан был безжалостен к нелояльным, истребив в 1217 году меркитов, за несколько лет до этого напавших на его войска. Хотя монголы были больше заинтересованы в добыче, чем в завоеваниях, они были готовы начать кровавую войну там, где оседлые народы не хотели отдавать свои товары. Города, оказавшие сопротивление, были разрушены, а опустошенные регионы восстанавливались не одно поколение. В первые десятилетия XIII века население Самарканда сократилось на 75 %. Когда в 1227 году Чингисхан умер, траурная армия вырезала все население города Чжунсин[150]150
  David Christian, A History of Russia, Central Asia, and Mongolia, vol. 1, Inner Eurasia from Prehistory to the Mongol Empire (Oxford, 1998), 396–406.


[Закрыть]. Сегодня все эти случаи в соответствии с международным правом считаются геноцидом[151]151
  Анализ недавней судебной практики в отношении намерения совершить геноцид и вопроса о том, какую часть группы необходимо уничтожить, чтобы считать это геноцидом, см. в: Drumbl, «Prosecutor v Radislav Krstic»; and Cecile Aptel, «The Intent to Commit Genocide in the Case Law of the International Criminal Tribunal for Rwanda» Criminal Law Forum 13, no. 3 (2002), 273–291.


[Закрыть].

Имперская и национальная элита постоянно беспокоилась о безопасности на своих перифериях[152]152
  Michael Freeman, «Genocide, Civilization and Modernity» British Journal of Sociology 46, no. 2 (1995): 207–23.


[Закрыть]. В 1914 году императорская российская армия депортировала до миллиона евреев, живших на западных границах страны, поскольку их подозревали в нелояльности и потенциальном шпионаже в пользу немцев[153]153
  Eric Lohr, «The Russian Army and the Jews: Mass Deportations, Hostages, and Violence during World War One» Russian Review 60, no. 2 (2001): 404–419.


[Закрыть]. В период с 1935 по 1938 год по такой же причине советские власти депортировали девять национальностей из приграничных районов. Во время Второй мировой войны депортировали чеченцев и ингушей с Северного Кавказа, так как те сотрудничали с немцами. Голод на Украине в начале 30-х годов связывают с опасениями властей, что республика может выйти из состава Союза[154]154
  Terry Martin, «The Origins of Soviet Ethnic Cleansing» Journal of Modern History 70 (December 1998): 813–861; N.F. Bugai and A.M. Gonov, «The Forced Evacuations of the Chechens and Ingush» Russian Studies in History 4, no. 2 (2002): 43–61; Nick Baron, «Stalinist Planning as Political Practice: Control and Repression on the Soviet Periphery, 1935–1938» Europe-Asia Studies 56, no. 3 (2004): 439–462.


[Закрыть].

Синдром безопасности привел к массовой гибели людей в ходе жестоких контрповстанческих действий. Современное покорение итальянцами Сиртаники в Ливии привело к гибели более 6000 местных бойцов и интернированию в лагеря около 76 000 человек, примерно половины всего населения[155]155
  John Gooch, «Re-Conquest and Suppression: Fascist Italy’s Pacifi cation of Libya and Ethiopia, 1922–39» Journal of Strategic Studies 28, no. 6 (2005): 1021; Nicola Labanca, «Colonial Rule, Colonial Repression and War Crimes in the Italian Colonies» Journal of Modern Italian Studies 9, no. 3 (2004): 300–313.


[Закрыть]. В 1952 году британские власти в колониальной Кении интернировали сотни тысяч предполагаемых повстанцев, убили до 20 000 в бою, повесили более 1000 и замучили многих других. Один историк утверждает, что в лагерях погибло до 100 000 повстанцев Мау-Мау[156]156
  David Anderson, Histories of the Hanged: Britain’s Dirty War in Kenya and the End of Empire (London, 2004); Caroline Elkins, Britain’s Gulag: The Brutal End of Empire in Kenya (London, 2004).


[Закрыть]. В значительной степени убийственная радикализация режима Пол Пота в середине 1978 года была вызвана паранойей режима в отношении восставших на восточной границе и других камбоджийцев, которых считали запятнанными вьетнамским влиянием. Народность чам, которая была подвергнута уничтожению, также считалась «мятежной»[157]157
  Ben Kiernan, The Pol Pot Regime: Race, Power, and Genocide in Cambodia under the Khmer Rouge, 1975–79 (New Haven, CT, 1996), 399, 428.


[Закрыть].

Общей мотивировкой необходимости депортации или уничтожения субнациональных групп является обвинение их в мятеже, поддержке восстаний или сотрудничестве с врагами за границей, как, например, в случае османских армян в 1915 году[158]158
  Donald Bloxham, The Great Game of Genocide: Imperialism, Nationalism, and the Destruction of the Ottoman Armenians (Oxford, 2005).


[Закрыть]. Геноцид в Дарфуре также является контрповстанческим действием, разворачивающимся по этой схеме[159]159
  Alex de Waal, «Counter-Insurgency on the Cheap» London Review of Books 26, no. 15 (5 August 2004).


[Закрыть]. Эти примеры показывают, что реальное или воображаемое сопротивление имперскому или национальному правлению может радикализировать политику завоевания или «умиротворения». Сопротивление приводит к репрессиям и контрповстанческим действиям, которые могут быть геноцидными, если они направлены на то, чтобы такого сопротивления больше никогда не возникло[160]160
  Benjamin A. Valentino, Paul Huth, and Dylan Balch-Lindsay, «‘Draining the Sea’: Mass Killing and Guerrilla Warfare» International Organization 58 (Spring 2004): 375–407. Благодарю Картера Джонсона за предоставленную ссылку.


[Закрыть]. По словам одного из исследователей, такие действия обладают «стратегической логикой», которая может привести к «окончательным решениям»[161]161
  Benjamin A. Valentino, Final Solutions: Mass Killing and Genocide in the Twentieth Century (Ithaca, New York, 2004).


[Закрыть].

Если опасения по поводу безопасности приводили к геноцидным мерам военного принуждения, то другим вариантом политики была колонизация собственных пограничных территорий. Озабоченность империалистической Германии ростом польского населения на восточной границе привела к появлению различных схем противодействия полонизации с помощью германизации, включая покупку польских поместий и их раздачу немецким крестьянам-колонистам. Социолог Макс Вебер был одним из многих сторонников таких мер[162]162
  William W. Hagen, Germans, Poles, and Jews: The Nationality Confl ict in the Prussian East, 1772–1914 (Chicago and London, 1980), 134–135; Wolgang J. Mommsen, Max Weber and German Politics, 1890–1920 (Chicago, 1974), 26–28.


[Закрыть]. Правительство Шри-Ланки использовало схемы сельской колонизации для вытеснения тамилов[163]163
  Chelvadurai Manogaran, «Space-Related Identity in Sri Lanka» in Nested Identities: Nationalism, Territory and Scale, ed. G.H. Herb and D.H. Kaplan (Lanham, MD, 1999), 199–216.


[Закрыть]. Правительство Доминиканской Республики пыталось противостоять «мирному вторжению» гаитян, «колонизируя» приграничные районы доминиканскими крестьянами в первые десятилетия XX века[164]164
  Richard Lee Turtis, «A World Destroyed, A Nation Imposed: The 1937 Haitian Massacre in the Dominican Republic» Hispanic American Historical Review 82, no. 3 (2002): 589–635.


[Закрыть].

Эти примеры показывают, что восприятие себя как колонизированного чужаками приводит к собственным проектам колонизации. Как и следовало ожидать, такое восприятие весьма субъективно. Так, националистически настроенными чехами в первой половине XX века немцы, проживавшие в Богемии и Моравии сотни лет, рассматривались как колонисты, а немецкими националистами – как осажденное меньшинство, подвергающееся агрессивному колониальному правлению[165]165
  Tara Zahra, «Looking East: East Central European ‘Borderlands’ in German History and Historiography» History Compass 3 (2005): 10; Eagle Glassheim, «National Mythologies and Ethnic Cleansing: The Expulsion of Czechoslovak Germans in 1945», Central European History 33, no. 4 (2000): 463–486.


[Закрыть]. Украинские националисты рассматривали себя как жертв польского колониального правления в восточных пограничных районах межвоенного польского государства. Поляки расселили изгнанных украинцев на западной границе с Германией, чтобы колонизировать этот уязвимый регион. Украинцы перераспределили земли «бывших польских колонистов» между своими соотечественниками[166]166
  Timothy Snyder, «The Causes of Ukraine-Polish Ethnic Cleansing, 1943» Past and Present, no. 179 (2003): 197–234.


[Закрыть]. В Руанде хуту считали себя коренными жителями, а тутси – колонистами из Северной Африки.

Эти моменты приводят к более широким вопросам: связать ли основание империй с опытом колонизации общества и его имперского завоевания и правления? Создаются ли империи для того, чтобы это общество никогда больше не оказывалось под чужой властью? Является ли импульс к созданию империи – стремление к неуязвимости – следствием предыдущего чувства униженности: империя как безопасность и компенсация за прошлые унижения? Иными словами, имеет ли империя автохтонное происхождение?

В качестве примера можно привести начало испанской империи в Северной и Южной Америке в конце XV века. Она возникла в результате Реконкисты – христианского отвоевания под эгидой папы Пиренейского полуострова у мавров, которые занимали эту территорию с VIII века. Христиане были поселены на отвоеванных землях[167]167
  Elena Lourie, «A Society Organised for War: Medieval Spain» в книге Lourie, Crusade and Colonisation: Muslims, Christians, and Jews in Medieval Aragon (Aldershot, UK, 1990), 54–76; Pagden, Lords of All the World, 74.


[Закрыть]. Некоторые считают продолжение Реконкисты в Америке началом рокового дара Европы миру: катастрофы этнически и идеологически однородного национального государства, которое пришло на смену мультикультурной утопии исламского правления в Испании с ее гармоничным сосуществованием трех монотеистических конфессий[168]168
  Dussel, The Invention of the Americas, 13: «После столетий экспериментов в Андалузии это насилие, замаскированное под невинность – насилие, превращающее людей в жертв и требующее жертвоприношений, – начало свой долгий разрушительный путь». См. также: John Docker, 1492: The Poetics of Diaspora (London and New York, 2001), 190, 201; and Ronald Wright, Stolen Continents: Five Hundred Years of Conquest and Resistance in the Americas (Boston and New York, 1992).


[Закрыть]. Его также можно рассматривать как цепь в непрерывной череде завоеваний, повторных поисков и еще больших завоеваний, которыми отмечено взаимодействие человеческих групп на протяжении тысячелетий.

Современный пример – императорская Россия. Монгольские нашествия XIII века прекратились в конце XV века в ходе русской реконкисты[169]169
  Mark Ferro, Colonization: A Global History (London, 1997), 2.


[Закрыть]. Через 100 лет цари, которые централизовали контроль над своими землями, начали завоевывать преемственные монгольские государства – Казань, Астрахань и Сибирь на юго-восточной границе. Экспансия на Кавказ и в Центральную Азию, порой принимавшая характер геноцида, как показано в главе Роберта Джерачи в этой книге, последовала в XVIII и XIX веках[170]170
  Robert Geraci, «Genocidal Fantasies and Impulses in Imperial Russia», в этой книге; Michael Rywkin, ed., Russian Colonial Expansion to 1917 (London, 1988); Michael Khodarkovsky, Russia’s Steppe Frontier: The Making of a Colonial Empire, 1500–1800 (Bloomington and Indianapolis, IN, 2005); Michael Khodarkovsky, «Of Christianity, Enlightenment, and Colonialism: Russia in the North Caucasus, 1550–1800», Journal of Modern History 71, no. 2 (1999): 394–431; Theodore R. Weeks, Nation and State in late Imperial Russia: Nationalism and the Russifi cation of the Western Frontier, 1863–1914 (Dekalb, IL, 1996); Jeff Sahadeo, «Conquest, Colonialism, and Nomadism on the Eurasian Steppe», Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 4, no. 4 (2003): 942–954; Dominic Lieven, «Dilemmas of Empire, 1850–1918: Power, Territory, Identity», Journal of Contemporary History 34, no. 2 (1999): 163–200; Keziban Acar, «An Examination of Russian Imperialism: Russian Intellectual and Military Descriptions of the Caucasians during the Russo-Turkish War of 1877–1878» Nationalities Papers 32, no. 1 (2004): 7–21; John P. Ledonne, The Russian Empire and the World, 1700–1917: The Geopolitics of Expansion and Containment (New York, 1996); W. Bruce Lincoln, The Conquest of a Continent: Siberia and the Russians (New York, 1994). Older literature: Richard A. Pierce, Russian Central Asia, 1867–1917: A Study in Colonial Rule (Berkeley, CA, 1960); Terence Armstrong, Russian Settlement in the North (Cambridge, 1965); Donald W. Treadgold, The Great Siberian Migration: The Government and Peasant Resettlement from Emancipation to the First World War (Princeton, NJ, 1957).


[Закрыть].

То, что коренное население будет сопротивляться колонизации, не всегда казалось очевидным европейцам, которые считали, что их дар цивилизации сделает их желанными гостями. После бунтов палестинских арабов против еврейских поселений в 1920 и 1921 годах Владимир Жаботинский ругал лидеров лейбористского сионизма за их веру, что «туземцы» будут терпимы к их присутствию:

Каждый читатель имеет некоторое представление о ранней истории других заселенных стран. Я предлагаю ему вспомнить все известные случаи. Если он попытается найти хотя бы один пример страны, заселенной с согласия тех, кто там родился, ему это не удастся. Жители (неважно, цивилизованные они или дикари) всегда оказывали упорное сопротивление. Более того, действия поселенца не имели никакого значения. Испанцы, завоевавшие Мексику и Перу, или наши собственные предки во времена Иисуса Навина бен Нуна вели себя, можно сказать, как грабители. Но те «великие исследователи», англичане, шотландцы и голландцы, ставшие первыми настоящими первопроходцами Северной Америки, были людьми, обладавшими очень высокими этическими стандартами; людьми, которые не только хотели оставить краснокожих в покое, но и были готовы пожалеть и муху; людьми, которые искренне и невинно верили, что в этих девственных лесах и бескрайних равнинах достаточно места и для белого, и для краснокожего человека. Но туземцы сопротивлялись и варвару, и цивилизованному поселенцу с одинаковой жестокостью[171]171
  Zev Jabotinsky, «An Iron Wall (We and the Arabs)» in Zionism: Background Papers for an Evaluation, vol. 4, ed. Eliezer Schwied et al. (Jerusalem, n.d.), 67.


[Закрыть].

Упоминание Жаботинского о жестокости поднимает вопрос о ритуализированной чрезмерности, которая часто характеризует сопротивление коренных народов колониализму, особенно в борьбе за деколонизацию. Конечно, расизм и угнетение со стороны «другого» являются факторами, порождающими убийственные фантазии[172]172
  Nicholas A. Robins, Native Insurgencies and the Genocidal Impulse in the Americas (Bloomington and Indianapolis, IN, 2005).


[Закрыть]. Но расизм и угнетение не объясняют жестокости мести коренных народов. Я предполагаю, что причина в том, что геноцидный и национально-освободительный импульсы фактически одинаковы: сохранить находящийся под угрозой род или этнос от «другого», который якобы угрожает его существованию. Это истоки того, что мы можем назвать геноцидом угнетенных: уничтожение колонизатора колонизированными.

Можно привести множество примеров беспокойства по поводу опасения, что народ будет истреблен или уничтожен в результате демографического вытеснения или его безопасность окажется под смертельной угрозой. Так, в 1804 году в результате восстания гаитянских рабов было уничтожено все белое население острова[173]173
  Philippe R. Girard, «Caribbean Genocide: Racial War in Haiti, 1802–1804» Patterns of Prejudice 39, no 2 (2005): 137–161.


[Закрыть]. В 1937 году 15 000 этнических гаитян в приграничных районах были вырезаны доминиканцами, считавшими, что те угрожают нации[174]174
  Richard Lee Turtis, «A World Destroyed, A Nation Imposed: The 1937 Haitian Massacre in the Dominican Republic» Hispanic American Historical Review 82, no. 3 (2002): 589–635.


[Закрыть]. Многие сербы (особенно в Боснии и Косово), все еще травмированные геноцидом Второй мировой войны, в начале 1990-х годов почувствовали демографическую угрозу, поскольку 25 % сербов жили за пределами Сербии; они хотели иметь государство для защиты своей этнической принадлежности. Этот момент иллюстрирует паранойя, которую демонстрировали красные кхмеры, воспринимая себя как освободителей родины от иностранного влияния[175]175
  See the chapters by Ben Kiernan and Alexander L. Hinton в этой книге.


[Закрыть]. Геноцидное насилие, совершенное против гражданского населения на Балканах, было столь чудовищным именно потому, что жертвы не считались невинными – их видели опасными носителями иной национальности, ставящей под угрозу идентичность другого[176]176
  Jacques Semelin, «Analysis of a Mass Crime: Ethnic Cleansing in the Former Yugoslavia, 1991–1999» in The Specter of Genocide: Mass Murder in Historical Perspective, ed. Robert Gellately and Ben Kiernan (Cambridge, 2003), 353–370; Bette Denich, «Dismembering Yugoslavia: Nationalist Ideologies and the Symbolic Revival of Genocide», American Ethnologist 21, no. 2 (1994): 367–390; Robert M. Hayden, «Imagined Communities and Real Victims: Self-Determination and Ethnic Cleansing in Yugoslavia», American Ethnologist 23, no. 4 (1996): 783–801; Damir Mirkovic, «The Historical Link between the Ustasha Genocide and the Croato-Serbian Civil War: 1991–1995», Journal of Genocide Research 2, no. 3 (2000): 363–373; Anthony Oberschall, «The Manipulation of Ethnicity: From Ethnic Co-operation to Violence and War in Yugoslavia», Ethnic and Racial Studies 23, no. 6 (2000): 982–1001.


[Закрыть]. Более того, «тысячелетние восстания» угнетенных против эксплуататорского колониального правления были направлены против предполагаемых чужеродных элементов, угрожавших выживанию коренного народа, – точно так же, как и в классовых случаях имперского геноцида[177]177
  Mike Davis, Late Victorian Holocausts: El Nino Famines and the Making of the Third World (2001), 177–210.


[Закрыть].

Связь между геноцидными фантазиями и национально-освободительными движениями была установлена антиимперскими мыслителями, которые возлагали ответственность за альтернативный геноцид угнетенных на империализм. Карл Маркс, писавший о так называемом индийском мятеже, считал, что «позорное» поведение «сипаев» было «лишь рефлексом, в концентрированной форме, на поведение самой Англии в Индии, не только в эпоху основания ею Восточной империи, но даже в последние десять лет долголетнего правления. <…> В истории человечества есть нечто подобное вроде возмездия; и правило исторического возмездия состоит в том, что его орудия выковываются не обиженным, а самим обидчиком»[178]178
  Karl Marx, Karl Marx on Colonialism and Modernization, ed. and intro. Shlomo Avineri (New York, 1969), 224


[Закрыть]. В том же духе писал Жан-Поль Сартр: «В Алжире и Анголе европейцев убивают на месте; это момент бумеранга; это третья стадия насилия; оно возвращается к нам бумерангом, оно поражает нас, и мы не больше, чем в другие разы, понимаем, что это мы его запустили»[179]179
  Jean-Paul Sartre, «Preface» in Fanon, Wretched of the Earth, 20.


[Закрыть]. Фанон соглашался: «Насилие колониального режима и контрнасилие туземцев уравновешивают друг друга и отвечают друг другу в экстраординарной взаимной однородности»[180]180
  Fanon, Wretched of the Earth, 88.


[Закрыть]. Тунисского еврея Альбера Мемми также привлекало марксистское положение о том, что колониализм порождает свое собственное отрицание, создавая совершенно отчужденное колонизированное население, единственной перспективой достойной жизни которого является «полная ликвидация колонизации»[181]181
  Albert Memmi, The Colonizer and the Colonized, intro. Jean-Paul Sartre (Boston, [1957] 1965), 151. Лия Гринфельд также пишет об обиде – ненависти и зависти – источнике национализма. См. ее книгу Nationalism: Five Roads to Modernity (Cambridge, MA, 1992), 16.


[Закрыть].

Если отчужденный «туземец» появился в результате колониализма, то как это отчуждение было порождено? Эти франкоязычные антиколониальные мыслители, в частности, указывали на то, что основополагающее бинарное отношение между поселенцами и туземцами является колониальным продуктом. В таком «манихейском мире»[182]182
  Концепция, описывающая мировоззрение, в котором реальность жестко разделена на абсолютное добро и зло без полутонов. – Примеч. ред.


[Закрыть] (Фанон) колониализма, в котором поселенец представлял туземца как воплощение абсолютного зла, коренной житель должен был перевернуть эту иерархию ценностей ради собственного самоуважения. «Колониализм порождает патриотизм колонизированных», – писал Сартр[183]183
  Fanon, Wretched of the Earth, 93; Jean-Paul Sartre, «Introduction» in Memmi, The Colonizer and the Colonized, xxviii; Abdul R. JanMohamed, Manichean Aesthetics: The Politics of Literature in Colonial Africa (Amherst, MA, 1983), 4.


[Закрыть]. Мемми объяснил источник этого нативизма в своей знаменитой книге 1957 года «Колонизатор и колонизированные». Его основная мысль заключалась в том, что, «будучи отделенным и обособленным колониальным расизмом, колонизированный в конечном итоге принимает это манихейское разделение колонии и, как следствие, всего мира». Следовательно, «в глазах колонизированных все европейцы в колониях де-факто являются колонизаторами»[184]184
  Memmi, The Colonizer and the Colonized, 130–131.


[Закрыть].

Более того, практическая невозможность ассимиляции – из-за отказа колонизатора и связанного с этим самоотречения – означала, что туземец неизбежно прибегал к традиционным ценностям в качестве компенсаторной ориентации. Но эти ценности, как правило, семейные и религиозные, под давлением колониальных властей застывали и не способствовали социальному прогрессу. Нативизм был реакционным. Онтологизируя коллективы так же, как поселенцы, и «осуждая каждого индивида из этой группы», колонизированный становился «ксенофобом и расистом»[185]185
  Там же, 130, 139. Проницательность Мемми очень близка к теории социального регресса, выдвинутой Вамиком Волканом. См. его книгу Bloodlines: From Ethnic Pride to Ethnic Terrorism (Boulder, CO, 1997); Volkan, Blind Trust: Large Groups and their Leaders in Times of Crisis and Terror (Charlottesville, VA, 2004); Volkan, «Traumatized Societies», в Violence or Dialogue? Psychoanalytic Insights on Terror and Terrorism, ed. Sverre Varvin and Vamik D. Volkan (London, 2003), 217–236.


[Закрыть].

Сартр и Мемми не одобряли шовинизм и расизм антиколониальной борьбы, а неприятие нативизма Фаноном хорошо известно. Расизм и «законное желание отомстить» не могут «поддержать освободительную войну», считал он. В конце концов Мемми уехал из Туниса в Париж, потому что, будучи евреем, он считал жизнь в постколониальном мусульманском Тунисе невозможной[186]186
  Albert Memmi, Jews and Arabs (Chicago, 1975).


[Закрыть]. Как марксисты, они были космополитическими интернационалистами, предпочитавшими народный фронт антиколониалистов, включавший сочувствующих поселенцев, которые были ближе к идеалу освобождения, чем африканцы или арабы. Национальное освобождение предполагало выход за рамки отношений «поселенец/коренной житель» и создание новой социалистической нации, состоящей из равных граждан. Колониальная система должна быть преобразована путем экспроприации сотрудничающей с ней туземной буржуазии, а не просто изгнания поселенцев[187]187
  Fanon, Wretched of the Earth, 146, 158; Benita Parry, «Resistance Theory/Theorising Resistance or Two Cheers for Nativism» in Colonial Discourse/Postcolonial Theory, ed. Francis Barker, Peter Hulme, and Margaret Iversen (Manchester, UK, 1994), 172–191.


[Закрыть]. Они хотели, чтобы деколонизация стала утверждением свободы, когда вновь образованный народ сможет обрести политическое влияние, войти в историю и создать собственную аутентичную цивилизацию, а не просто разновидность цивилизации колонизаторов[188]188
  Ср.: Steven T. Katz, Historicism, The Holocaust, and Zionism: Critical Studies in Modern Jewish Thought and History (New York and London, 1992), 299.


[Закрыть].

В то же время эти писатели говорили своим европейским читателям, что их ожидания ненасильственной, нерасистской, антиколониальной борьбы были нереальными[189]189
  Memmi, The Colonizer and the Colonized, 134–137; Sartre, «Preface» в книге Fanon, Wretched of the Earth, 18, 21.


[Закрыть]. Насильственный и расистский антиколониализм был предсказуемой фазой, через которую должны были пройти колонизированные народы, даже если это влекло за собой «трагические казусы»[190]190
  Fanon, Wretched of the Earth, 148.


[Закрыть]. Сам Фанон относился к этому неоднозначно, прославившись тем, что восхвалял это насилие как «очищающую силу», благодаря которой «туземец освобождается от своего комплекса неполноценности, от своего отчаяния и бездействия; что делает его бесстрашным и восстанавливает его самоуважение». Этот искупительный национализм был необходим для утверждения новой постколониальной национальной культуры: «Самый элементарный, самый дикий и самый недифференцированный национализм – это самое пламенное и эффективное средство защиты национальной культуры»[191]191
  Там же, 94, 24.


[Закрыть]. Сартр подкреплял понимание борьбы Фаноном некоторыми волнующими цитатами: «Неудержимое насилие борьбы – это не шум и ярость, не воскрешение дикарских инстинктов и даже не эффект обиды: это человек, воссоздающий самого себя»[192]192
  Sartre, «Preface» in ibid., 22. «Туземец излечивается от колониального невроза, вытесняя поселенца силой оружия. Когда его захлестывает ярость, он заново открывает свою утраченную невинность и познает себя через акт самосотворения – создает себя сам».


[Закрыть]. При всей очевидной здесь романтизации, эти мыслители и выражали, и объясняли революционное насилие колонизированных как момент спасения. Оно носит геноцидный характер.

Даже к моменту своей преждевременной смерти в 1961 году Фанон осознавал, что расизм не является переходной политической эмоцией, а используется «национальной буржуазией» для обеспечения своего собственного положения в постколониальном порядке. Вместо того чтобы строить новую нацию вне расы, эти элиты позволяли доколониальному племенному соперничеству повториться[193]193
  Fanon, Wretched of the Earth, 156–159.


[Закрыть]. Более того, новое государство представлялось освобожденному населению не столько как их собственное демократическое творение, сколько как отдаленный аппарат, который доминирующая, конкурирующая этническая группа использовала в своих интересах. Поэтому их безопасность и идентичность скорее основывались на традиционных этнических привязанностях, существовавших до обретения независимости, чем на иллюзорной надплеменной национальной идентичности[194]194
  Clifford Geertz, «The Integrative Revolution: Primordial Sentiments and Civil Politics in the New States» in Old Societies and New States: The Quest for Modernity in Asia and Africa, ed. Clifford Geertz (New York, 1963), 109–119.


[Закрыть]. В катастрофе политической стабильности, гражданской войне и геноциде в постколониальной Африке обвиняют именно эту неспособность преодолеть расовую принадлежность во время и после деколонизации. Работая в традиции франкоязычных интеллектуалов, историк Махмуд Мамдани возложил вину за этот провал на колониализм: «Более тяжким преступлением было политизировать индигенность, сначала как клевету поселенцев на туземцев, а затем как самоутверждение туземцев»[195]195
  Mahmood Mamdani, «Beyond Settler and Native as Political Identities: Overcoming the Political Legacy of Colonialism» Comparative Studies in Society and History 43, no. 4 (2001): 651–664.


[Закрыть].