Текст книги "Федор Достоевский. Единство личной жизни и творчества автора гениальных романов-трагедий"

1 октября 1856 г. унтер Достоевский был произведен в офицеры; снова загорелась надежда: она не может выйти за Вергунова, так как тот получает всего 300 рублей жалованья. «Люблю ее до безумия, – пишет он Врангелю. – Мысль о ней свела бы меня в гроб или буквально довела бы меня до самоубийства, если бы я не видел ее. Только бы видеть ее, только бы слышать! Я несчастный сумасшедший! Любовь в таком виде – болезнь. Я это чувствую». В ноябре он едет в Кузнецк; свадьба решена «еще до Масленицы», но нужны деньги. «У меня есть готового для печати слишком на 1000 рублей, – сообщает он Врангелю. – Но если печатать не позволят еще год – я пропал. Тогда лучше не жить! Никогда в жизни моей не было для меня такой критической минуты, как теперь». Он занимает 600 рублей у инженера Ковригина в Омске и просит такую же сумму у московского дяди Куманина.

6 февраля 1857 г. Достоевский повенчался в Кузнецке с Марией Дмитриевной Исаевой. Судьба постаралась, чтобы развязка соответствовала стилю романа. Критики часто упрекают автора «Бесов» в пристрастии к трагическим катастрофам. Катастрофа, завершившая роман, не сочиненный, а пережитый им, была страшнее всех вымыслов: после свадьбы, на обратном пути из Кузнецка, молодая жена с ужасом и отвращением увидела своего мужа воющим и бьющимся в припадке падучей. Достоевский пишет брату (9 марта 1857 г.): «В обратный путь я остановился в Барнауле у одного доброго знакомого. Тут меня посетило несчастье; совсем неожиданно случился со мной припадок эпилепсии, перепугавший до смерти жену, а меня наполнивший грустью и унынием. Доктор сказал мне, вопреки всем прежним отзывам докторов, что у меня „настоящая падучая“ и что я в один из этих припадков должен ожидать, что задохнусь от горловой спазмы и умру не иначе, как от этого… Женясь, я совершенно верил докторам, которые уверяли, что это просто нервные припадки, которые могут пройти с переменой образа жизни. Если б я наверное знал, что у меня настоящая падучая, я бы не женился». С этого дня и до самой смерти Марии Дмитриевны мы не найдем в огромной переписке Достоевского ни одного слова о ней. Брак продолжался семь лет; последние годы они жили врозь и писатель любил другую женщину. После смерти жены он писал Врангелю (31 марта 1865 г.): «О, друг мой, она любила меня беспредельно, я любил ее тоже без меры, но мы не жили с ней счастливо… Мы были с ней положительно несчастны вместе (по ее страстному, мнительному и болезненно фантастическому характеру), но мы не могли перестать любить друг друга; даже чем несчастнее были, тем более привязывались друг к другу». Вторая жена писателя, Анна Григорьевна, подтверждает: «Федор Михайлович сильно любил свою первую жену. В жизни его это было первое настоящее чувство. Молодость его ушла целиком в литературную работу… Увлечение Панаевой было слишком мимолетным и в счет не идет. Это было настоящее сильное чувство со всеми его радостями и муками». Мария Дмитриевна умирала мучительно и долго от чахотки; Достоевский последние дни провел у ее постели; перед лицом смерти все тяжелое и мучительное было забыто и прощено; в душе осталась только жалость. И его слова о покойной дышат великодушием и любовью;

Анна Григорьевна добросовестно их повторяет. Иное рассказывает дочь писателя, Любовь Достоевская. Как ни пристрастны ее «Воспоминания», все же доля правды заключается в передаваемых ею «сплетнях». «Накануне своей свадьбы, – пишет она, – Мария Дмитриевна провела ночь у своего возлюбленного, ничтожного домашнего учителя, красивого мужчины». Роман с ним продолжался в Семипалатинске; Вергунов сопровождал ее и в Россию. «Тем временем, пока Достоевский предавался мечтам в своей коляске, на расстоянии одной почтовой станции за ним следовал в бричке красивый учитель, которого жена его возила всюду за собой, как собачонку». У Марии Дмитриевны бывали взрывы ненависти к мужу.

«В столовой она останавливалась перед портретом Достоевского, долго глядела на него, грозила ему кулаком и кричала: „Каторжник, бесчестный каторжник“». Быть может, дочь романиста присочиняет последнюю эффектную сцену к роману отца; впрочем, «двойные чувства» и любовь-ненависть были вполне в характере истерической и чахоточной Марии Дмитриевны. «Мы были с ней положительно несчастны вместе», – признается Достоевский.

История несчастного брака писателя покрыта для нас тайной. В одном письме к Врангелю он говорит: «Par ma jalousie incomparable[27]27
  Моей жуткой ревностью (фр.).


[Закрыть] я доводил ее до отчаяния». Так было еще до свадьбы. Что переживал Достоевский, если Мария Дмитриевна, став его женой, действительно изменяла ему с Вергуновым? Трагедия ревности была им изображена впоследствии в гениальной повести «Вечный муж». Что отразилось в ней: то ли, что было, или только то, что могло быть? Мы не знаем; герои Достоевского реализируют не только его личную судьбу, но и все неосуществившиеся возможности этой судьбы.

В первой части «Неточки Незвановой» был набросан образ экзальтированной мечтательницы, соединившей свою жизнь с пьяницей-мужем. Встреча с семейством Исаевых позволила писателю превратить этот рисунок в психологическую картину. Спившийся и потерявший место учитель Исаев и его чахоточная жена продолжают жить в романе «Преступление и наказание» под именем Мармеладова и Катерины Ивановны. Пьяный чиновник в трактире рассказывает о своей жене, и мы узнаем черты первой жены писателя. «Знайте же, – говорит он, – что супруга моя в благородном губернском дворянском институте воспитывалась и при выпуске с шалью танцевала при губернаторе и при прочих лицах… Да, да, дама горячая, гордая и непреклонная. Пол сама моет и на черном хлебе сидит, а неуважения к себе не допустит… Вышла замуж за первого мужа по любви… Мужа любила чрезмерно, но в картишки пустился, под суд попал, с тем и помер. И осталась она после него… в уезде далеком и зверском, где и я тогда находился, и осталась в такой нищете безнадежной, что я, хотя много видел приключений различных, но даже и описать не в состоянии… Можете судить по тому, до какой степени ее бедствия доходили, что она, образованная и воспитанная, и фамилии известной, за меня согласилась пойти. Но пошла! Плача и рыдая и руки ломая – пошла! Ибо некуда было идти. Понимаете ли вы, милостивый государь, что значит, когда уже некуда более идти? Нет! Этого вы еще не понимаете».

Первые три года ссылки (1854–1856) заполнены любовью к Марии Дмитриевне. У Достоевского было много литературных планов, но он не мог писать. «Друг мой, – признается он брату, – я был в таком волнении в последний год, в такой тоске и муке, что решительно не мог заниматься». «Я не мог писать, – сообщает он Майкову. – Одно обстоятельство, один случай, долго медливший в моей жизни и, наконец, посетивший меня, увлек и поглотил меня совершенно. Я был счастлив и не мог работать. Потом грусть и горе посетили меня». И наконец, перед самой свадьбой, он отвечает Врангелю: «Вы пишете, что я ленюсь писать; нет, друг мой, но отношения с М.Д. занимали всего меня в последние два года. По крайней мере жил, хоть страдал, да жил!»

Между тем жажда писать мучит его. Он верит в свое призвание. «Более, чем когда-нибудь знаю, – пишет он, – что я недаром вышел на эту дорогу и что недаром буду бременить собою землю. Я убежден, что у меня есть талант и что я могу написать что-нибудь хорошее» (письмо к Михаилу 13 января 1856 г.). В остроге он задумал большую повесть, в Семипалатинске «записывал кое-что из воспоминаний своего пребывания в каторге» и «шутя начал комедию». Он сообщает об этом Майкову (январь 1856 г.): «Так понравился мне мой герой, что я бросил форму комедии, несмотря на то, что она удавалась, собственно для удовольствия, как можно дольше следить за приключениями моего нового героя и самому хохотать над ним. Этот герой мне несколько сродни. Короче, я пишу комический роман…» Произведение, задуманное первоначально в форме комедии, получит впоследствии заглавие «Село Степанчиково…». С железным упорством борется ссыльный писатель за освобождение. Чтобы доказать свою благонамеренность, он насилует свой талант и сочиняет три патриотические оды. Первая из них, «На европейские события в 1854 г.», вдохновлена инвективой Пушкина «Клеветникам России». Автор клеймит врагов «святой Руси», защитников Магомета против Христа, и предсказывает, что от России пойдет «возрождение древнего Востока».

 
Позор на вас, отступники Креста,
Гасители Божественного света!
Но с нами Бог! Ура! наш подвиг свят,
И за Христа кто жизнь отдать не рад!
 

Самый неистовый национализм основывается на религиозной миссии русской империи. Стихотворение было послано в Петербург, но не встретило одобрения Дубельта и исчезло в архивах Третьего отделения. Неудача не ослабила патриотического рвения автора. Он пишет второе стихотворение на день рождения императрицы Александры Федоровны, полное благоговейно-раболепных чувств к вдове Николая I. Об императоре, который возвел его на эшафот и сослал на каторгу, раскаявшийся бунтовщик говорит в тоне молитвенных славословий:

 
Того ли нет, кто нас как солнце озарил
И очи нам отверз бессмертными делами?
………………………………………………………
И с огненным мечом, восстав, архангел грозный,
Он путь нам вековой в грядущем указал…
 

Каторжник благословляет свою судьбу:

 
И сердцем я познал, что слезы – искупленье,
Что снова русский я и снова – человек!
 

Стихотворение было вручено командиру Сибирского корпуса Гасфорту, который передал его военному министру, отметив «теплоту патриотических чувств». За эти чувства солдат Достоевский был произведен в унтер-офицеры. Наконец, весною 1856 г. он сочиняет третье стихотворение, посвященное коронации императора Александра II.

 
Идет наш царь принять корону,
Молитву чистую творя,
Взывают русских миллионы:
Благослови, Господь, царя!
 

Стихотворение ускорило производство унтера-поэта в офицеры. Можно было бы пройти мимо этих вымученных виршей и верноподданнических чувств, рассчитанных на немедленную «монаршию милость», если бы… они не были искренни. Но Достоевский на каторге действительно осудил свой «бунт» и раскаялся в революционных увлечениях молодости. Борьба за освобождение крестьян путем восстания, выход на площадь с красным знаменем, тайная типография – все это казалось ему теперь преступным заблуждением. В политическом плане «перерождение убеждений» было полное. Новое мировоззрение, которому он останется верен на всю жизнь, сложилось уже в 1854 г. Церковно-монархический империализм автора «Дневника писателя» предначертан в патриотических стихах 1854–1856 гг. Когда Майков сообщает ему о «новом движении» в русском обществе, Достоевский отвечает: «Россия, долг, честь! Да! я всегда был истинно русский – говорю вам откровенно. Что ж нового в том движении, обнаружившемся вокруг вас, о котором вы пишете, как о каком-то направлении? – Да! разделяю с вами идею, что Европу и назначение ее окончит Россия. Для меня это было давно ясно… Уверяю вас, что я, например, до такой степени родня всему русскому, что даже каторжные не испугали меня. Это был русский народ, мои братья по несчастью, и я имел счастье отыскать не раз даже в душе разбойника великодушие, потому естественно, что мог понять его, ибо сам был русский!»

В этом же году он пишет генералу Тотлебену, герою Севастопольской кампании, умоляя его ходатайствовать о его помиловании: «Я был виновен, я сознаю это вполне. Я был уличен в намерении (но не более) действовать против правительства; я был осужден законно и справедливо; долгий опыт, тяжелый и мучительный, протрезвил меня и во многом переменил мои мысли. Но тогда я был слеп, верил в теории и утопии… Мысли, даже убеждения меняются, меняется и весь человек, и каково же теперь страдать за то, чего уже нет, что изменилось во мне в противную сторону, – страдать за прежние заблуждения».

Каторга «протрезвила» мечтателя-утописта; он приносит торжественное покаяние в заблуждениях своей молодости. Ему хочется высказать свои новые убеждения, и он задумывает статью о России, но боится, что цензура ее не пропустит. «Я говорил вам о статье о России, – пишет он Врангелю в 1856 г., – но это выходил чисто политический памфлет… Вряд ли позволили бы мне начать мое печатание с памфлета, несмотря на самые патриотические идеи. Сильно занимала меня статья эта! Но я бросил ее… и потому я присел за другую статью: „Письма об искусстве“. Статья моя плод десятилетних обдумываний. В некоторых главах целиком будут страницы из памфлета. Это, собственно, о назначении христианства в искусстве». Но и эта статья была оставлена. Если вспомнить, что вопрос о христианском искусстве впервые в русской литературе был поставлен Гоголем и что его «Переписка с друзьями» появилась в 1847 г., то можно предположить, что Достоевский в течение десяти лет обдумывал гоголевскую проблему. Последнее сильное впечатление, которое он унес с собой на каторгу, было ответное письмо Белинского Гоголю; перед арестом он три раза читал его вслух и в уединении острога мысленно продолжал спор мистика Гоголя с социалистом Белинским об искусстве, христианстве и России. Образ автора «Переписки» неотступно сопровождал его на каторге: за это преследование Достоевский отомстил Гоголю в «Селе Степанчикове…».

Проблема искусства занимает писателя все время его ссылки. В 1858 г., приветствуя намерение Михаила Михайловича издавать газету, он снова упоминает о своих статьях об искусстве: «У меня записано и набросано несколько литературных статей в этом роде: например: о современных поэтах, о статистическом направлении литературы, о бесполезности направлений в искусстве, – статьи, которые писаны задорно и даже остро, а главное, легко». Достоевский часто говорит «записано» о том, что было только задумано. Во всяком случае, ничего из этих набросков и замыслов до нас не дошло.

Он хочет вернуться в литературу столь же блистательно, как он в нее вошел; ему нужен большой успех, реабилитация, признание. От этого зависит вся дальнейшая его судьба. Но с чем он вернется? С политическим памфлетом, статьей об искусстве, повестью, комическим романом? Писатель колеблется и страшно боится. Припадки падучей учащаются, настроение угнетенное. Сестре жены В.Д. Констант он пишет: «Знаете ли, у меня есть какой-то предрассудок, предчувствие, что я скоро должен умереть… Уверенность моя в близкой смерти совершенно хладнокровная. Мне кажется, что я все уже прожил на свете и что более ничего и не будет, к чему можно стремиться». Но проходит полоса уныния, и он снова борется за освобождение, строит планы, цепляется за жизнь. В 1857 г. ему удается через Плещеева вступить в переписку с издателем «Русского вестника» М. Катковым, который предлагает напечатать его новое произведение и высылает ему 500 рублей аванса. Со своей стороны Михаил Михайлович обещает от имени брата роман или повесть журналу «Русское слово» и берет аванс в 500 рублей. Достоевскому со стыдом приходится признаться, что у него нет ничего готового. Роман, над которым он работал «с наслаждением», слишком «разросся», и он «сложил его в ящик». Деньги ему нужны до зарезу, но он не хочет «портить мысль, которую три года обдумывал, к которой собрал бездну материала». Теперь он пишет небольшую повесть, а закончив ее, засядет за роман из петербургского быта, вроде «Бедных людей». В следующем письме к брату – уверения в том, что первый роман он только отложил, но не бросил. «Этот роман мне так дорог, так сросся со мною, что я ни за что не брошу его окончательно.

Напротив, надеюсь из него сделать chef d’œuvre». А пока он работает над вторым романом. Через несколько месяцев пишет, что и эту работу бросил: «Роман я отложил писать до возвращения в Россию. Это я сделал по необходимости. В нем идея довольно счастливая, характер новый, еще нигде не являвшийся. Но так как этот характер, вероятно, теперь в России в большом ходу, в действительной жизни… то я уверен, что я обогачу мой роман новыми наблюдениями, возвратясь в Россию…» 19 июля 1858 г. он сообщает, что пишет две повести: одну большую в «Русский вестник», другую поменьше для «Русского слова». Под большой повестью разумеется теперь то произведение, которое раньше называлось комическим романом – «Село Степанчиково…». Повесть поменьше – «Дядюшкин сон». Роман из петербургского быта, начатый и брошенный, – «Униженные и оскорбленные». Аванс забран и истрачен, сроки посылки рукописи приближаются, а повести все не кончены. «Повесть большая, которую пишу Каткову («Село Степанчиково…»), мне не нравится, опротивела. Но написано уже много, бросить нельзя, чтобы начать другую, а долги надо отдать». «Дядюшкин сон» тоже не нравится…

«Грустно мне, что принужден вновь являться в публику так не хорошо… Для денег я должен нарочно выдумывать повести. А ведь это, ух, как тяжело! Скверное ремесло бедного литератора». Повесть «Дядюшкин сон», которую Достоевский «отвалял на почтовых», была напечатана в мартовской книжке «Русского слова» за 1859 г.

Суровую оценку этого неудачного произведения дает сам автор в письме к М.П. Федорову, желавшему переделать ее для сцены (в 1873 г.): «Пятнадцать лет я не перечитывал мою повесть „Дядюшкин сон“. Теперь же, перечитав, нахожу ее плохой. Я написал ее тогда в Сибири, в первый раз после каторги, единственно с целью опять начать литературное поприще и ужасно опасаясь цензуры (как к бывшему ссыльному). А потому невольно написал вещичку голубиного незлобия и замечательной невинности. Еще водевильчик из нее бы можно сделать, но для комедии – мало содержания, даже в фигуре князя – единственной серьезной фигуре во всей повести». Действительно, «невинность» этой вещи граничит с ребячеством. Князь К. – старик, впавший в идиотизм, случайно приезжает в город Мордасов к провинциальной львице – Марии Александровне Москалевой; та задумывает женить его на своей дочери, гордой красавице Зине. Поклонник Зины, Мозгляков, расстраивает план Марии Александровны, уверяя князя, что предложение он сделал во сне. Все дамы Мордасова собираются у Москалевой, происходит скандал; князя перевозят в гостиницу, и он там умирает.

Это – водевиль, наскоро переделанный в повесть. Мы снова встречаемся с характерным для Достоевского влечением к театральности. Так же как и рассказ «Чужая жена и муж под кроватью», «Дядюшкин сон» рассчитан на сценическую перспективу; диалог занимает в нем преобладающее место; описания напоминают сценические ремарки. «Десять часов утра. Мы в доме Марии Александровны, на Большой улице…», «В мебели, довольно неуклюжей, преобладает красный цвет…», «Между окнами в простенках два зеркала…», «У задней стены превосходный рояль…», «Сама Мария Александровна сидит у камина в превосходнейшем расположении духа и в светло-зеленом платье…» и т. д. Рассказ состоит из театрально-выразительных сцен и заканчивается драматической развязкой, в которой участвуют все персонажи. Композиция романов Достоевского тесно связана с театральной техникой; в «Дядюшкином сне» эта связь обнаруживается особенно ясно. Стилистически повесть написана в старой манере докаторжного периода: иронический пафос гоголевской «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» пародируется в «Дядюшкином сне»: «Мария Александровна Москалева, конечно, первая дама в Мордасове и в этом не может быть никакого сомнения. Она держит себя так, как будто ни в чем не нуждается, а, напротив, все в ней нуждаются… Она знает, например, про кое-кого из мордасовцев такие капитальные и скандалезные вещи, что расскажи она их, при удобном случае, и докажи их так, как она их умеет доказывать, то в Мордасове будет Лиссабонское землетрясение». Фигуру князя автор считает «единственной серьезной во всей повести». Она интересна своей дальнейшей судьбой в творчестве Достоевского. Старый князь – весь искусственный. «Казалось, он был весь составлен из каких-то кусочков. Никто не знал, когда и где он успел так рассыпаться». У него – парик, фальшивые усы, бакенбарды, эспаньолка; он белится и румянится, носит корсет; одна нога – пробковая, правый глаз стеклянный. Он прожуировал все состояние и живет в своей деревне под властью экономки. Этот «мертвец на пружинах» – карикатура на русского барина-европейца и западника. Какое у него богатое прошлое: писал водевили и куплеты, был на дружеской ноге с лордом Байроном; в Германии учился философии; состоял членом масонской ложи, собирался отпустить на волю своего Сидора, а теперь думает ехать за границу, «чтобы удобнее следить за европейским просвещением». Автор характеризует князя особенностями его речи. Любовь Достоевская и барон Врангель свидетельствуют, что писатель любил «разыгрывать его», подражая его интонациям. Изнеженное барство героя показано сквозь призму его словечек и каламбуров. «Некоторые слоги он произносит необыкновенно сладко, особенно напирая на букву „э“. „Да“ у него как-то выходит „ддэ“, но только еще немного послаще». Он любит вставлять французские фразы: «C’est délicieux! C’est charmant! Mais quelle beauté![28]28
  Это вкусно! Это очаровательно! Какая красота! Ты меня порадовал.


[Закрыть] Vous me ravissez» и щеголять bons mots. Свой рассказ о лечении гидропатией он заканчивает фразой: «Так что, если б я, наконец, не заболел, то уверяю вас, что был бы совершенно здоров». Таков портрет «рассыпавшегося» русского дворянина начала века. Князь – духовный отец другого «русского европейца» – Степана Трофимовича Верховенского («Бесы»). Тот тоже «красивый мужчина», бывший жуир, тоже учился в Германии и полон «благородных идей», тоже «следит за европейским просвещением» и презирает Россию. У него такие же изнеженные интонации, французские словечки и «дворянские» манеры. «Рассыпанность» князя переходит в болезненную мнительность и «холерину» Степана Трофимовича.

Рядом с князем поставлена Москалева, «первая дама в городе», властная, честолюбивая и взбалмошная. Ей внезапно приходит в голову идея женить старика на своей дочери; в «Бесах» – та же ситуация: «первая дама в городе», Варвара Петровна Ставрогина, неожиданно решает выдать свою воспитанницу Дашу за Степана Трофимовича. «Гордая красавица» Зина любит другого, но покоряется воле матери; Даша тоже любит другого и тоже не противится желанию своей благодетельницы. Так протягивается нить от неудачного фарса «Дядюшкин сон» к роману-трагедии «Бесы». Но не вся повесть написана в стиле фарса: в нее вставлен эпизод из чувствительной мелодрамы, непосредственно примыкающей к третьей части «Неточки Незвановой». У покровительницы Неточки, Александры Михайловны, был роман с каким-то «мечтателем». Неточка случайно находит его письмо и читает: «Мы были неровня. Я был недостоин тебя. Прежде, уже давно это было, мне снилось что-то такое, и я мечтал, как глупец… Ты горько во мне ошиблась! Никогда, никогда я не мог до тебя возвыситься!» Роман остался незаконченным; мы так и не знаем, кто этот друг Александры Михайловны и почему он был недостоин ее. В «Дядюшкином сне» эта тема развивается яснее и грубее. Зину любит Вася, учитель уездного училища, сын дьячка, «кропатель стишонков» в «Библиотеке для чтения». Влюбленные ссорятся; чтобы отомстить Зине, Вася показывает ее письмо и в тот же вечер делает попытку отравиться. Он не умирает, но заболевает чахоткой. Перед смертью просит у Зины прощения: «Я не годился жить… Я дурной и пустой человек… Ах, друг мой, вся моя жизнь была мечта. Я все мечтал, всегда мечтал, а не жил… Я даже не подлец был в эту минуту, а просто был дрянь человек… Все мне мерещится, Зиночка, что и тут не обошлось без сладких романтических глупостей. Все-таки у меня была тогда мысль: как это красиво будет, что вот я буду лежать на постели, умирая в чахотке, а ты все будешь убиваться, страдать, что довела меня до чахотки… Глупо, Зиночка, глупо, не правда ли?»

Последнее произведение Достоевского перед каторгой, «Маленький герой», было утверждением героизма, романтизма, «шиллеровщины». С тех пор прошло девять лет. Перед страшной реальностью «Мертвого дома» романтические идеалы рухнули. В «Дядюшкином сне» – полное развенчание романтика-мечтателя. Как не похож поэт Вася, «дурной и пустой человек», на мечтателя Ордынова в «Хозяйке» и на героя «Белых ночей»! Жестоко судит автор свою юность; то, чем он жил раньше, теперь «сладкие романтические глупости». Мечтатель, оторванный от жизни, просто «дрянь человек». Так, после политического покаяния начинается разоблачение кумиров литературных. Романтизм осуждается, как нравственная порча.

…Отославши в «Русское слово» повесть «Дядюшкин сон», Достоевский продолжает работать над «Селом Степанчиковом…». 3 мая 1859 г. он пишет брату: «Этот роман, конечно, имеет величайшие недостатки и, главное, может быть, растянутость: но в чем я уверен, как в аксиоме, это то, что он имеет в то же время и великие достоинства и что это лучшее мое произведение. Я писал его два года (с перерывом в средине „Дядюшкина сна“). Начало и середина обделаны, конец писал наскоро. Но тут положил я мою душу, мою плоть и кровь. Я не хочу сказать, что я высказался в нем весь; это будет вздор. Еще будет много, что высказать. К тому же в романе мало сердечного (то есть страстного элемента, как, например, в „Дворянском гнезде“), но в нем есть два огромных типических характера, создаваемых и записываемых пять лет, обделанных безукоризненно (по моему мнению), характеров вполне русских и плохо до сих пор указанных русской литературой».

«Русский вестник» возвратил роман, не согласившись на условия автора (100 рублей с листа)[29]29
  В то время Тургеневу платили 400 руб.


[Закрыть]. Рукопись перешла в редакцию «Современника», но Некрасову она не понравилась. Достоевский волнуется. «Ради Бога, – пишет он брату, – с ними мягче и нежнее. Не нужно и виду подавать, что мы горюем и трусим… Но вот, что мне не нравится: если мы будем навязываться сами „Отечественным запискам“. Роман оплеван, и его похоронят гробовым молчанием. К тому же он действительно не эффектен… Но, впрочем, если „Отечественные записки“ без затруднений дадут 120 – соглашусь». Наконец, «Село Степанчиково…» было куплено А. Краевским и появилось в 127-й книжке «Отечественных записок» за 1859 г.

Роман «Село Степанчиково и его обитатели. Из записок неизвестного» построен по правилам классической комедии: после экспозиции интриги и характеров действие нарастает в двух драматических ситуациях и после эффектной катастрофы (изгнание Фомы Опискина) заканчивается благополучной развязкой («Фома Фомич созидает всеобщее счастье»). Единое действие сконцентрировано в одном месте и в коротком отрезке времени (два дня). Выразительность диалогов и напряженность положений повышают театральность романа.

В имении полковника Ростанева поселилась его мать, вдова-генеральша, со своими моськами и кошками; вслед за ней пожаловал и Фома Фомич Опискин, проживавший в ее доме в роли приживальщика. Ханжа и деспот подчинил своему влиянию и генеральшу, и ее сына. Ростанев влюблен в свою воспитанницу Настеньку, которую преследует Опискин. Роман кончается позорным изгнанием лицемера. Достоевский точно воспроизводит сюжетную схему «Тартюфа» Мольера[30]30
  Алексеев Н. О драматических опытах Достоевского. Одесса, 1921.


[Закрыть]. Фома Фомич – русский Тартюф; Ростанев – Оргон; мать его – мадам Пернель. Племянник Ростанева и Настенька, ведущие борьбу с ханжой, соответствуют мольеровским Дамису и Эльмире. Клеант преображается в помещика Бахчеева, который помогает изобличить Фому и появляется перед катастрофой. Первоначальный комедийный замысел определяет собой динамическое построение романа. Содержание его – борьба Ростанева с Опискиным. В четырех главах первой части излагаются причины и обстоятельства борьбы и даются характеристики борцов. В пятой главе начинается перестрелка между лагерем Ростанева и лагерем Фомы. Главный герой – Опискин – торжественно выступает только в седьмой главе. Первое столкновение врагов кончается полной победой Фомы; Ростанев униженно просит у него прощения. Далее, до четвертой главы второй части, постепенно подготовляется «генеральное сражение». Оно начинается атакой Фомы и кончается контратакой Ростанева. Но свое поражение хитрый ханжа превращает в триумф. В развязке он выступает как общий благодетель. Напряженность борьбы создается медленным нарастанием действия и внезапными взрывами. Они все усиливаются и приводят, наконец, к последнему сотрясению – катастрофе. Таков общий принцип динамического построения романов Достоевского. В «Селе Степанчикове…» он впервые проводится систематически. Экспозиция вводит читателя в напряженную атмосферу повести. Самодур Фома Фомич царствует нераздельно. Но против его тирании уже нарастает противодействие. В четвертой главе все действующие лица, кроме Опискина, представлены в большой «сцене ансамбля». Обитатели села Степанчикова собираются за чайным столом. Рассказчик восклицает: «Ну, чудаки! Их как будто нарочно собрали сюда!» Мы чувствуем, что гроза надвигается, и слышим первые ее раскаты. Кажется, что персонажи насыщены электрической энергией и по очереди «взрываются». Первая не выдерживает дочь Ростанева, Сашенька. «Гадкий, гадкий Фома Фомич, – кричит она, – прямо скажу, никого не боюсь! Он глуп, капризен, замарашка, неблагородный, жестокосердый, тиран, сплетник, лгунишка… Да я б разорвала в куски вашего Фому Фомича! На дуэль бы его вызвала, да тут бы и убила из двух пистолетов». Общее смятение. Генеральша падает в обморок. Это – первый скандал. В главе седьмой «взрывается» камердинер Гаврила, которого Опискин заставляет зубрить французские вокабулы. Он кричит Фоме: «Вы, как есть, злющий человек теперь стали… Вы хоть породой и енеральский сын и сами, может, немного до енерала не дослужили, но такой злющий, как то есть должен быть настоящий фурий». Второй скандал. Третий вызывается племянником Ростанева. «„Да он пьян“, – проговорил я, с недоумением озираясь кругом. „Кто? Я?“ – прикрикнул Фома не своим голосом. „Да, вы!“ – „Пьян?“ – „Пьян“… Генеральша хотела, кажется, упасть в обморок, но рассудила лучше бежать за Фомой».

«Генеральное сражение» между Опискиным и Ростаневым еще динамичнее. Именины сына Ростанева, Ильюши. Все собираются в комнате Фомы. Ильюша декламирует стихи. И вдруг – «скандал»: Фома объявляет, что не может более оставаться в доме полковника, ибо тот находится в преступной связи со своей воспитанницей. «Из невиннейшей доселе девицы, – вопит он, – вы успели сделать развратнейшую из девиц». Тут, наконец, «взрывается» сам кроткий Ростанев и вышвыривает Опискина. «Дядя схватил его за плечи, повернул, как соломинку, и с силой бросил его на стеклянную дверь… Удар был так силен, что притворенные двери растворились настежь, и Фома, слетев кубарем по семи каменным ступенькам, растянулся на дворе. Разбитые стекла с дребезгом разлетелись по ступеням крыльца». Сценический эффект этой «катастрофы» подчеркивается грозой. Драматическая энергия разряжена. Наступает благополучная развязка. «Гроза», ее приближение, нарастание и взрыв – вот символы построения романов Достоевского.