Читать книгу "Бесшабашный. Книга 3. Золотая пряжа. История, найденная и записанная Корнелией Функе и Лионелем Виграмом"

– Не хочу лишать тебя иллюзий. Уверен, что у тебя их целый мешок. Но Джекоб Бесшабашный вор и лжец, даже если младшему братишке об этом наверняка не рассказывает.

Уилл молча повернулся к гоилу спиной: предпочел скрыть гнев. Он испугался собственного гнева, как скорпиона, выползшего из самого темного уголка его сердца. Больше всего камень страшил Уилла ощущением, что он уже не в состоянии сдерживать гнев и ненависть. Гоилов оба эти чувства вводят в исступление.

– Клянусь своим каменным сердцем, – услышал Уилл за спиной смех Бастарда, – ты намного чувствительнее брата. Тебе помочь отыскать Темную Фею?

Уилл снова обернулся к нему:

– У меня нет денег.

– Не нужны мне твои деньги. Услуги Бастарда могут оплачивать только короли. – Гоил оттолкнулся от стены. – Я хочу вернуть то, что украл у меня твой брат. Как по-твоему, сможешь это достать?

– Что – это?

Бастард посмотрел на проходящую мимо девушку. Та, почувствовав на себе взгляд его золотых глаз, поспешно отвернулась.

– Бездонный кисет. Выглядит пустым, но содержимое принадлежит мне.

Уиллу пришлось взять себя в руки, чтобы не ощупать мешочек у себя под рубашкой.

– А что в нем?

Две женщины, проходя мимо, смерили Уилла таким неодобрительным взглядом, словно он разговаривает с самим чертом, и поспешили дальше, когда гоил прищелкнул языком.

– Арбалет. Ничего особенного, семейная реликвия. – Лгать он особо не умел, а может, и не пытался. – Кажется, я знаю, что тебе нужно от Темной Феи, – шепнул гоил на ухо Уиллу. – О брате Джекоба Бесшабашного рассказывают несколько интересных историй. Якобы у него наросла самая священная кожа, какая только бывает у гоилов, но Джекоб вновь избавил его от нее.

Сердце Уилла забилось до смешного быстро.

Гоил вытащил из-под ящеричной рубашки амулет – кусочек нефрита.

– На твоем месте я бы тоже хотел ее вернуть. Какой дурак променяет священный камень на мягкую кожу?

– Да-да, так и есть, – сказал Уилл. – Ты угадал. И вернуть ее мне может только Фея.

Ложь… Уилл машинально поднял глаза на голову единорога. Джекоб наплел ему много небылиц о шрамах на спине, пока наконец Уилл не узнал, что их оставили единороги. Поверил бы ему Джекоб, что он хочет вернуть себе нефритовую кожу?

– Думаю, мы договорились. – Гоил вновь спрятал амулет под рубашку. – А в придачу покажешь мне зеркало, через которое ты сюда пришел. – Он улыбнулся. – Дай угадаю. Оно ведь совсем рядом, да? Ты только взгляни на свою одежду. В Шванштайне так не одеваются.

Уилл заставил себя не смотреть в сторону холма с руинами. Гоил в том, другом мире… И кто следующий – ведьма-деткоежка? Острозуб, который набросился на него, когда он впервые прошел через зеркало? Он чуть было не поддался искушению спросить Бастарда о незнакомце, передавшем ему бездонный кисет с арбалетом, но побоялся ответа.

– Что за зеркало? – спросил он. – Не понимаю, о чем ты. Значит, договорились?

Гоил оглянулся на корчму.

– Конечно! – сказал он. – Почему бы и нет?

14
На его дорогах

Люди. Они были повсюду. Как комариные личинки в пруду. Неминуемость смерти вынуждала плодиться и быть деятельными. Поля, города, дороги… Мир, заново сотворенный по их, смертных, вкусу, прилизанный, выпрямленный, подстриженный и прирученный. Испытывала ли она к ним такую же неприязнь до того, как Кмен предпочел ей женщину из людей? Темная Фея не хотела воспоминать. Она хотела дать волю гневу, ненависти, отвращению. Если бы только это вымыло из ее сердца и любовь.

Фея не старалась избегать людских поселений. Пусть знают, что она их не боится, даже если они бросают ей вслед камни и сжигают изображающие ее соломенные чучела. Она видела, как они стоят за шторами, когда Хитира гнал лошадей мимо их домов. Она слышала, как они шушукаются: «Вон она, чертова фея… Она убила ребенка своего неверного любовника. У нее нет сердца».

Как много деревень. Как много городов. Они как грибы и бактерии, что поддерживают круговорот жизни смертных. И у каждого из этих смертных лицо Амалии.

Иногда она велела мотылькам сплести сеть, под которой спала в дневное время где придется – у какой-нибудь из их церквей, рядом с каким-нибудь памятником или перед ратушей. Но после того как в Доннерсмарка стреляли, потому что он стерег ее сон, она стала останавливаться на отдых в лесах. Еще не все бессмысленно загубили они в своих печах и на фабриках.

Иногда Доннерсмарк верхом добирался до ближайшего поселения разузнать, что происходит в Виенне. Он рассказал, что рубины, обещанные Амалией за поимку Темной, уже стоили жизни шести женщинам, которых по ошибке приняли за нее. Горбун и Морж публично объявили о том, что Альбион и Лотарингия предоставляют ей убежище… Какой же дурой они ее считают? Неужели они думают, что она продаст свою колдовскую силу тому, кто больше предложит, или ищет очередного коронованного любовника?! Кто из них сравнится с королем гоилов? Она любила лучшего из них, и он ее предал.

Доннерсмарк сообщал ей и о Кмене. Он старался произносить это имя так небрежно, словно оно было лишь одним из многих. Темную трогало его желание защитить ее – от боли, вызванной предательством возлюбленного, от продолжающихся оскорблений, которые означали, что Кмен до сих пор ни словом за нее не заступился. Он заключил мир с повстанцами на севере и вел переговоры с мятежными человекогоилами. Кмен настолько превосходил противников, вероятно, потому, что те воевали только ради обогащения. Солдаты неохотно умирают за золото в офицерских карманах, зато из мести сражаются со всей страстью. Кмен вел войну только из мести. Он был лисом, который напал на тех, кто на него охотился.

Да. Она все еще была на его стороне.

Хитира правил лошадьми по ночным дорогам, проложенным когда-то солдатами Кмена, а в ее бессердечной груди печаль и гнев сменяли друг друга, как приливы и отливы. Как бы ни гнал лошадей ее мертвый кучер, воспоминания следовали за ней, яркие, словно они и есть настоящее, куда более реальное, чем все, что проплывало за окнами.

Станет ли она когда-нибудь вновь такой, какой была до Кмена? Хочет ли стать?

Она ехала только ночами, и все же время от времени ее карете преграждали дорогу группы мужчин, набравшихся в каком-нибудь кабаке достаточно смелости, чтобы заработать назначенное Амалией вознаграждение. Обычно Доннерсмарк прогонял их в одиночку, даже если они поджидали с серпами и топорами в руках или прятались за горящими бочками. Иногда хватало того, что Хитира у них на глазах менял облик. Но когда однажды ночью среди застрельщиков оказалась женщина, Фея выпустила своих мотыльков, представляя, что на дороге с криками корчится Амалия.

Разумеется, она уже задавалась вопросом, не ищет ли ее и Кмен. На четвертый день после побега из Виенны в одном лесу дорогу карете заступили шестеро гоильских солдат. Они промолчали, когда Доннерсмарк спросил, не король ли их послал, и поспешно потупили взгляд, когда из кареты вышла Темная. «Не смотрите на нее, на эту чертову ведьму». Так наставлял их Хентцау. Но Фея заставила их взглянуть на нее и отравиться ее красотой.

Они еще долго, спотыкаясь, брели за каретой. Хитира не обращал на них внимания, но Доннерсмарк то и дело оглядывался, а когда солдаты наконец исчезли в ночи, Фея впервые увидела в его глазах опасение – и дерзкое предупреждение не проверять свои чары на нем.

15
Слепота

Лаяли собаки. Едва ли какой-нибудь другой звук страшил Джекоба больше, с тех пор как жизнь лисицы стала ему дороже собственной. Он хотел остановиться, повернуть назад, но Сильвен тянул его дальше. Ослепшие от серебра глаза Джекоба видели только его широкоплечий силуэт. Мир теперь состоял лишь из теней и серебра, которое нащупывали его пальцы, и из собачьего лая.

Как долго он еще собирался позволять ей спасать его… Ни за что нельзя было приводить ее в этот мир… Бесполезные мысли. Лиса всегда лучше умела гнать их от себя.

Он снова остановился.

Выстрелы. Единственный звук, который еще хуже лая.

Сильвен тащил его дальше, ругаясь по-французски, нет, на квебекском. За зеркалом эта часть Канады все еще принадлежала Лотарингии, но Джекоб там пока не бывал.

Дальше.

Не знай Джекоб, что находится в своем мире, густой подлесок навел бы его на мысль, что он заплутал в Черном лесу. Даже кирпичные стены, мимо которых они крались, на ощупь казались такими же обветшалыми, как стены ведьминого дома. Эльф чересчур сблизил оба его мира. Все было намного проще, пока общим у них было только зеркало.

Сильвен открыл ворота и быстро втолкнул его внутрь. За воротами оказалось так темно, что случайный помощник Джекоба двигался так же неловко и наугад, как и он сам. Джекоб нащупал ящики. И стекло – и невольно отдернул руку.

– Где мы? – спросил он.

– Там, куда я должен был тебя привести. На одном из их складов. Bout de ciarge! Твоя прелестная подружка сумасшедшая. Нужно было пытаться уйти через реку.

– И для чего этот склад?

– Для их зеркал, для чего же еще? Maudit Tabarnak’Ostie d’Câlisse! Ciboire! – Запас бранных слов у Сильвена был неисчерпаем, как запасы соленой воды в природе. Сильвен Калеб Фаулер мог бы одержать победу в пресловутых соревнованиях по сквернословию, какие устраивают карлики.

Джекоб прислонился к ящикам. Когда он закрывал глаза, голова болела немного меньше. Если слепота не пройдет, с охотой за сокровищами покончено. Зато рука была как новенькая. Возможно, булавка воздействовала и благотворно. Человек, воткнувший ее Джекобу в висок, выглядел так, будто эльф вылепил его из глины. Возможно, дешевый вариант Шестнадцатой и Семнадцатого. Они по-прежнему стояли у Джекоба перед глазами: с его собственным лицом, с лицом Клары и его отца. «Твоя мать так ничего и не заметила». Мужчина, гулявший с ним и с Уиллом в парке, мужчина, целовавший мать на кухне… Какие из его воспоминаний об отце – на самом деле об Игроке? «В этом мире мы можем иметь детей от смертных женщин». Джекоб часто желал себе другого отца, но уж точно не такого. Прекрати, Джекоб. Он не твой отец, не твой и не Уилла. Но как же можно быть в этом уверенным?

Собаки все еще лаяли, но по крайней мере больше никто не стрелял. Возможно, потому, что последний выстрел попал в цель.

– Как они тебя поймали? – спросил Джекоб Сильвена. Нужно было подумать о чем-то другом. Иначе с ума сойдешь, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи.

– Из-за моего любопытства. А еще я не смог отказаться от их порошка.

– Порошка?

– Да. Они раздают его хорошим клиентам. Пакетик туда, пакетик сюда… Это в сто раз лучше, чем все, что я пробовал. Возвращает желание ко всему: жить, любить. Так продолжается несколько дней, а потом становится совсем дерьмово. Как будто кто-то украл у тебя сердце.

Похоже на эльфову пыльцу. Но как они производят ее без травяных эльфов?

А может, у него есть травяные эльфы, Джекоб. Может, Игрок посылает глинолицых отлавливать их за зеркалом. Или Шестнадцатую с Семнадцатым и пятнадцать остальных. Но почему тогда он там, по другую сторону, никогда о них не слышал? Потому что они на вид как люди, Джекоб. Возможно…

– Мне нравилось на них работать. Неплохая была работенка, – бормотал Сильвен. – Пусть даже редко кого-то видишь. И очень хорошо оплачивалась. Может, мне даже простили бы историю с порошком, не наткнись я случайно на зеркального человека. Джун, моя жена, бывшая, тысячу раз говорила: «Сильвен, не суй свой расплющенный нос куда не следует». Но такой уж я любопытный, Simonac. У меня и в детстве из-за этого много неприятностей было.

– И кому они поставляют зеркала?

– В гостиницы, рестораны, магазины, офисы… Зеркала пользуются большим спросом. Ни у кого и сомнений не возникает, да и с чего бы? А однажды мне захотелось посмотреть на них вблизи. В конце концов, я месяцами таскал эти ящики, а запирают склады редко. Заглянул в зеркало, и такое нехорошее ощущение появилось. Сперва подумал было, это оттого, что лицо у меня глупое. Так ведь нет… Они не только крадут его у тебя, они все возвращают, нравится тебе это или нет… все, о чем забыл, и все, что хочешь забыть.

Да. Вполне возможно. Джекоб и сам удивлялся, почему ни с того ни с сего постоянно думает о давно забытых школьных учителях, соседях и друзьях. И о матери. «Джекоб, иди сюда!» Видения были настолько явственными, что он буквально чувствовал ее поцелуи на лице. И это притом, что воспоминания о ней он держал взаперти почти так же глубоко, как воспоминания об отце. Надежным засовом служило то, что она всегда предпочитала ему Уилла.

Одна из собак завыла.

– Куда ты? – схватил его за руку Сильвен.

– Я тут рассиживаю, а она там. Нужно посмотреть, что с ней.

– Cocombre, ты же ничего не видишь! – Сильвен утащил его за ящики.

Снаружи все опять стихло. Жуткая тишина. Куда же она запропастилась так надолго?

– А ты тоже видел зеркальных людей?

Судя по голосу Сильвена, та встреча ему не понравилась.

– Да, – ответил Джекоб. «Но меня они пугают куда меньше, чем их создатель», – мысленно добавил он.

– Стоя среди всех этих ящиков, я вдруг подумал: «Сильвен, прихвати-ка одно для нее». Маленькие Джун понравятся. Зеркал было так много, и я не сомневался, что они ничего не заметят. Ведь под завязку наугощался этим порошком. Решил, что я хозяин мира. И тут вижу: лежит он. Человек, только серебряный. Меня вдруг в жар бросило, а он уже за моей спиной, будто все время там и стоял. В его коже все отражается, как в зеркале, а потом у него внезапно появляется лицо, затем другое. «Simonac, Сильвен, – думаю, – а ты был прав! Пришельцы уже здесь!» И я его ударил. Как-никак, я когда-то был неплохим боксером, кубок чемпионата Канады в тяжелом весе – единственный из моих подарков, который Джун захотела сохранить… Но бить… это была не очень-то хорошая идея, когда…

Джекоб зажал ему рот.

Кто-то толчком распахнул ворота. С грохотом, похоронившим всякую надежду на то, что это Лиса. Судя по голосам, вошедшие мужчины были такими же людьми, как и Сильвен, и, к счастью, забрали не те ящики, за которыми прятались беглецы. Ворота открывались еще дважды, и оба раза беглецов не обнаружили. Но Лиска все не появлялась, и Джекобу было плевать, что именно он должен эльфу и что это значит для нее и для него самого. Плевать, будет ли он до конца жизни смотреть сквозь серебро и что Игрок разгуливает с лицом его отца. Плевать. На все плевать.

Только бы она вернулась…

Час проходил за часом. Час за часом. Час за часом. Сильвен рассказывал о канадских кузенах и девушке, ради которой перебрался в Нью-Йорк, а Джекоб впервые за много лет вспомнил единственного школьного учителя, не считавшего его круглым дураком. И ту ночь, когда Ханута в пьяном угаре едва не пристрелил его.

И вот наконец едва слышный шорох.

Щелкнул замок. Шаги, очень тихие – так ходит только один знакомый ему человек.

– Джекоб? – Голос был для него роднее, чем собственный.

Ее силуэт он бы не спутал ни с чьим другим – несмотря на туман в глазах. И на этот раз он бы это сказал, да? «Я люблю тебя. Очень люблю. Слишком». Но это запрещено. Навсегда. Его сердце получит Игрок – в оплату долга.

– И что дальше? – шепнул Сильвен. – Зачем ты хотела, чтобы я его сюда притащил? Maudite Marde, мы в ловушке.

Лиса не обращала на него никакого внимания.

– Зеркало из комнаты твоего отца, – прошептала она Джекобу, – оно здесь.

Здесь? Мысли путались в его больной голове. Что с Уиллом? А с Кларой?

Лиска покачала головой.

– Вы здесь единственные пленники. – Она взяла его за руку. – Мы вернемся. Когда ты снова сможешь видеть.

Сильвен заупрямился, как ребенок, когда Лиска сказала ему, что нужно еще раз подойти к зеркалу. В конце концов она схватила его ладонь и прижала к стеклу. Сильвен Калеб Фаулер исчез – и зеркало перестало быть только их тайной.

Да никогда и не было. Вероятно, Игрок всегда знал, где оно.

16
Как в открытую дверь

– Ayoye! Ta-bar-nak!

Пронзительный крик, какая-то возня. Джекобу показалось, что он узнал очертания окон башни, а перед ними – силуэт его бывшего сокамерника, который с кем-то боролся. Кто бы это ни был, Сильвен в схватке победил.

– St-Ciboire! – Кряхтя, он наклонился над чем-то, неподвижно лежащим у его ног. – Он на меня набросился, клянусь! Ah ben Tabarnak! – В голосе его слышались одновременно отвращение и восторг.

– Это острозуб, Сильвен, – пояснила Лиса.

– Кто? Maudite Marde, кажется, я сломал ему шею.

Эта мысль ему была, похоже, не по душе. Теперь хотя бы понятно, что они протащили с собой сквозь зеркало не заядлого убийцу, и это утешало. И убил он острозуба! Джекоб уже много лет пытался поймать старого кровопийцу: тот страсть как любил воровать младенцев из колыбелей. И когда-то встретил Джекоба в этом мире укусом.

– Ну, что теперь? – К Джекобу подошла Лиса.

Его залепленные серебром глаза видели вместо зеркала лишь какое-то мерцающее пятно. Трудно было представить, что по другую сторону уже не комната отца.

– Может, мне вернуться и посмотреть, как там Уилл? – Лиса взяла Джекоба за руку.

– Нет. Пойду я. Как только снова смогу видеть.

Джекоб оттащил ее подальше от зеркала. На мгновение ему стало страшно: вдруг эльф наблюдает за ними сквозь стекло. «У твоей Лиски будут чудесные дети. Надеюсь, вы не станете с этим тянуть». Джекоб отпустил ее руку, как будто можно продать ее эльфу даже прикосновением. Между тем она стала для него еще желаннее. Ну разумеется. Ведь в этом и состоит игра, да? Запретные желания, исполненные желания… и всегда изволь заплатить.

Ему хотелось разбить это зеркало, но что потом? По всей видимости, их много, и пока он не нашел остальные, вернуться назад мог только сквозь это.

– Где мы? – Сильвен стоял у одного из окон. – Simonac! Старина какая-то… Просто древность!

Джекоб во все глаза смотрел на зеркало – или на то, что различал вместо него.

– Пусть приходят! – шепнула ему Лиска. – Мы устроим все так, чтобы им было трудно нас найти.

Что ему без нее делать? Нет, он не может от нее отказаться. Не смей от нее отказываться, Джекоб! Тебе только нельзя больше ее желать. Никогда. Он ненавидел это слово.

Лиска стала карабкаться вниз первой. Джекоб едва не сломал себе шею, пролезая следом за ней в люк, и был счастлив, когда сумел спуститься по веревке на землю невредимым. Лиса завалила дверь в башню камнями, чтобы потом увидеть, выходил кто-нибудь оттуда или нет.

– Tabarnak! Там только что был крохотный человечек! – Сильвен впервые в жизни встретил гнома. – Я знал, что колдуны творят с зеркалами всякую жуть, но такое…

Столько лет прошло, а теперь о зеркале знает посторонний, который может повсюду рассказывать о нем в том или другом мире. А ведь Джекоб не говорил о зеркале даже Хануте!

– Bout de ciarge! А это что такое?

По голосу Лиски Джекоб слышал, что она едва сдерживается от смеха:

– Это дупляк, Сильвен. Они очень ловкие воришки, так что гони их прочь, если попытаются залезть тебе в карман.

– Ta-bar-nak! – В голосе Сильвена явственно слышалось восхищение.

Похоже, в ближайшее время Сильвен Калеб Фаулер возвращаться домой не собирался.

17
Старый знакомый

Джону не терпелось вернуться в Альбион. Предстоящая переправа не вызывала у него, ей-богу, никакого воодушевления, но этот остров оказался местом, которое он впервые за долгое время, не испытывая внутреннего сопротивления, назвал домом. Альбион предоставил Джону защиту, когда он был до того сломлен, что боялся никогда уже не собрать себя из обломков заново. Дал он ему и признание, которого Джон страстно желал еще в другом мире, подарил и женщину, которая его обожала. Кому какое дело, что она любит не то лицо?

Столько оснований чувствовать себя абсолютно счастливым. Почему же он по-прежнему несчастлив? А счастья просто не существует. Обычно такой ответ заставлял замолчать внутренний голос, задававший этот и подобные ему неприятные вопросы, но Джон и так был мастером пропускать их мимо ушей.

Его возвращение будет отпраздновано с помпой. В конце концов, он везет ответ, на который Уилфред Альбионский и надеялся. Джону льстило, что на него возлагает надежды король. И присутствие охранников в форме – закономерное следствие его положения – даже если подчас и раздражало, но все же успокаивало. Этим июньским утром от одного из них так сильно пахло чесноком, что Джона подмывало отвернуться, когда тот через окно кареты сообщил: до Калиаса еще без малого три часа езды. Из Дункерка паромы в Альбион ходили гораздо чаще, однако Джон настоял на том, чтобы переправляться в Калиасе: Дункерк во Фландрии, которая уже два месяца как оккупирована гоилами. Командовавший телохранителями Джона офицер снисходительным тоном пытался убедить охраняемую «мишень», что даже гоилы подчиняются международным законам и вряд ли станут нападать на конвой альбионского короля. Но Джона мало волновало, считает ли его молодой офицер трусом. Он и сам себя им считал, хотя четыре года плена, разумеется, оправдывали его осторожность. Фландрию захватили легко, после того как поставка оружия из Альбиона оказалась на дне моря. Так странно: и флагманский корабль, и потопившие его самолеты спроектировал Джон. Будто сам с собой в войнушку играл.

За окнами кареты тянулись луга и яблоневые сады, и Джон решил пока не думать о политике. Лотарингия ослепительно красивая страна, а еда и напитки здесь гораздо вкуснее, чем в Альбионе. Даже Морж тайком нанял шеф-повара из Лютеции, а свои запасы лотарингского вина охранял чуть ли не строже, чем сокровищницы. Джон открыл корзину, которую собрали ему в дорогу слуги Горбуна: гусиный паштет, слегка приправленный лебединым жиром, соловьиный мед, слоеные пирожки с улитками, фаршированные ведьмины лягушки, мильфёй[12]12
  Мильфёй (от фр. mille-feuille – «тысяча листов») – десерт французской кухни на основе слоеного теста, с кремом, в виде пирожного или торта.


[Закрыть] со съедобным сусальным золотом. Откупорить бутылку красного вина в тряской карете оказалось нелегко, но уже первый глоток стоил затраченных усилий. Слуги даже положили ему в дорожный сервиз хрустальный бокал, обернув в ткань из лотарингского льна. Жаль только, что в темно-красном вине Джону померещилось востроносое лицо Арсена Лелу. Джон залпом выпил вино, словно так можно было смыть это воспоминание. «Очевидно, секретные службы короля Уилфреда не столь всеведущи, как принято думать. При разгроме альбионского флота Джекоб Бесшабашный выжил».

Сыновей у него по-прежнему двое. Ладно, об Уилле, признаться, он думал не часто. Его любимцем всегда был Джекоб, а у Розамунды – Уилл. Джон женился на ней из-за ее семьи, ее выдающихся предков, а когда все-таки влюбился, было слишком поздно. Не то чтобы Розамунда его разлюбила, но как любить, если без конца разочаровываешься? А он ее разочаровывал, ее и самого себя, снова и снова. Джон никогда не был тем мужчиной, которого она в нем видела.

Еще вина. К черту воспоминания. К черту ее лицо… Он все еще слишком хорошо помнит его. Ему снились сны, и в этих снах он мирился с ней, и она была все такой же юной, как в день, когда они впервые встретились.

Господи, бутылка уже наполовину пуста. И что? Все равно на корабле его вытошнит за борт. Джон согнал с носа муху. Его пальцы еще помнили другой нос, чуть более мясистый, более прямой… Кто бы подумал, что его новое лицо однажды проведет даже сына?

Карета остановилась так резко, что Джон залил вином сшитую на заказ рубашку. И это он тоже обсуждал с Горбуном: прогресс требует хороших дорог. Соскребая с колен гусиный паштет, Джон ощутил, что от страха у него онемели руки.

Выстрелы.

Съежившись, Джон осторожно выглянул из окна. Солдат, от которого пахло чесноком, лежал возле своей лошади с развороченным пулей лицом. Других видно не было. Джон трясущимися пальцами рванул из плечевой кобуры револьвер – он усовершенствовал его, хотя внешне это не бросалось в глаза, но все равно мог сделать не больше шести выстрелов.

Подъехавший к карете верхом молодой человек в добротном сюртуке мало походил на грабителя с большой дороги, но, возможно, он был из тех, кто, роскошно одеваясь, называет себя защитниками бедняков. Путешествовать в карете было небезопасно что в Лотарингии, что в Альбионе, и Джон уже дважды попадал в руки этой гильдии. Много лет он безуспешно убеждал Моржа поднять налог на финансирование вооруженных патрулей.

– Месье Брюнель. – Целясь ему в голову, незнакомец отвесил изящный поклон. – Тьерри Оже к вашим услугам.

Месье Брюнель… Они знают, кто он. Это плохо. Убери пистолет, Джон. Стрелял он сносно, но быстрой реакцией похвастаться не мог.

Выкуп. Конечно, именно это им и нужно. Знаменитый инженер, превративший Альбион во флагман современности. Во рту у Джона пересохло. У него всегда была физическая реакция на страх. Он собрался открыть дверцу, хотя едва чувствовал собственные ноги, но юный разбойник покачал головой.

– Оставайтесь на месте, месье. Изменился только маршрут, а карета будет та же. – Грабитель с большой дороги, бегло говорящий по-альбионски, хотя и с сильным лотарингским акцентом. Месье Оже был так юн, что бриться ему явно потребуется еще не скоро, но его самоуверенность свидетельствовала о некотором опыте на поприще разбоя.

Человек, появившийся рядом с Оже, выглядел значительно старше и куда менее опрятно, но одет был не хуже. Очевидно, грабежи на дорогах – дело прибыльное.

– Сядешь к нему в карету, – приказал он юноше. – Но смотри, чтобы не пытался выпрыгнуть.

Тьерри Оже повиновался. Он поднял с пола пистолет Джона и сел напротив пленника. Снаружи доносились и другие голоса, но Джон не понимал, сколько их. Время и место для нападения они выбрали удачно. Даже на полях не было ни души. За изгородью, траву у которой окрасила кровь мертвого солдата, паслась равнодушная ко всему происходящему корова, а вдали, словно доводя до совершенства обманчивую идиллию, звонил церковный колокол.

Карета развернулась, и Джон увидел в дверное окошко кареты, как двое мужчин оттаскивают с дороги еще одного из его охранников. Похоже, такого же мертвого, как и первый.

– Куда вы меня везете? – От страха тело Джона не только немело, но и выделяло постыдно много пота, но сознание оставалось, как правило, на удивление ясным, вот и теперь – словно отделилось, бросив труса, который, дрожа и потея, глядел в дуло револьвера в руках у мальчишки.

Тьерри Оже прикурил сигарету. Моду на них в Лотарингии ввел Горбун, но по запаху эта отличалась от тех, что курил король. Листья ведьминого папоротника, если Джона не подводило обоняние. В лотарингских лесах они повсюду. По мозгам бьет – мало не покажется.

– Едем во Фландрию, – сказал его охранник. – Вижу, вы запаслись провиантом. Он вам понадобится, дорога предстоит долгая.

Ничего больше он не сказал, как бы Джон ни расспрашивал. Судя по доносившимся снаружи голосам, не все его похитители говорили с лотарингским акцентом. Один раз Джону послышался ломбардский. Их предводитель, похоже, был родом из Левонии.

Границу Фландрии они пересекали ночью. Увидев за шлагбаумом солдата-гоила, Джон едва не высунулся из окна, чтобы умолять о помощи лотарингских пограничников. У гоила была гранатовая кожа, обладателям которой приписывают очень переменчивый характер. Гранатовым гоилом был один из его тюремных надзирателей.

Прекрати, Джон. Твои похитители – люди.

Но зачем они привезли его во Фландрию?

Постовой на лотарингской стороне границы со скучающим видом заглянул в карету и взмахом руки дал похитителям Джона знак отправляться. Наверное, Джону все-таки стоило закричать, но предостерегающий взгляд юноши-охранника остановил его. Тьерри Оже перекинул через руку с револьвером куртку, однако Джону несложно было вычислить, что дуло под ней направлено ему в живот. Однажды Джон видел, как умирает человек, которому выстрелили в живот, – один из военнопленных, работавших на подземных гоильских фабриках. Нет. Он не позвал на помощь. Он даже сумел посмотреть гранатовому гоилу в его золотые глаза. Джон, он видит лицо Изамбарда Брюнеля.

Когда гоил скрылся в темноте у них за спиной, пленник вздохнул с таким облегчением, что Тьерри Оже с насмешливой улыбкой предложил ему затянуться своей сигаретой. И они в ночи двинулись дальше. На северо-восток, если Джона не вводили в заблуждение созвездия над темными полями, те же самые, что и в его мире. Некоторые даже назывались так же. Отражение в зеркале, только и всего… Как часто он говорил себе так про этот мир, несмотря на две луны, несмотря на фей и ведьм. Он даже уже задавался вопросом, а вдруг гоилы есть и по ту сторону зеркала и просто не решаются выходить там на поверхность. Бесполезные мысли, но удобный повод отвлечься от страха, становящегося с каждой милей все невыносимей.

Джон понятия не имел, как долго они в пути. Обыскивая Джона в поисках оружия, Оже нашел и забрал у него карманные часы вместе с бумажником и золотыми запонками, на которых возлюбленная его пленника заказала выгравировать инициалы, украденные им у другого инженера. Кто заказал им его похищение? Что ему предстоит – пытки, экзекуции, новый плен? Вся с трудом налаженная рутина, дорогостоящая иллюзия стабильности и безопасности – почему каждый раз во все это веришь, хотя даже последний дурак когда-нибудь осознает, что в жизни не существует никакого постоянства?

Однажды охранник Джона задремал, и тот уже положил ладонь на дверную ручку, хотя карета неслась так быстро, что он, вероятно, сломал бы себе шею. Однако именно в этот момент предводитель, подскакав к окошку кареты, выкрикнул имя Оже. Джон не мог с уверенностью сказать, повезло ему или нет.

Уже рассвело, когда они остановились у какого-то дома. Окна с выбитыми стеклами и пробоины от выстрелов в белых оштукатуренных стенах свидетельствовали о том, что с некоторого времени в доме никто не живет. Вдалеке крутилась одна из тех ветряных мельниц, что и в мире Джона считались символом Фландрии, правда, по эту сторону зеркала деревянные крылья были окрашены в яркие цвета: в синий, как небо – даже если во Фландрии синее небо редкость, – в зеленый, как бескрайние наливные луга, и в красный, как поля тюльпанов, зачастую окружавшие мельницы. Эта маленькая страна мало чем могла защититься от гоилов.

Предводитель разбойников нетерпеливым жестом велел Джону выйти из кареты. Черная борода и косматые брови очень подошли бы какому-нибудь анархисту – на плакатах их обычно изображают именно такими. Оже вышел следом, тыча Джону в спину пистолетом.

Однако направились они не к дому, а к колодцу.

Как бешено у него забилось сердце. О да. Страху нет предела. Все эти рассказы о людях, умерших от страха… ерунда! Иначе он давно уже был бы мертв.

В колодце, как и следовало ожидать, воды не оказалось, вместо этого в глубину вели стальные ступени, какие гоилы укладывают в колодцах и шахтах, чтобы попадать туда, откуда пришли: под землю.

Нет. Джон туда не вернется. Бегает он быстро. Это раз десять спасало его в подземных туннелях. Не только от гоилов – от гигантских летучих мышей, от ящериц размером с теленка и от пауков, чьи гнезда сотнями лепятся повсюду в расселинах…