Читать книгу "Истоки современной политической мысли. Том 2. Эпоха Реформации"

Когда началась Реформация, лидеры лютеранского движения сразу заявили о своем родстве с более ранней оппозицией абсолютистским притязаниям папы. В первые годы Реформации Лютер сам дважды апеллировал к власти Собора. Первый раз это произошло в 1518 г., сразу после его возвращения с диспута в Аугсбурге с Иоганном Экком. Понимая, что прежние обращения к папе были намеренно проигнорированы, он составил официальную просьбу о передаче его дела на рассмотрение Вселенского собора (Fife 1957, pp. 300–301). С тем же требованием он выступил два года спустя, как только в Германии была опубликована папская булла Exsurge Domine, объявлявшая о его скором отлучении (p. 560). На этот раз он не только адресовал городскому совету Виттенберга просьбу поддержать его шаг, но и опубликовал официальное обращение в виде трактата. «Обращение Мартина Лютера к Собору» было напечатано в ноябре 1520 г. и выдержало восемь изданий в течение следующих двух месяцев (p. 561). Лютер начинает с порицания папы за то, что тот «пренебрег его предыдущим посланием» (Luther 1897, p. 78), затем повторяет просьбу о том, чтобы его дело было заслушано на Соборе, и настаивает, что такое собрание выше папы, поскольку «власть понтифика не может быть направлена против» власти Писания, или тела Церкви, «или быть выше» их (p. 79). Поэтому Лютер призывает императора, курфюрстов и «каждого христианского магистрата в Германии» поддержать его в кампании против папы, который обвиняется в «беззаконии и несправедливости, тирании и насилии» (p. 79).

Еще более настойчиво Лютер и его ученики заявляли о своем родстве с лоллардами и гуситами и их традицией противостояния властным полномочиям папы. Лютер сам часто подчеркивал сходство между гуситской ересью и собственной критикой папской тирании. Впервые ознакомившись с трактатом Гуса «О церкви» в конце 1519 г., он тут же написал Спалатину, заверяя его, что «дух и ученость [трактата] замечательны» и он с удивлением обнаружил, что «разделял все учения Яна Гуса и учил им, не зная этого»[26]26
  Об открытии Лютером Гуса см. Fife 1957, p. 471. О его замечаниях в письмах к Спалатину см. Luther 1963–75, 48, pp. 153, 155; ср. Williams 1962, pp. 216–217.


[Закрыть]. А когда Иероним Эмзер – которого Лютер любил называть «лейпцигским козлом» – попытался вырвать из него признание в том, что в ходе дискуссии с Экком он защищал гуситские принципы, Лютер ответил в трактате «Касательно ответа козлу в Лейпциге» (1521), что действительно разделяет богемскую ересь и радуется тому, что Гус «возрождается и терзает своих убийц, папу и папское окружение, еще сильнее, чем при жизни» (Luther 1970, p. 134). Несколько лет спустя Лютер, воспользовавшись случаем, заявил о своем отношении к лоллардам. Когда Иоганн Брисманн прислал ему в 1527 г. лоллардистский «Комментарий к Апокалипсису», Лютер сразу опубликовал его в Виттенберге и сопроводил предисловием «К благочестивому читателю», в котором горячо одобрил содержавшееся в комментарии страстное обличение церковного начальства (Aston 1964, pp. 156–157). Великой ценностью книги, писал он во вводных замечаниях, является признание того, что папство должно считаться царством Антихриста и «тираническому неистовству папы» следует сопротивляться всеми возможными способами (Luther 1909, p. 124).

Вскоре о преемственности заявили и вожди Реформации в Англии. Первым об этом заговорил Джон Бейл (1495–1563), учившийся в кембриджском Джизас-колледже в одно время с Кранмером. В начале 1530-х гг. Бейл перешел из фанатичного католицизма в не менее ревностное лютеранство (Fairfeld 1976, pp. 33–35). В 1530-х гг. он много проповедовал среди лоллардов на севере страны, но главный вклад в английскую Реформацию внес как историк реформаторского движения (Dickens 1959a, pp. 140–142). Одним из первых Бейл заявил о родстве между английскими протестантами и их предшественниками-лоллардами, способствовал появлению у Церкви Англии нового мартиролога, новой церковной истории и яркого образа героического евангелического прошлого (Harris 1940, pp. 13, 127; ср. Fairfeld 1976, pp. 121–130). Бейл начал с того, что в 1544 г. составил «Краткую хронику», в которой поведал об «испытании и смерти благословенного мученика Христова сэра Джона Олдкастла», возглавившего восстание лоллардов в 1414 г. В своем предисловии он осуждает Полидора Вергилия за «засорение английских хроник постыдной римской ложью» и призывает написать историю невоспетых героев, которые во все времена выступали против «мерзкого римского антихриста» (Bale 1849, pp. 6, 8). Это приводит его к Олдкастлу, который, пишет он, обнаружил, что «возгордившаяся римская Церковь» полна «предрассудков» и занимается «колдовством», как только «почувствовал истинный вкус» учений Христа, которые распространял Джон Уиклиф (p. 10). Больше того, разъясняет Бейл, рассказом о мученичестве Олдкастла он хотел вдохновить других на написание историй того же рода и надеется, что «какие-нибудь образованные англичане» вскоре «составят правдивые английские хроники» (p. 8).

Надежды Бейла блестяще оправдал его друг Джон Фокс (1516–1587). Подобно многим другим, Фокс был обращен в лютеранство в оксфордском Магдален-колледже и отправился в изгнание после возвышения Марии в 1553 г. (Haller 1963, pp. 55–56). Поселившись в Базеле, где он жил в том же доме, что и Бейл, Фокс завершил и опубликовал в 1554 г. латинские «Комментарии к деяниям Церкви» (Haller 1963, p. 56), которые позднее легли в основу обширных и чрезвычайно влиятельных «Актов и памятников» истинной Английской церкви (1563). Влияние Бейла на так называемую «Книгу мучеников» Фокса проявилось в нескольких важных моментах. Фокс несомненно заимствует идею использования мистических чисел из Книги Откровения, чтобы отделить друг от друга истории двух церквей: истинной и ложной (Levy 1967, p. 99). А когда он отходит от этой схемы, чтобы подробнее изложить историю лоллардов, то приводит довод, который ранее приводил Бейл. Долгое время, пишет Фокс, «простому люду сообщали, и он так и начинал думать», что протестантская вера «возникла совсем недавно», однако на самом деле она процветала «на протяжении последних двухсот лет, со времен Уиклифа» (Foxe 1837–47, III, p. 380). Назвав Уиклифа «утренней звездой» Реформации и считая этот образ не подлежащим сомнению, Фокс рассказывает драматическую историю лоллардов начиная с восстания Олдкастла и продолжая Реформацией Гуса, революцией Жижки и всей в целом историей истинной Церкви в XV в. (III, pp. 320–579).

Акцент ранних лютеран на родстве со своими историческими предшественниками несомненно сыграл решающую роль в распространении реформаторского движения, а их пропаганда вдохновила значительную часть сохранившихся общин лоллардов и гуситов на объединение с движением Реформации. Это, в свою очередь, позволило расширить базу поддержки Реформации и усилить ее влияние. В Германии гуситы начали объединяться с лютеранами уже в 1519 г., когда Богемские братья во главе с Лукой Пражским (1458–1528) установили первые контакты с последователями Лютера (Tomson 1953, p. 170). В следующем году Братья получили официальное признание со стороны самого Лютера, который объявил их законной частью евангелической Реформации, и они продолжили распространять учение об оправдании верою и противостоянии власти Церкви в обширном регионе Моравии и Богемии (Heymann 1970, p. 143; ср. Williams 1962, pp. 213–215). Вскоре аналогичный вклад в процесс распространения лютеранской Реформации начали вносить сохранившиеся в Англии общины лоллардов. Воспрянув благодаря событиям, случившимся в первые десять лет после первой акции протеста Лютера в 1517 г., они вскоре объединили усилия с новой и более открытой оппозицией власти Церкви[27]27
  Дикенс отмечает (Dickens 1959a, p. 8), что епископ Лондона счел необходимым провести в 1527 г. антилоллардовские чистки, в результате которых более двухсот еретиков были вынуждены отречься от своих убеждений; ср. также Dickens 1966a, p. 47.


[Закрыть]. Вполне возможно, что некоторые сочувствовавшие лоллардам лондонские торговцы, включая Хиллеса и Петита, принимали участие в начале 1520-х гг. в контрабанде в Англию запрещенных лютеранских книг. Возможно также, что Тиндейл получал от лоллардов деньги, когда переводил Новый Завет (Rupp 1949, p. 11). Как подчеркивает Дикенс, при жизни следующего поколения во многом на базе этих синкретических принципов и было возведено здание английской протестантской мысли (Dickens 1959a, p. 27; ср. Read 1953, pp. 18–19).

Притязания папства и церковные юрисдикции, которые осуждались рассмотренными выше теологами, подвергались в период позднего Средневековья все более резкой критике со стороны мирян и светских правительств большинства стран Северной Европы. Привилегии духовного сословия, конечно, оспаривались и на многих других этапах истории средневековой Европы, но имеется достаточно свидетельств, говорящих о том, что эти протесты приобрели особенно интенсивный характер накануне Реформации, прежде всего в Англии и Германии. В немецких городах в этот период, особенно сразу после 1510 г., происходило то, что Мёллер называет «вспышками ненависти» к Церкви (Moeller 1972, pp. 54–55). Например, в Кёльне в 1513 г. началась революция, направленная против правящей олигархии, в ходе которой гильдии ремесленников взяли город под свой контроль и создали комитет для рассмотрения реформы управления. В результате появился список «Жалоб и требований», в котором они выразили свое враждебное отношение к юрисдикциям и привилегиям Церкви. Гильдии жалуются на освобождение клира от налогов и требуют, чтобы Церковь выделила городу «существенную сумму» (Grievances and Demands, p. 140). Они ходатайствуют также о лишении Церкви иммунитета, заявляя, что, когда совершается тяжкое преступление, закон «должен наказывать клирика так же, как мирянина» (p. 140). Они осуждают монахов, которые, пользуясь юридическими уловками, «цепляются за свое мирское имущество» (p. 142). И они подводят итог своим требованиям, настаивая, что «духовные лица в городе должны впредь нести то же гражданское бремя, что и бюргеры» (p. 141).

В Англии накануне Реформации множество признаков указывало на такой же рост враждебности к юрисдикциям Церкви среди мирян. Наибольшую известность получило дело Ханне, cause célèbre, скандальный процесс, привлекший внимание палаты общин в 1515 г. Ричард Ханне – сочувствовавший лоллардам лондонский торговец – отказался платить приходскому священнику взнос на помин души, а когда был привлечен к ответственности, выступил против власти церковных судов, апеллировав в 1513 г. к суду королевской скамьи. В его заявлении о своей невиновности со ссылкой на статут о praemunire говорилось, что, поскольку церковные суды подвластны папскому легату, они не обладают юрисдикцией, чтобы судить английских подданных (Elton 1960, p. 320). Церковь ответила на эту дерзость, взяв Ханне под стражу по сомнительному обвинению в ереси. В декабре 1514 г. он был найден повешенным в епископской тюрьме, где ожидал суда. Все говорило о том, что убийство было совершено церковниками, и дело получило широкий резонанс (Ogle 1949, pp. 88–112). Подозрения оказалось достаточно, чтобы в Лондоне поднялась буря негодования, для умиротворения которой понадобилось личное вмешательство короля. Протесты начались и в парламенте, который пришлось срочно распустить, чтобы предупредить масштабное наступление на властные полномочия Церкви (Tomson 1965, p. 169). И хотя все закончилось победой епископа Лондона, который позаботился о том, чтобы тело Ханне было сожжено как принадлежавшее еретику, ни у кого не осталось сомнений, как довольно жестко выразился Пикторн, что его «пепел указал, в каком направлении подул ветер» (Pickthorn 1934, p. 114).

Главный выход усиливавшиеся настроения антиклерикализма находили во все более злых сатирах. В Германии ярким выражением этой тенденции стало так называемое дело Рейхлина, тянувшееся несколько лет: начавшись еще до выступления Лютера в 1517 г., оно закончилось через несколько лет после его первой акции протеста. Борьба вокруг Рейхлина развернулась в 1506 г., когда, как мы знаем, был опубликован его новаторский труд «О началах древрееврейского языка». Этот труд был осужден Иоганном Пфефферкорном (1469–1524), перешедшим в христианство евреем, который в 1509 г. получил при поддержке кёльнских доминиканцев имперский мандат, позволявший ему выслеживать и конфисковывать еврейские книги. Рейхлин заявил в ответ, что его исследования необходимы для изучения Библии. Теологи обратились за поддержкой к папе, и развернулась ожесточенная война памфлетов (Holborn 1938, p. 53). Вкладом в нее самого Рейхлина стали опубликованные в начале 1514 г. «Письма светлых людей» – собранные им многочисленные заверения в поддержке, полученные от лучших представителей ученого мира (Holborn 1937, pp. 60–61). Контрудар был нанесен вышедшим в конце следующего года памфлетом «Письма темных людей» – серии писем с критикой гуманистов, адресованных главе кёльнских теологов Орту Грациусу. Однако, как выяснилось, на самом деле это была издевательская пародия в духе Свифта, написанная Кротом Рубеаном, который таким способом зло высмеял бесконечное невежество церковников.

Конфликт вошел в новую фазу в 1517 г., когда «Письма темных людей» Рубеана были переизданы Ульрихом фон Гуттеном. Фон Гуттен добавил раздел, содержавший 62 новых письма, которые были написаны главным образом им самим. Бóльшая часть дополнительного материала представляла собой подражание и развитие исходной пародии, но тон дополнений был гораздо более злым и носил более политический характер, чем первый грубый фарс (Dickens 1974, p. 46). Фон Гуттен не ограничился испытанным гуманистическим высмеиванием косных и нелепых взглядов теологов. Предвидя, что дело Рейхлина решится не в его пользу (что и случилось в 1520 г.), он оспорил само право папства считать себя высшим апелляционным судом в этом или любом другом подобном деле (Holborn 1937, pp. 56, 112). Вторая часть «Писем» содержит личные выпады против папы, который несколько раз обвиняется в злоупотреблении властью за то, что выступает на стороне теологов и против гуманистов (pp. 172, 201–202). Когда появились диатрибы Лютера против папства, фон Гуттен начал писать еще более смело и в откровенно лютеранском духе. Он собирал и публиковал ранние антипапские трактаты, в том числе, как мы видели, разоблачение Валлой «Константинова дара», и приступил к написанию «Диалога о римской триаде», который вышел в начале 1520 г. и был назван им самим критикой «беспримерной остроты, направленной против Рима» (p. 114). Теперь фон Гуттен готов выйти далеко за рамки обычной гуманистической критики церковных злоупотреблений и выступает в «Диалоге» со страстным обличением властных полномочий и юрисдикций Церкви. Он призывает урезать церковные владения, клеймит «роскошь прелатов», «симонию епископов» и «алчность папы» (Hutten 1821–23, pp. 433, 443–445), обвиняет папство в «вымогательстве огромных сумм» у Германии и требует прекратить выплату контрибуций Риму (p. 429). Он осуждает надзор, который курия осуществляет над Церковью, и предлагает «запретить выбирать епископов» и распределять немецкие бенефиции (p. 436). А более всего он осуждает мирскую и политическую власть папы, выступая против «тирании Рима над Германией» и завершая книгу призывом к соотечественникам сбросить итальянское ярмо, «источник наихудших зол» в мире (pp. 467, 503–504).

В Англии на всем протяжении 1520-х гг. появлялись аналогичные осуждения и сатиры памфлетистов, таких как Джером Барлоу и Уильям Рой. Нападки на полномочия Церкви достигли, можно сказать, апогея в 1529 г., когда была опубликована анонимная «Мольба о нищих», написанная, по-видимому, Симоном Фишем (ум. 1531), выпускником Оксфорда и членом Греевского инна. Известно, что ее изучал, «не выражая полного неодобрения», Генрих VIII, и она вызвала резкую отповедь со стороны сэра Томаса Мора, написавшего в ответ «Мольбу душ» (Glebsch 1964, p. 242). «Мольба о нищих» – небольшой, но взрывоопасный трактат, написанный в форме обращения всех нищих страны к королю. Много места в нем занимают выражаемые в оскорбительной форме жалобы на блудливых священников, «развращающих целое поколение человеческого рода в вашем королевстве» (Fish 1871, p. 6). Но нищие также жалуются, в более серьезном тоне, на чрезмерные полномочия Церкви: народ пребывает в нищете из-за того, что духовенство владеет «половиной королевства» (p. 4). Кроме того, королю напоминают, что его собственная власть постоянно подрывается судебными и юрисдикционными полномочиями Церкви. Нежелательные политические последствия налицо. Епископы «в вашем парламенте сильнее вас». Духовенство в целом может «выйти из повиновения», апеллируя к власти папы. А простой люд постоянно преследуют в церковных судах и даже убивают, как «честного торговца Ричарда Ханне» (pp. 4, 8, 12).

Наряду с волной антиклерикализма, поднявшейся накануне Реформации, в правовой и политической теории существовало важное течение, которое заявляло о необходимости ограничения юрисдикций папства и Церкви. В Германии, как подчеркивает ряд историков, это было связано с быстрым ростом «национальной солидарности»[28]28
  См., напр., обсуждения в: Holborn 1937, p. 15; Dickens 1974, pp. 40–42.


[Закрыть]. Самое яркое выражение оно получило в росте ненависти ко всем формам вмешательства Рима в светские дела. Одним из примеров крайнего возмущения папским влиянием на немецкую политику стали поздние сочинения фон Гуттена, многие из которых опираются на тацитовское различение здравых, непорочных и свободолюбивых германцев, с одной стороны, и земных, испорченных и эксплуататорских итальянцев – с другой. Похожие настроения не менее энергично выражали и некоторые другие видные немецкие гуманисты того времени, в том числе Брант, Пиркгеймер и особенно Вимпфелинг. В 1506 г. Вимпфелинг опубликовал биографию Жана Жерсона, в которой решительно защищал его концилиаризм, а через два года издал трактат Лупольда Бебенбургского, выступавшего в XIV в. против властных полномочий папы (Schmidt 1879, II, pp. 1, 325, 336). Глубокие антиклерикальные и антиитальянские настроения выражены также в главном труде самого Вимпфелинга «Апология христианской республики» (1506), отчасти представляющем собой знакомое гуманистическое бичевание церковных злоупотреблений, особенно симонии и внебрачного сожительства. Но главной мишенью является стоящая за ними идея особого и привилегированного положения клерикального сословия, и поэтому ожесточенной критике подвергаются институт монашества, юрисдикция канонистов и вмешательство папства в немецкие дела (I, pp. 122–123).

Наиболее глубокие корни националистическая враждебность пустила в Англии, где римское право никогда не имело силы, а притязания папства и канонистов вследствие этого часто входили в прямое противоречие с требованиями обычного права и постановлениями парламента. Поэтому ксенофобия в отношении цивилистов и канонистов прослеживается вплоть до защиты обычая Брактоном в XIII в. С новой силой такие настроения были воспроизведены двести лет спустя сэром Джоном Фортескью (ок. 1394 – ок. 1476) в его «Похвале законам Англии». В начале диалога государь спрашивает канцлера, должен ли он сосредоточиться на изучении гражданского права, и ему прямо говорится, что римский кодекс чужд «политической» природе английской конституции (Fortescue 1942, p. 25). Гражданское право затем подвергается детальному критическому разбору, а точка зрения канонистов и особые права и юрисдикции, на которые притязает папа как глава Церкви, демонстративно игнорируются. Государю советуют сосредоточиться на изучении английских обычаев и статутов и трактовать «все человеческие законы» исключительно как «обычаи либо статуты», если только это не очевидные законы природы (p. 37). Законы обычного права затем восхваляются на том основании, что они полностью учитывают английскую специфику (что впоследствии повторит сэр Эдвард Коук, а еще позднее Бёрк), а полномочия парламента оправдываются тем, что при принятии любого закона представительствует каждый англичанин (pp. 39–41). Особая гармония между обычным правом и английскими нуждами и обстоятельствами трактуется как свидетельство того, что только эти законы и заслуживают признания. Из этого делается сильный вывод, что любая попытка защищать какой-то другой тип права должна осуждаться как иностранное вмешательство.

Имеется множество признаков, говорящих о том, что к началу XVI в. традиционная враждебность к правовым полномочиям Церкви набирала силу и разделялась все большим числом англичан. Ярким выражением такой тенденции стали сочинения Эдмунда Дадли (1462–1510), которого помнят главным образом из-за его печально известного сотрудничества с Ричардом Эмпсоном во времена Генриха VII, в результате которого оба министра в начале следующего правления были принесены в жертву разгневанному парламенту. Дадли был по образованию юристом общего права, учился в Греевском инне и привлек внимание короля своими познаниями в юриспруденции (Brodie 1948, pp. 2–3, 9–10). Как мы знаем, ожидая казни в 1510 г., Дадли написал свой единственный трактат по правовой и политической теории под названием «Древо государства». Этим трудом иногда пренебрегают, считая его слишком консервативным на том основании, что он вряд ли представляет собой нечто большее, чем «средневековую аллегорию, доведенную почти до пародии» (Morris 1953, p. 15). Верно, что образ государства как «справедливого и могучего древа» получает у Дадли несколько экстравагантное развитие (Dudley 1948, p. 31). Дадли пишет, что у древа пять корней, главный из которых – любовь к Богу, а остальные четыре – справедливость, верность, согласие и мир (pp. 32–34). Каждый корень приносит собственный плод, вырастающий с «достоинством» из справедливости, с «мирским благополучием» из верности, со «спокойствием» из согласия и как «хороший пример» из мира (pp. 51–56). Считать эту на первый взгляд банальную типологию всего лишь повторением средневековых общих мест значит упускать из виду предостережение, звучащее трижды при постановке автором вопроса о том, какое отношение к этому имеет Церковь. Когда Дадли первый раз говорит, что главный корень государства – любовь к Богу, он замечает, что, «как можно подумать, епископы и духовные лица несут особую ответственность за этот корень» (p. 32). Однако, настойчиво заявляет он, «почвой, в которой должен главным образом оставаться этот корень, является государь» (p. 32). Именно он должен гарантировать соблюдение строгой церковной дисциплины, помнить об «опасности симонии» и делать так, чтобы о ней не забывали «прелаты и другие главы больших приходов» (p. 25). Второе предостережение высказывается вместе с требованием, чтобы «в духовенстве этого королевства было твердо укоренено» согласие (p. 44). Королю следует озаботиться тем, чтобы этот корень не был поврежден или потревожен попытками Церкви навязать свои особые права и привилегии (p. 42). Но сильнее всего его враждебность заметна, когда Дадли обсуждает необходимость для каждого корня производить свой собственный плод. Говорится об особой опасности того, что духовенство будет «жаждать или домогаться» «плода благородного достоинства», предназначенного для мирских правителей государства (p. 56). Королю даже дается совет немедленно пресекать любые посягательства такого рода со стороны высокопоставленных деятелей Церкви. Король должен добиться того, чтобы «никто из них не занимал мирской должности», и чтобы они «показали себя истинными священниками Христовой Церкви», и ограничивались «истинным и искренним проповедованием слова Божия среди мирских подданных» (pp. 25, 42–43). Дадли не только далек от консерватизма, но, по сути дела, идет по стопам Марсилия.

Мы обнаруживаем тот же рост враждебного отношения к полномочиям Церкви у английских юристов общего права накануне разрыва с Римом. Наиболее характерный пример – работы Кристофера Сен-Жермена (ок. 1460–1540), ветерана юриспруденции, которому было уже за семьдесят, когда произошла схизма Генриха. Сен-Жермен преподавал, оставаясь в сравнительной безвестности, в Иннер-темпл примерно до 1511 г., после чего, по-видимому, ушел на покой. Но в 1520-х гг. он вновь оказался на виду и вплоть до своей смерти в 1540 г. публиковал очень влиятельные труды, содержавшие все более радикальную критику церковных юрисдикций (Hogrefe 1937).

Политические выводы из своей философии права Сен-Жермен впервые сделал в написанном на латыни «Диалоге» (1523), в котором Теолог и Студент обсуждают основания закона. Диалог состоит главным образом из изложения Теологом различных рангов закона – вечного закона, законов природы, законов Божьих – и отношений между ними и законами Англии (Chrimes 1936, pp. 204–214). В итоге Сен-Жермен утверждает, почти как Фортескью, что общее право Англии должно стоять выше всех других законов. Как замечает Краймс, вся работа читается как комментарий к юриспруденции Фортескью (p. 204). Антиклерикальный подтекст этой позиции стал еще заметнее в 1531 г., когда Сен-Жермен перевел «Диалог» на английский язык и издал под названием «Теолог и Студент». В этом виде он служил стандартным английским учебником по английской теории права чуть ли не до времен Блэкстона. Сен-Жермен добавил второй диалог (ранее издававшийся отдельной книгой в 1530 г.), а также важное приложение из тринадцати «дополнений», в которых «специально рассмотрена» «власть парламента, касающаяся духовенства и его юрисдикции» (St Germen 1530, sig. A, Ib)[29]29
  См. Baumer 1937, p. 633. «Новые дополнения» вышли также отдельным изданием «Малый трактат, или Новые дополнения». Цитаты приводятся по этому изданию.


[Закрыть]. Однако только в следующем году он начал свою главную кампанию против духовного сословия и в результате вынужден был обменяться резкими выпадами с сэром Томасом Мором (Pineas 1968, pp. 192–213). Война памфлетов началась с публикации в 1532 г. «Трактата» Сен-Жермена «о разграничении духовенства и мира». Мор возразил «Апологией». Сен-Жермен ответил «Диалогом» «между двумя англичанами», дав им не вполне английские имена Салем и Бизанс. Мор нанес ответный удар «Дебелляцией Салема и Бизанса» (Baumer 1937, pp. 632–635). К тому времени Сен-Жермен был готов усомниться не только в праве церковных судов на преследование еретиков, но и во всех правовых полномочиях Церкви. В «Трактате» он прежде всего взывает к верховенству статута и тем самым к важнейшему праву «короля-в-парламенте» отменять любые «порочные обычаи», защищаемые церковными властями (St German 1531, pp. 232–240). Это, в свою очередь, приводит его к заявлению о том, что, имея параллельную систему законов, высокопоставленные деятели Церкви «много раз превышали свои полномочия» и «совершали многочисленные преступления против законов королевства» (pp. 232–233). Наконец, Сен-Жермен завершает кампанию критики в «Ответе на письмо», которое, по-видимому, было опубликовано в 1535 г. (Baumer 1937, pp. 644, 649). В нем он самостоятельно приходит к двум главным выводам, уже сделанным к тому времени правительственными пропагандистами в ходе кампании, нацеленной на легитимацию разрыва Генриха с Римом. Сен-Жермен настаивает, что папство не имеет права осуществлять какие-либо юрисдикционные полномочия в Англии, и, таким образом, новая власть Генриха над Церковью должна рассматриваться как всего лишь возвращение совокупности прав, отданных его предшественниками Церкви. Как говорится в «Ответе», притязание короля на то, чтобы быть «высшим главой» «Церкви Англии», не является присвоением «какой-то новой власти» над подданными, «которой у него ранее не было» (St German 1535, sig. A, 3a). На этом этапе Сен-Жермен также готов подтвердить главенство короля над Церковью и заявляет, что оно должно распространяться на всю potestas jurisdictionis, включая даже «власть разъяснять и толковать Писание» и, таким образом, определять вероучение (sig. F, 6a; sig. G, 3a). Радикальный и, по сути дела, марсилианский тезис, стоящий за обоими этими заявлениями, состоит в том, что всякую принудительную и юрисдикционную власть следует считать светской по определению, а притязания Церкви на любые подобные полномочия должны расцениваться как их узурпация. Таким образом, заключает Сен-Жермен, все такие полномочия должны опираться на главенство общего права, а вся законодательная власть должна принадлежать суверенитету «короля-в-парламенте».

Наконец, враждебное отношение к полномочиям Церкви все чаще проявляли накануне Реформации сами светские власти. Недовольство вызывали прежде всего традиционные привилегии и юрисдикции, на которые притязало духовное сословие. Это часто сопровождалось алчным поглядыванием на казавшиеся все более соблазнительными обширные владения, накопленные к тому времени многочисленными религиозными общинами. Подобные настроения были особенно сильны в странах, оказавшихся впоследствии наиболее восприимчивыми к лютеранской Реформации. Например, в 1491 г. шведский Государственный совет, закончив долгий период мирных отношений с церковными властями, начал антиклерикальную кампанию и поставил под сомнение право шведской Церкви на налоговые привилегии, а также на обширные земельные владения (Roberts 1968, p. 62). Примерно тогда же аналогичную кампанию развернуло английское правительство. Хотя Генрих VII в целом продолжал традиционно дружественные отношения с Церковью, при нем правительство сделало ряд шагов, направленных как на сокращение привилегий, так и на повышение собираемости налогов с духовенства. Актом 1491 г. было сокращено количество освобождений от налогов, полученных целым рядом религиозных обителей в ходе войны Роз (Chrimes 1972, p. 243). Последовавшие акты 1489, 1491 и 1496 гг. – расширенные Генрихом VIII в 1512 г. – объявляли войну на истощение системе, известной как «привилегия духовного звания», которая обеспечивала духовенству иммунитет от преследований в обычных судах в случае совершения тяжких преступлений (p. 243). Но самой яркой кампанией, направленной против духовного сословия, стали Gravamina (Обузы), «жалобы немецкой нации», которые начали регулярно составляться имперскими сеймами во второй половине XV в. Впервые они были составлены на Франкфуртском сейме в 1456 г., а накануне Реформации возрождены императором Максимилианом (Dickens 1974, pp. 7–8). Задача пополнения и исправления требований была возложена на Якоба Вимпфелинга, который представил в 1515 г. список из «Десяти статей», содержавший нападки на полномочия папы и привилегии духовенства (Schmidt 1879, I, 116–117). Эта традиция достигла апогея после первых протестов Лютера, когда список 1515 г. был расширен Вормсским рейхстагом 1521 г. и составлял уже более 100 требований. По иронии судьбы, тот же рейхстаг, который осудил Лютера, выступил с поразительным «Меморандумом», направленным против Церкви. Авторы «Меморандума» начинают с жалобы на «привилегию духовного звания», заявляя, что эта система «побуждает клир совершать порочные деяния, и тем больше, чем чаще церковные суды оставляют его без наказания невзирая на тяжесть совершаемых преступлений» (Statement of Grievances 1521, p. 58). Затем говорится, что духовенство «подрывает позиции светской власти», поскольку «тащит мирян в церковные суды», «отбирая любые, какие только пожелает, юрисдикционные полномочия у обычных судов (p. 62). А главная жалоба направлена против чрезмерных богатств и непомерной власти Церкви. Бесконтрольность, предупреждают авторы «Меморандума», приведет к тому, что со временем «вся светская собственность будет выкуплена Церковью» (p. 58).