Текст книги "Витражи резных сердец"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vitrazhi-reznyh-serdec-295884.jpg)
Автор книги: Лаэтэ.
Жанр: Русское фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)
Торн замирает, смотрит на ее руку на своей белой коже. Она хотела бы придумать столько оправданий, но ведь слухи правдивы: такие, как она, не могут лгать.
Реликты не могут лгать.
Поэтому она просто выдергивает руку и уходит прочь.
Ей требуется немного времени, чтобы найти бутылку вина, которую можно стащить, и она прячется в тени на холме. Отсюда все еще виднеются черные стены Бастиона, и отчего-то сейчас ей кажется, что она оставила там что-то важное.
Она не знает, сколько сидит так, один на один с бутылкой. Мерзкое сладкое ягодное вино вызывает дезориентацию и покалывание в кончиках пальцев, рассредоточивает ее внимание, и она не сразу замечает, что с ней рядом опускается знакомая фигура.
– Знаешь, толку от этого вина никакого, а похмелье как раз отвратительное. Поверь моему опыту, – замечает Молли, садясь так близко, что касается ее своим открытым плечом. – Поэтому я принес другое.
Она косится на его бутылку. То, что принес он, крепче и лучше. И стоит дороже.
– Ого. Ценное.
– Тебе можно мою пополамку, если мне можно твою, – он кивает на бутылку в ее руках. Торн поводит бровью.
– Ты же сказал, что мое – дрянь.
– Я и говорю, делись, чтобы страдали мы оба. А то ишь чего удумала, не делиться утренним страданием.
Торн хмыкнула.
– Я от всего отхожу быстро, так что, вполне вероятно, страдать будешь только ты.
– Тем более, повод за мной поухаживать. Я продуманный парень, Торн, все не просто так.
Он улыбается. Тепло, будто бы даже взаправду. Толкает ее плечом.
Она делится своим вином. А потом они говорят, как всегда. С Молли просто, потому что он может говорить обо всем, даже о том, в чем не слишком-то разбирается. Оружие, цирковые номера, сказки и истории, иногда – даже его воспоминания из времен до каравана. С ним легко настолько, что она часто забывает, что Молли не был в караване всегда. Они знакомы, кажется, всего два года?..
Раньше они не напивались вместе, впрочем. Всегда что-то новое с ним.
– …мне нравится, как твоя рука лежит в моей.
Мутным, пьяным взглядом Торн смотрит вниз. Она привыкла к контрасту кожи, как привыкла и к тому, что ее руки, кисти, как правило, больше, чем у любого другого. Она всегда считала это уродством – она вся долговязая, как жердь, как тощее белое дерево.
Она не видит, что особенного в том, как ее рука лежит в его. Она вообще не помнит, как вышло, что он взял ее за руку.
– Хорошо, наверное? – она не знает, зачем это сказала. Молли смотрит на нее своими золотыми глазами, будто пытается что-то высмотреть на самом дне ее души.
– Ты даже когда напьешься, все равно такая колючая, – говорит он наконец, и Торн непонимающе морщится. Молли только улыбается. – Но! Но, чтобы ты знала, меня это не смущает. Меня восхищает, как ты никогда не лжешь, Торн, поэтому я тоже буду начистоту. Ты не та безопасная гавань, которую я представлял, когда отправился путешествовать. И никогда не будешь, потому что ты – это ты. И я хочу узнать, докопаться… – его золотой взгляд скользит от ее озадаченного лица вниз и останавливается в районе груди. Молли осторожно тычет ее пальцем в ямку между ключиц и скользит чуть вниз. – …Как бьется это твое светящееся сердце. Хочу пересечь эту границу. Понимаешь?
Торн не понимает ровным счетом ничего. Помимо этого, она думает, что опрометчиво считала Майли недалекой. В сравнении с Торн и камень будет гением.
– Ты пьян, Молли.
– И говорю чистую правду, сказал же. Послушай, – теперь он кладет руку на ее встрепанные волосы у лица, задевает краешек шапки. – Я всю жизнь стараюсь сделать из себя что-то приятное, свести на нет то, что я полукровка. Всю жизнь из кожи вон лезу, стараясь. И только когда я тебя увидел, я понял, что можно не притворяться. Потому что ты настоящая, и ты справляешься без лжи. Понимаешь?
Торн едва ли не смеется ему в лицо от абсурдности этих слов. Она не справляется. Она проверяет каждый свой шаг и все равно делает все неправильно. Неуместная везде, где только можно, и…
Она и правда рассмеялась бы, если бы Молли не поцеловал ее раньше.
Его губы мягкие, теплые; на вкус он как противное сладкое вино из ягод, но теперь этот вкус ощущается совсем иначе. Она растеряна, даже не думает, размыкает губы, чтобы сказать хоть что-то, но Молли пользуется этим, и от этого поцелуя у нее путаются мысли.
Она ощущает его теплую руку в своих волосах; та медленно скользит, сбивая шапку, задевая резные длинные уши. Молли придерживает ее за затылок так, будто боится, что она убежит.
Это все совершенно лишено смысла.
Она не знает, насколько не сразу кладет руку ему на грудь и настойчиво давит. Молли послушный, отпускает ее почти сразу, даже руки убирает прочь. У него такой невинный вид, будто бы он только что украл все яблоки из запасов каравана.
Она не знает, что сказать. Он больше не рядом, а она его все еще чувствует. Это мешает.
Она молчит, и вся эта ситуация становится только хуже, только еще более неловкой.
– Ну… – она должна сказать хоть что-то. Но только что-то нормальное. Не испортить ничего. – …Я спать!..
Какой. Провал.
Торн подскакивает на ноги, восстанавливая расшатанное равновесие. Молли вскакивает следом, но у него нет таких врожденных особенностей, и он пошатывается.
– Нет, этого определенно было многовато, – хмыкает он, кивая на бутылки, поддерживая веселый вид. Только вид. – Будешь заботиться о похмельном мне с утра?
Торн тоже хмыкает. С ним все еще возмутительно легко.
– Булку тебе украду.
Он неловко кивает.
– Сойдет.
Торн не помнит, когда еще убегала к себе так поспешно.
Дети стали пропадать несколько дней спустя.
Они отъехали достаточно далеко от Города-Бастиона, чтобы можно было, даже ослепнув от отчаяния и надежды, думать, что кого-то могли забыть в стенах города. Грешили на животных, затем – на то, что дети могли и сбежать. Но чем чаще это стало происходить, тем меньше складывалось иллюзий.
Караван вынужден был остановиться на неопределенный срок. Место оставляло желать лучшего, слишком далеко от поселений, слишком близко к линии темного леса. Недостаточно, впрочем, чтобы думать на реликтов.
Кто-то, разумеется, высказывал это предположение, но даже самые отъявленные ненавистники реликтов не могли отрицать общеизвестный факт: существа в темных лесах не любят детей. Они слишком хрупкие и ломаются чересчур быстро для тех, кто хочет развлекаться всю свою бессмертную жизнь.
Торн тоже недолюбливала детей, но искала вместе со всеми. Она вызвалась искать первой, когда Хорра рассказала всем в караване о происходящем; ее могут здесь не любить, но они также не могут ставить под сомнение, что ее чутье острее, чем у остальных.
Под предлогом поисков Торн совсем не говорила с Молли. Не то чтобы она его избегала, но находиться с ним рядом ей было чудовищно неловко. Внезапно все как-то изменилось, стало слишком непонятным; если до этого она успела смириться с мыслью, что так и останется пустой внутри, то теперь эта уверенность пошатнулась.
Смешно было думать, что сердце у нее пустое, как призрачный городок на закате. Красивый образ.
Красивая ложь.
Но даже если бы она закрыла глаза на все разговоры о чувствах, все равно оставался один сложный момент. Молли поцеловал ее. А с поцелуями, увы, есть подвох: стоит поддаться единожды, начинаешь понимать, как много моментов могут привести к новым и новым поцелуям. И Торн не была уверена, хочет она такого расклада или нет.
Но пропадали дети, и это было куда важнее. Молли понимал.
Сегодня вечер туманный, холодный. Торн ждала в стороне, едва вернувшись с очередного патруля вместе с Аданом. Он был мрачнее обычного, и до сих пор Торн казалось, что она сделала что-то не так, что он был зол на нее. Что у них нет результатов, может быть. Что она, со своим проклятым происхождением, должна была увидеть и услышать больше – и это так, она видела и слышала больше. Следов не было. Вообще.
Адан скрылся у себя уже несколько минут как, но Торн все еще стояла на холме. В любимой жилетке не выходит согреться, и она сует руки в карманы. Почти тут же выдергивает, отряхивает руку от мутно-желтой трухи. Она же совсем забыла про этот проклятый сухой бутон. Нужно будет перетрясти потом все карманы.
Ей нужна Хорра, но Хорра уже около двадцати минут уговаривает Каргу помочь. Та, как всегда, бесцветно-равнодушная, бесстрастная. Торн слышит слова «пожалуйста» и «все, что угодно». Все зря.
– Это что-то сверхъестественное, неужели ты не понимаешь?! – Хорра не кричит, но слух Торн позволяет уловить ее нервные интонации. – Это какое-то чудовище. Ты не такая, как мы, и ты гадательница. Мы не справимся без твоей помощи!
Карга ухмыляется, перебирает кроваво-красные бусы бурыми руками. Не отвечает.
– Пожалуйста! Это же дети! Мы же приютили тебя, мы дали тебе дом, почему ты не можешь помочь?!
– Помочь? – хрипит Карга, и от звука ее голоса холодеет воздух. – Я могу помочь. Я дам тебе совет. Хочешь совет, Хорра? Встаньте на месте и молитесь.
Ее палатка колыхнулась, и Хорра осталась стоять одна. Торн подходит к ней как можно тише, чтобы дать ей очнуться самой.
Когда Хорра приходит в себя, она самую чуточку менее бледная. От нее пахнет тревогой и страхом. Торн почти уверена, что Хорра и вправду может начать молиться после сегодняшнего дня, как бы бессмысленно это ни было. Боги давно ушли, и пусть хоть все города будут увешаны фиолетовыми перьями Расгарексара, Вороньего Господина, или алыми масками Те'бинтеха, Владыки Маскарада, ничего не изменится. Они не отвечают никому и никогда. Ни они, ни десяток других, как бы ни увешивались люди их цветами и атрибутикой.
– Нашли что-нибудь? – спрашивает она бесцветным голосом. Торн качает головой.
– Ничего. Не потому что плохо искали, а потому что следов попросту нет.
Хорра смотрит на нее так, будто Торн ее разочаровала. Они все так смотрят.
Потому что, вкрадчиво говорит внутренний голос, зачем им держать выродка, если от него нет никакой пользы? Они бы отдали Торн вместо этих детей, и приплатили бы.
– Совсем?
Разочарование, говорит голос Хорры. Все, что ты есть – разочарование.
Торн пора было принять это уродливое откровение: когда она пытается открыться и помочь, то только выставляет напоказ, какая она ломаная и бесполезная.
– Я не лгу, – она отворачивается, но все равно чувствует на себе этот взгляд. Хорра вздыхает и касается ее плеча.
– Отдохни и поспи. Может, с утра будешь посвежее и что-нибудь найдешь.
Может, хотя бы с утра будешь полезнее, хочет она сказать. Но Торн только кивает и идет к себе. Но сон не идет слишком долго, и она ловит себя на мысленном поиске других способов отвлечься. Сама не понимает, как влезает в глупую арлекинскую форму, накидывает жилетку, хватает ножи. Она всего лишь потренируется, вот и все. Устанет. Выбьет из головы не те мысли.
Она находит самое темное местечко в караване, достаточно просторное, чтобы установить свою мишень. В стороне от нее – река и тяжелый каменный мост, перед ней – яркий тренировочный круг, в руках ее клинки и несколько облегченных, все из пепельной стали. Из-за нервов управляться с ними тяжелее обычного, и один выскальзывает из пальцев в последний момент. Она едва успевает поймать.
Пальцы кровоточат сквозь разрезанную перчатку. Само пройдет.
Она метает совсем недолго, прежде чем замечает движение краем глаза. Ее рука замирает над головой, вся ее поза – неестественно-застывшая, пока она вглядывается в то, что показалось ей странным.
Прямо неподалеку от нее, под мостом, стоит другой арлекин. В грязной одежде – неудивительно, у них давно не было возможности стирать вещи – долговязый, в странной позе, он смотрит в землю и будто бы что-то бормочет.
Торн никогда не было настолько не по себе. По двум причинам.
Во-первых, ее чутье остро, неизменно. Она всегда знает, когда рядом кто-то есть, к ней почти нельзя подкрасться сзади. Так сколько времени она не замечала этого арлекина?
Во-вторых, от своего безымянного отца она унаследовала прекрасный слух, но она не слышала, что бормотал этот чужак.
Метательные ножи исчезают, сменившись привычными клинками. Бесшумно и медленно она отходит от мишеней, приближается к краю холма, пытаясь разглядеть фигуру под мостом.
Высокий, выше нее. Вещи не рваные, но будто бы старые. Абсурдная прическа, глупее рогов Молли. Грим будто бы несколько дней на лице, потрескавшийся и посеревший. Губы такие алые, что можно засмотреться.
Торн знает не всех в караване, но этот ей не нравится. Она хочет окликнуть его, но вдруг он поворачивает к ней голову и смотрит желтыми глазами. И ее словно прибивает к земле.
– Ты, – говорит арлекин, странно артикулируя; он двигает губами, будто не может решить, хочет послать ей воздушный поцелуй или улыбнуться. – Ты. Ты. Иди сюда. Сейчас. Ты.
Она смотрит на него, не в силах отвести взгляд. Не понимает, почему – это же просто арлекин под мостом, это же просто какой-то сумасшедший дурак, это же просто…
– Что ты. ВСТАЛА! – он рявкает так, что Торн едва ли не подпрыгивает на месте. – Иди. Сюда. Ко мне. Да? Да, сладкая кровь. Как конфеты. Ты же любишь конфеты? У меня здесь много конфет, – теперь он полностью развернут к ней, двигает руками в странных завлекающих жестах, будто подгребает к себе волну.
Конфеты. Под мостом. В той куче грязи, где он стоит, видимо.
– Полно конфет И САХАРНОЙ ВАТЫ, – его интонации скачут, он трясется, сутулится и выпрямляется, будто не может стоять ровно. – И всего сладкого, только иди сюда, иди сюда, МАЛЕНЬКАЯ СУЧКА, иди сюда!..
Торн чувствует, что может пойти только в его сторону, но не собирается этого делать. Ее бросает в жар и холод, она с силой сжимает кулаки, пытаясь болью привести себя в порядок. Совсем забывает о том, как порезала руку.
Ее кровь падает на траву.
Желтые глаза чужака расширяются, он раскрывает клыкастый рот и вываливает язык. Длинный. Длинный язык, до ключиц, кажется, будто его сейчас вырвет. Но вместо этого арлекин хрипит – и вдруг, срывается с места, к Торн.
Ее словно огрели по голове каким-то чувством, и она впервые понимает – страх; это чувство называется «страх», и оно только что подстегнуло ее. Торн отскакивает и бежит, быстрая, как ветер. Ей не нужно оглядываться, не нужно даже ее реликтовое чутье, чтобы знать, что это гонится за ней, и оно ничуть не медленнее. Она слышит этот хрип, а затем слышит его визжащие крики:
– А ну вернись, вернись ко мне! Вернись, вернись, ВЕРНИСЬ, СЛАДКАЯТЕПЛАЯМОЯ ПОЛУЧУПОЛУЧУ…
И она бежит вперед только отчаяннее; прочь от каравана, прочь от всех. Бежит так отчаянно, что не понимает, как врывается в черту темного леса, перескакивает через корни и уворачивается под темными ветвями, ныряет, скользит, перепрыгивает, пока, наконец, не оступается – и тогда она падает вниз, пробивая ветки и мох.
От силы удара у нее выбивает дыхание, и весь мир взрывается черным дымом.
Торн не знает, сколько прошло времени. Когда она приходит в себя, здесь тихо и темно, а сама она лежит на каменном блоке, слишком напоминающем алтарь. Все это отдает бредом, и она пытается сесть, но боль заставляет ее вскрикнуть.
Кое-как она скатывается с алтаря. Она вся в черной пыли, будто бы упала на сгоревшее полено. Ее волосы серые, а все кости словно горят. Ей холодно, и она сворачивается в клубочек, кутается в жилетку. Прячет руки в карманах. Что-то ощущается иначе, и она с недоумением вынимает из кармана ладонь.
На ее пальцах, окровавленных и мокрых, лежат изорванные, но живые, свежие лепестки золотой розы.
Ей нужно выбираться. С этим она разберется потом.
Грязная, выдохшаяся, она находит трудными даже свои простые попытки вылезти из ямы. Когда она, наконец, оказывается наверху, у нее уже совсем нет сил, и она устало падает у ближайшего дерева. Вокруг нее светящиеся мотыльки, и их танец усыпляет. Но ей нельзя спать, она хорошо выучила правила: нельзя спать в темном лесу. Нельзя задерживаться в темном лесу. Существо не последовало за ней сюда, но…
Она почти подскакивает на месте от воспоминания. Оно – оно должно было остаться в караване! Только Торн видела его и осталась в живых, она должна вернуться и сказать, предупредить, тогда, может, вместе с Аданом они смогут поймать эту дрянь, и…
Ничто не меняется, но и не остается статичным. Мотыльки становятся медлительнее, все словно впадает в транс. Звуки – приглушенней и словно бы осторожнее, а вокруг возникает плавная вязкость неестественно застывшего времени. Даже звезды мерцают как-то нерешительно, затихающим отголоском, проглядывая между густых крон, и Торн не понимает, как течет время. Ей холодно, больно, и мысли слишком тяжелые, и она не знает, спит или продолжает бессмысленно смотреть на собственные окровавленные руки.
Она хочет надеяться, что заснула, потому что, если ее снова так легко застают врасплох в сознании, ее шансы справиться рассыпаются, словно их никогда и не было.
Она не понимает, как это случилось. Почему она больше не одна. Почему перед ней два несхожих, диковатых реликтовых лица; голодные, прекрасные, изучают ее с любопытством, предвкушающим препарирование.
Тени вокруг, вкрадчивые голоса, темные оттенки внешности. Грискорнцы, оба. Это Торн смогла понять.
– Это что-то необычное, – говорит один, тыкая длинным пальцем Торн прямо в щеку. – Полукровка! Давно не видел.
Переливчатые золотисто-ржавые грискорнские глаза, раскосые и хищные, неотрывно смотрят в лицо Торн, словно выскребая из нее душу. Она старается следить и за вторым, но тот отвлекается на связанного паренька, лежащего в траве. У паренька размазанные черно-фиолетовые узоры на лице и рваная одежда горожанина. Она видела такую в Бастионе.
– А нам точно нужна полукровка? – спрашивает тот, кто тыкал Торн, принюхиваясь. – От нее еще и несет!.. столько добра пролила, не могла рану замотать.
– Предлагаешь выпить ее здесь? – говорит второй. Его узкая рука дергает ее волосы, одежду. – Ну пахнет заманчиво… копченая какая-то, правда…
– Хватит.
Грискорнцы роняют ее в траву, Торн едва не вскрикивает от боли. Рядом с ними вдруг – ворох перьев и черненого золота, вспыхивает замедленным обликом. Мелькает лишь призрак фарфорового лица.
– Впереди еще много добычи. Не отвлекайтесь.
Она кашляет, пытается собраться, но от удара под дых у нее темнеет в глазах. Ей не хочется в это верить, не хочется даже думать – она попалась, попалась, как ее мать. Круг замкнулся.
По крайней мере, говорит внутренний голос, в караване вздохнут с облегчением. Никакой больше обузы. Убежала сама.
Но как ей предупредить всех? Как?..
От очередного удара у нее путаются мысли, и в следующее мгновение на шее смыкается ошейник из пепельной стали. Все зудит, ей хочется кричать, но она не может.
Дальше только безумная, бесконечная гонка по лесам, следом за облаком черненого золота. Ее цепь крепко держит грискорнец, который нашел ее; тащит за собой, не давая времени опомниться, увлекая из одного водоворота в другой. Вокруг столько перьев, что от них хочется кашлять, а небеса почернели бы, не застилай их темная листва. Кое-где мелькают переливчатые крылья мотыльков, а значит, в свите и другие реликты, но разглядеть их невозможно. Сосредоточиться не выходит от запаха крови, саднящих мышц и болезненно растянутых конечностей; в коже застряли дымчато-черные тернии, от одежды не осталось ничего внятного. Сутки, а может, и больше – все это стерлось за беспрестанными скачками, охотой, смехом, льющимся вином – и чужой кровью.
На одном из привалов, обессиленная, Торн пытается собрать мысли, но ей трудно даже вспомнить свое имя из-за соприкосновения с пепельной сталью. Она ловит себя на том, что бессмысленно смотрит на такого же обессиленного паренька из города. Пытается позвать его, но он только отворачивается. Он – единственный из жертв, кто еще в сознании, ей нужно зацепиться хотя бы за кого-то…
– Заткнись и молчи, – шипит он на Торн, черноглазый, злой. Она морщится, двигается, и ее глупый костюм арлекина, грязный и рваный, расходится по шву только сильнее.
– Я же… просто имя спросила, – ей нужен якорь. Что-нибудь, чтобы увязать себя в реальном мире, не потеряться.
– Не твое де… – снова шипит парень, но вдруг осекается. Смотрит на нее широко распахнутыми глазами. Она не понимает. Хочет спросить, но слова не слушаются.
Наверное, увидел ее уши. Думает, неужели они хватают своих. Или тоже считает ее выродком.
Но он берет себя в руки и говорит уже спокойнее:
– Шаннлис. Я Шаннлис. И, прошу, молчи. Не привлекай внимания.
Она стискивает зубы, пытается терпеть. Новая гонка делает только хуже.
Казалось, это никогда не закончится. Торн не верится, что они больше не бегут, когда ее и остальных пленников сваливают в одну кучу на гладком полу. Он ледяной, тускло-золоченый; не верится, что он реален, настолько прекрасным кажется долгожданное спокойствие. Торн прижимается щекой к холодной поверхности. Лишь на мгновение. Снова на ее шее холодные пальцы, снова ее вздергивают вверх. Кто-то смеется, обращает на нее внимание, но ей не разглядеть их лиц из-за боли в шее, из-за вибрации ошейника. Она слышит голоса, но не может понимать речь.
Облако черненого золота снова здесь, оформляется в фигуру. Он идет вперед, словно плывет, и огни перед ним гаснут до приемлемо-мягкого. Весь зал ему подчиняется. Он потягивается, разминая конечности, утомленный охотой в чужих землях, и исчезает за коваными черными дверями. Все в его свите – в оттенках золота и заменяют собой свет. Свет вообще значит здесь слишком мало. Торн ощущает себя тяжелым глупым мотыльком, которого перекидывают из рук в руки, и этих чужих рук слишком много; ее хватают, кажется, везде, пока один из реликтов, белый, злой, не выдергивает ее себе. Он дергает ее за рваную ткань арлекинского костюма, рвет рукав до самого плеча.
И тогда все молчат. Даже факелы на стенах перестают издавать звуки.
Что-то щелкает сзади, и ошейник пепельной стали спадает с ее шеи. Медленно к ней возвращается восприятие, но она все еще обессилена, чтобы что-то понимать.
Белое лицо перед ней принадлежит эгидианцу. Наверное, такому, каким был ее отец. Он смотрит так холодно, что Торн кажется, будто ее бросили в водопад.
Все смотрят на нее. Все они прекрасны так, что смотреть на них больно.
– Ты кто? – холодно спрашивает белый. У него командный голос.
Торн не понимает, что он хочет услышать.
– Я не…
Белый кривится, красивый даже сейчас.
– Надо было по-хорошему, – и он дергает ее за собой, тащит к кованым дверям. Колеблется, кажется, но открывает.
В темноте комнаты – силуэт графитно-черного и темно-золотого. Высокий, он стоит у окна, света за которым еще меньше, чем в лесу – словно оно всасывает в себя свет, поглощает и не отдает. В бледных руках темного реликта – бокал, очертания существа размазаны и нечетки. С порога не разглядеть, но входить белый не спешит.
– Взгляни, тут…
– Потом, – темный реликт лениво взмахивает свободной рукой. Он не смотрит в окно, его глаза закрыты, будто он слушает музыку.
– Нет, тебе нужно взглянуть, – настаивает белый.
– Меня не интересует ваша добыча. Заслужили. Забирайте.
Белый вздыхает. А потом хватает Торн за шею и грубо толкает внутрь комнаты.
И она падает в Бездну.
![](i_003.png)
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?