Текст книги "Витражи резных сердец"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vitrazhi-reznyh-serdec-295884.jpg)
Автор книги: Лаэтэ.
Жанр: Русское фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)
Сколько их, таких, кто хочет его ради его сил? Кто пытается сблизиться с ним из-за эйфории, которую дарят его прикосновения?
Ее разум должен кричать, что она наивная дура, но Торн кажется, что она может вычленить из его воспоминаний кое-что очень важное.
Мало кто способен понять, что он такое.
И он на самом деле одинок.
![](i_003.png)
VI
![](i_004.png)
Она поняла, что в ней особенного. Это не сделало ситуацию легче.
По крайней мере, Эрратт Туиренн объяснил ей кое-что очень важное. Если она не хочет быть «считанной» так же легко, как заглянула в него самого на балконе, ей следует понять, как закрываться от других. Прикосновения к ее коже, может, не дарили бы чужакам той эйфории, которую они испытывают, дотрагиваясь до лорда Двора, но он все равно посоветовал быть осторожнее.
«Большинство здесь голодны не до крови, Торн, они голодны до эмоций. А ты слишком яркая, чтобы оставить их равнодушными».
Значит, ей следовало научиться, и для этого ее отдали Рашалиду. Рашалид должен был показать ей ту тонкую грань, за которую нужно было ступить, чтобы просачиваться в мир вокруг. Торн это вполне устраивало.
Она могла попробовать сбежать именно так.
Рашалид ждал ее на площадке, не назначая времени. Для реликтов время значит слишком мало: они бессмертны, не нуждаются во сне и заботятся только о веселье. Как сказочные персонажи, только с кровью на длинных клыках. Рашалид знал заранее, когда Торн собиралась прийти к нему, и был наготове.
Когда она будет бежать, ей придется миновать, по меньшей мере, тренировочную поляну.
Рашалид – облако огоньков и крылышек, сплетающихся в фигуру. Клинки сверкают, когда он убирает их в ножны, и оружие просто превращается в свет и исчезает.
– Полезный трюк, – замечает она вместо приветствия, привлекая его внимание. Амиша все утро наставляла ее держать язык за зубами, но что-то подсказывало Торн, что этот эгидианец молчание не одобрит.
Рашалид хмыкнул, поводя плечом.
– Так научись.
«Научись». Смешно. Научись, говорит, растворять материальные предметы в воздухе.
Торн смеется, но под его неодобрительным раздраженным взглядом осекается и непонимающе разводит руками.
– А это возможно?.. Я не вы, и…
– Стань, – грубовато отрезает он. Сегодня не в духе, вне всяких сомнений.
Торн отворачивается, натягивает шапку посильнее. Глупая, глупая привычка – здесь все знают, что она такое, ей незачем прятать уши, но она все равно не может заставить себя прекратить. Будто глупая шапка, жилетка и то рванье, оставшееся от ее арлекинского костюма, могут убедить ее, что все хорошо, а она – все еще она, и вернется домой.
Она должна вернуться домой. Она навлекла на них беду, и должна все исправить.
– На меня смотри, – грубо окликает ее Рашалид, и Торн немедленно вспыхивает, глядя в ответ ему прямо в глаза. Она не будет бояться Туиренна, других – тем более.
Мгновение они молчат, оба разозленные, оба светящиеся, в зеркально-похожей позе. Торн ощущает давление, слабость в коленях, тяжесть в костях, нарастающую боль в спине и в шее. «Склонись, – говорит все в ней, – покорись». И она стискивает зубы и отрешается от этих мыслей.
– Будешь держать весь этот гнев в себе – когда-нибудь сорвешься и кого-нибудь убьешь, – Рашалид хмыкает и отводит взгляд. Он ищет что-то в сумке-рюкзаке, а потом кидает ее к стволу ближайшего дерева. Торн непонимающе хмурится. Он, что, только что ей уступил?
Кажется, ее озадаченный вид слишком заметен, но она никогда не умела хорошо скрывать эмоции. Рашалид снова переводит на нее взгляд, раздраженный, но куда менее злой.
– Ты когда уяснишь, что весь мир вовсе не собирается бодаться с тобой по любому поводу? Тем более здесь.
Она моргает. Отступает на шаг.
– Я не… – она хочет сказать, что вовсе не думает так, но слова спотыкаются о язык. Она сама знает, что это ложь – а ведь она не может лгать. – С чего ты взял…
– Ты лезешь на ножи по любому поводу, Торн, – говорит Рашалид, и вся его гримаса выражает сейчас демонстративное «это же очевидно».
Все, чего ей хочется, – скривиться и отвернуться.
Она всегда уходила от конфликтов дома. Сбегала, пряталась, просто отказывалась говорить и отвечать. В караване ей никто ничего бы не сделал, пока она играла по правилам, и если она не хотела слушать – она могла этого не делать.
Но не здесь. Здесь она должна поступать, как велено, иначе не получит шанса сбежать – а может, даже изживет свою уникальность и отправится к остальным жертвам реликтов.
Адан всегда говорил ей, что она начинает нападать, когда чувствует себя загнанной в угол. Что в такие моменты ее можно поймать. Даже убить. А однажды подсунул ей книгу про приемы, которыми можно подловить и реликта. Там часто говорилось, что атаковать, будучи испуганным или загнанным в угол, свойственно реликтам.
О, она хорошо это запомнила.
Торн пожимает плечами, задавливая в себе воспоминание. Она не знает, что ей отвечать на это.
Рашалид хмыкает. Вертит что-то в пальцах, мячик или сферу – ей не удается разглядеть, слишком быстро вращается.
– Итак, ты арлекин. Метатель. Жонглер, – констатирует он. Торн пришлось кивнуть, только бы он не делал больше этих ужасно долгих пауз между словами – и тогда он застал ее врасплох.
– Лови!
Что-то мелкое бликует прямо у ее лица, и она едва успевает увернуться. Что-то сзади трескается и разлетается опилками. Она оборачивается и видит, что мяч раздробил кору, и вмятину в стволе дерева за ее спиной. Аккурат там, где мгновение назад была ее голова.
– Ты должна была поймать. Почему с вами, полукровками, всегда так сложно? Сколько раз мне нужно повторить, чтобы ты поняла? Лови!
Она не успевает среагировать, ныряет в сторону, и мимо нее пролетает металлический шарик, почти задевает ухо. В этот раз она видит, как эта маленькая штука проламывает вековечное дерево, и почти может представить, как то же самое происходит с ее головой.
Рашалид подбрасывает на ладони еще один шарик. А потом кидает в нее без предупреждения.
И этот она ловит. Легко, потому что теперь готова.
Ловит – и тут же вскрикивает от яростного жжения в костях. Шарик из пепельной стали выскальзывает из ее почти обожженной ладони, и она смотрит на расползающееся на ладони темное пятно. Она знает, когда кожа так реагирует на пепельную сталь – вернее, она слышала, читала в глупых книжках, которым нет и не должно быть веры.
Но она сама сейчас словно в глупой жестокой сказке.
Так пепельная сталь реагирует на чужаков, когда уже признала кого-то хозяином.
Торн переводит на Рашалида озадаченный взгляд. Он подкидывает на ладони еще один шарик.
– Что? Судя по тому, что ты засадила мне в ребра не так давно сама, ты любишь этот мерзкий металл.
Она заставляет себя выпрямиться. Кожу до сих пор жжет, рука почти нечувствительна. Немеет от ладони и до запястья, а то и дальше.
– Я не понимаю. Реликты не могут пользоваться пепельной сталью.
Рашалид иронично приподнимает бровь. Его взгляд скользит к ее собственным кинжалам. Она решает это проигнорировать.
– Или это миф?
Рашалид молчит, обдумывая. Переводит взгляд на ее лицо, затем – в сторону. Его ответ неохотный, ленивый.
– Не миф.
Торн отбрасывает волосы с лица. Рука немеет все выше.
– Тогда как?..
– Есть хитрости. Оружие из пепельной стали я использовать не смогу, но это – мелочь, которую я могу перетерпеть. Ты ведь терпишь свои клинки.
Она хмурится. Отворачивается.
– Они еще пока не мои.
Рашалид усмехается.
– Смотри-ка, Торн, а у меня идея, как нам с тобой поладить. Я объясню тебе, как сделать так, чтобы пепельная сталь тебя признала – может, даже такие кинжалы. А ты возьмешь себя в руки и будешь делать то, что я тебе говорю. И учти – я обычно не договариваюсь «по-хорошему», так что второго шанса не будет.
Это кажется ей все еще странным, все еще не укладывающимся в голове. Где-то здесь должен быть подвох.
Но в то же время Торн ощущает, как в ней разгорается интерес. Она хочет знать, как совладать со своими клинками. И пока требования Рашалида ограничены тренировочным полем, она ему подыграет.
И будет подыгрывать, пока не найдет способ сбежать.
– Ладно. Я согласна.
Рашалид улыбается во все клыки. Ей кажется, что она уже видела такую улыбку много, много раз.
– Тебе понравилось ловить шарики? – дождавшись ее выразительного ответного взгляда, он улыбается-скалится вновь. – В следующий раз я буду целить тебе в грудь и в голову.
Она хмурится.
– Спасибо, мучитель.
– Не нравится перспектива? Я так и думал. Так что твое единственное спасение – чтобы шарик пролетел сквозь тебя. Да, да, ты правильно меня поняла. Проскальзывай, Торн.
Что?..
Она моргнула. Как она вообще должна понять, как это делать? Откуда ей знать? Как…
Следующий шарик впечатался ей в плечо, увернуться она не успела. И так больно ей не было никогда. Это были самые ужасные ощущения за всю ее жизнь.
…по крайней мере, так она думала в самом начале тренировки. Пока чудовищные стальные шары Рашалида не избили ее во всех остальных местах. И никакие тренировки в караване или с Аданом ее к этому не подготовили.
Она не хочет ничего слушать, не хочет ничего видеть. Голос Амиши растворяется в замкнутом пространстве ее комнаты, пока Торн позволяет тяжелой голове тонуть в мягкости подушек. Суровая правда жжет сильнее следов от пепельной стали.
Между тем, кем ей нужно быть, и тем, кто она такая. – бездна, которую не охватить и взглядом.
Ее планы посыпались. Она так и не смогла изучить замок, не смогла приблизиться к пониманию того, как ей сбежать. Прошло несколько дней, полных бессмысленных тренировок – Рашалид выбивал из нее последний дух, и она не знала, как найти в себе силы просто встать с кровати.
Амиша заботилась о ней, приносила еду, занимала вечера веселой болтовней. Торн ранее слушала ее вполуха, позволяя своей недоверчивости относить эту седую даит-аин к врагам. А может, дело было в том, что она не привыкла к мягкости от других.
– …но ты не волнуйся, – щебечет Амиша, разливая чай со стойким ароматом роз в красивые чашки с золотой росписью. – Рашалид – лучший из тренеров. Он невыносимый, но запредельно талантливый. Ты научишься справляться рано или поздно, а пока что мы о тебе позаботимся. Вот, Инатт передал тебе пироженку!
Инатт всегда передавал ей пирожные, через Амишу или лично. Он даже угадывал, когда ей больше хотелось чего-то попроще, а когда она бы с удовольствием навернула что-нибудь кремовое. Каждый раз Торн ощущала что-то странное, тяжелое внутри, когда с удивлением обнаруживала его новый сюрприз. Она не помнила, чтобы ей когда-либо приносили пирожные. Не помнила, чтобы кто-то пытался угадать, что бы ей понравилось.
Кроме Молли. Молли всегда знал.
И сейчас он оставался в караване вместе с остальными, в опасности, пока она развлекалась здесь.
Торн заставляет себя сесть. Касается кружки дрожащими от напряжения пальцами, в последний момент решая не трогать блюдце. Если она сейчас будет яростно звенеть посудой, достоинства ей это не прибавит.
– Очень мило с его стороны всем рассказать, что я сладкоежка, – в шутку ворчливо замечает Торн, но заставляет себя улыбнуться.
Амиша удивленно смотрит на нее. Серебристые прожилки в ее магматических провалах-глазах мерцают, как жидкий металл.
– Милая, все эгидианцы сладкоежки. Это не сюрприз.
Торн отвлекается на чай, только бы не разозлиться снова. Она не эгидианка. Она не реликт. Она не пойми что и должна вернуться домой и исправить то, что натворила.
Нет, нельзя отчаиваться. Она здесь не умрет. Она контролирует свою судьбу и не будет впустую страдать здесь. Ее враги не станут ее погибелью. Никакие чудовища из леса ее не остановят.
Она твердит себе это так часто, что не уверена, верит ли до сих пор.
Амиша шутливо толкает ее кулаком в согнутое колено, а потом запрыгивает на кровать рядом. У нее капелька чая на коралловых губах.
Она такая хорошенькая, что все девицы в караване сгорели бы от злости и зависти при виде нее. Вечно-юное лицо, вздернутый маленький носик. Губы, мягкие, как у сказочной героини. И эти локоны на плечах…
Торн понимает, что и правда долго игнорировала ее. Что не замечала кое-чего важного.
– Амиша… почему ты не золотая?
Инатт золотой. Белый Рашалид блестит оттенками белого же золота. Все здесь исполнены в графитно-золотом и его вариациях, но эта девушка была совсем другой.
Ее лицо оборачивается восковой маской, пусть и всего лишь на мгновение. Она смеется нервно, коротко, и ерошит седые пряди, прежде чем ответить:
– Сама-то как думаешь, Торн? Я не отсюда, как и ты.
Она моргает.
– Но ведь ты… – «одна из них», почти говорит Торн, и тут же осекается. Они ловят своих. Она видела среди тех пленников в почти горячечном сне даит-аин с серебристыми стружками волос, даит-аин в городской одежде из Бастиона. Они ловят всех.
– …тоже реликт? – Амиша усмехается, верно угадывая ее истлевшие в воздухе слова. – Милая, это совсем, совсем не одно и то же. Ты гораздо ближе к ним, чем я.
Торн непонимающе хмурится. Качает головой, как бы говоря: «Я не понимаю». В чем разница?
– Ты из Города или…
– О, нет, что ты, не настолько «не отсюда», – она смеется. Касается руки Торн на горячей чашке чая. Ее рука такая маленькая и теплая. – Я из другого Двора, милая. Я дитя Металла и Крови, Двора Сумерек. Но я попалась одному из местных грискорнцев в одну из их трофейных охот-гонов. И вот я здесь.
Добыча. Амиша была… такой же добычей. Но ведь она была такой свободной, ходила где хотела, и все ее знали.
– Ты… – она не уверена, что корректно спрашивать такие вещи, но необходимость понять не дает ей покоя. – Тебя просто украли сюда, чтобы…
– О, нет, милая, ты совершенно правильно поняла. Меня украли на тех же основаниях, что и тебя, как развлечение, которое рано или поздно закончилось бы. Свою свободу мне пришлось заработать.
Заработать! Свободу можно заработать!
– Как?..
– Я убила своего владельца. А потом того, кто заявил права на меня.
Торн замолчала. Набрала полный рот чая, чтобы как-то оправдать молчание.
Это не ее вариант. Так она не сможет. Она не может убить Эрратта Туиренна.
– Не удивляйся, – Амиша пожимает плечами и удобно устраивает голову у Торн на плече. – Только такие чудовищные меры могут спасти тебя в этом чудовищном Дворе. Мне пришлось действовать по их животным правилам.
Этого, пожалуй, Торн еще меньше ожидала услышать.
– А в других, выходит, иначе?
Амиша аж подскакивает на месте от возмущения:
– Конечно! Вы там, за лесом, совсем ничего о нас не знаете? В мой Двор никогда не крадут чужаков ради развлечения! Мы охотимся, да, но мы никогда не совершаем набеги на беззащитных, только чтобы развлечься и выбросить потом то, что осталось, за пределы леса!
– Хорошо, хорошо! Я поняла! – проще было согласиться, хотя Торн казалось крайне сомнительным, что где-то есть плохие реликты, а где-то хорошие. Она кивнула еще раз, на всякий случай.
– И в моем Дворе нет разницы, к какому виду ты принадлежишь. В моем Дворе эгидианцы и грискорнцы не могут распоряжаться такими, как я и Инатт, просто потому что мы рождаемся с телами. Здесь, Торн, полукровка вроде тебя имеет больше прав, чем даит-аин.
Все это кажется Торн странным. Реликты всегда казались ей чем-то единым и ультимативно злым. Страшным, жутким, как ночные кошмары, без тонких нюансов.
– Звучит так, будто бы здесь все – безумные кровожадные звери.
Амиша усмехается, и эта усмешка горчит.
– А чего ты ждала от Двора, которым правит чудовище? – Амиша серьезнеет, смещается и садится прямо напротив Торн. Ее мягкие руки теперь у Торн на коленях, а бледное лицо – так близко. – Этот Двор проклят. Все здесь – жертвы проклятья, которое навлек на них избалованный тене многие тысячелетия назад. Никто не может жить вечно, а он живет; как думаешь, можно ли было остаться в здравом уме после этого? И он пускает свои тернистые корни в почву этого Двора, и на его земле рождаются дикие звери. Звери, которые крадут прекрасных налээйне-стрекоз в свои темные рощи, а потом выбрасывают в мир своих полукровок через их мертвых, израненных матерей.
Торн не по себе. Она сжимает чашку так крепко, что странно, как та еще не треснула. Если подумать, она никогда не знала, кто именно украл ее мать.
Пальцы Амиши едва ощутимо скользят по сухим белым волосам Торн, вертят пряди в пальцах, ловя тусклые, едва заметные золотые блики.
– Добро пожаловать домой, Торн. Прости, что ты появилась в логове худших из нас.
Она не может ждать. Не может больше оставаться здесь.
Торн выгадывает момент, когда Амиша уходит. Выжидает время, прежде чем может прочувствовать хрустальную тишину замка. Здесь никогда не бывает толп, замок кажется пустым. Новый, чистый и живой – и в то же время Амиша была права: он словно пережиток времени.
Торн не нарушает эту тишину, когда выскальзывает из своей постели и покидает комнату без единой вещи, кроме жилетки и кинжалов. Ее мысли – тщательно контролируемый поток. Прогулка, любование пейзажем, никаких планов – и замок выстраивается так, что она быстро находит выход в сад.
Графитно-черные тернии тянутся к ней от стен, хотят ее крови, хотят причинить ей боль. Она не боится – их намерения открыты, в отличие от витиеватых слов лорда Двора. Золотые розы мерцают в вечной темноте Двора Отголосков, смотрят за ней невидимыми глазами в глубине бархатистых лепестков, но она заставляет себя идти ровно и неспешно. Она не задумывает ничего плохого. Она просто хочет знать больше, не так ли?
Мысли выводят ее к месту, которое она раньше видела только издали. Сад словно не пускал ее сюда ранее, к богатым и крепким кленам с резными листьями всех оттенков золота. Клен шуршит совсем тихо под мягким ветром, и она на мгновение теряется в переливах его металлических листьев. Нигде больше не растут такие деревья.
Нигде больше не будет так опасно.
Она думает только о том, что хочет видеть не только сад, но и лес, и всю эту землю. И сад выводит ее к витой арке, а за ней вьется черная тропа, уводящая в глубь переплетенных хищных деревьев. Эта тропа – детище липких ночных кошмаров людей, написавших самые страшные из сказок, и на мгновение Торн хочется отступиться. Но она никогда больше не позволит страху управлять собой. Никогда больше не убежит.
Она убежала один раз, и вот чем все обернулось.
Звуки накрывают ее с головой, когда она ступает в темноту леса. Словно не было никакого замка, он растворяется за ее спиной в сонной дымке, и она почти может забыть о том, что видела внутри. Ее смертная часть поддается старым лесным правилам и пытается забыть, как ей попасть в глубину одного из Дворов. Но что-то продолжает напоминать – это реальность. Как и черные прожилки под кожей, это все произошло с ней взаправду.
Она вспоминает, как Хорра торговала с людьми из-за океана. Чужаки со светлой земли рассказывали, что нет ничего прекрасней звуков леса: щебетания птиц, шороха листвы, хруста веток. На них смотрели как на безумцев, на совершенных кретинов: ведь если ты слышишь лес – ты слишком близко к лесу. Самые прекрасные звуки останутся самыми прекрасными навсегда, потому что больше ты уже ничего не услышишь.
Торн слышит пение птиц и хруст веток и чувствует себя настолько тревожно, насколько никогда ранее.
Холодное онемение хочет связать ее ноги и руки снежными цепями. Ей кажется, что из надломанных, подобно веткам, конечностей кровь потечет как бегущая река. Мысли упорно возвращаются к тому, что она делает и зачем. К тому, что она не позволит себе умереть среди врагов – но эта мысль кажется неправильной. Разве Эрратт Туиренн ее враг?
А потом она вспоминает слова Амиши, и холод накрывает ее только новой волной.
«Он – лорд Двора. У тебя нет никакого выбора. Ты полюбишь его, хочешь ты этого или нет, и ничего ты с этим не сделаешь».
«Добро пожаловать домой, Торн».
Вот почему все кажется ненастоящим, вот почему она не хочет думать о нем как о враге.
Нет. Нет, он не будет ее погибелью.
И тогда, в черной глубине древнего графитного леса, Торн пускается в бег.
Никогда не бежала она так быстро и отчаянно, как сейчас. И вместе с ее бегом оживают спавшие кроны, вспыхивают подожженными фейерверками существа-светлячки, срываются с места дикие звери, о которых она даже не подозревала.
Она бежит. Перемахивает через коряги и ныряет под ветки, белое пятно, и бежит, не позволяя себе не единой мысли, кроме желания увидеть все до самых границ.
Лес воет ей вслед, и страх хватает ее позвоночник холодной рукой. Но этого недостаточно. Она бежит как ветер, как лань, как…
…как мешок, падает в реку. Прокатывается кубарем, переворачивается через голову, рассекает руки об острые камни. Один из камней оборачивается клыкастым существом и пытается откусить ее палец. Торн скалится на него и изо всех сил бьет другим камнем сверху.
Существа оживают, больше камней превращается в нечисть. Черноглазые маленькие существа не моргают, их клыки выточены из камня, а дно мелкой реки усеяно не ветками – но обглоданными костями мелких животных и птиц.
Она пинает нескольких, срывает вцепившееся каменными зубами существо с сапога. Нога отказывается слушаться, и Торн припадает на колено, выбираясь из реки. Камни-которые-не-камни хотят ползти за ней, и она скалится на них снова. Скалиться – легко, естественно. Она играет по правилам Двора, не более. Только поэтому.
Больно. Теперь она понимает, как больно – в прокушенной ноге, в расцарапанных руках. Но она помнит тренировки с Рашалидом, и ей удается убедить себя саму, что ее ранения сейчас – мелочь.
А потом она заставляет себя выпрямиться – и случайно бросает взгляд наверх.
В ужасных историях никто никогда не смотрит наверх. Всегда зря.
Все самое чудовищное прячется наверху.
Торн видит то, что заставило ее упасть. Видит белое невыразительное лицо с пустыми провалами глаз. Маску из кости, буквально – лицо, вырезанное в сплошной части чьего-то черепа. По краям распускаются трещины от каждой маленькой пробитой дырочки по краям маски, а из дырочек, поблескивая, во тьму большой головы уходят красные сухожилия. Держат маску на месте как карнавальные ленточки на празднике Те'бинтеха.
Лицо-кость спускается к ней с деревьев на бесконечно черной шее, в темноте виднеются руки и руки, и руки, и руки, и руки, и тонкие когти-иглы, и паутина-купол из чужих, самых разных, волос.
Пасть, полная клыков, открывается далеко под белой маской, гораздо больше фальшивого лица – пасть размером с саму Торн, не меньше. Рука с когтем-иглой тянется, и Торн хочет отшатнуться – но не находит в себе сил. Ужас сковал ее. Ужас, которому она не хозяйка.
Коготь касается ее лба. Ведет от лба к вискам, разрезая-расчерчивая план.
«Будет сладко», – предвкушающе мурлычет в ее голове голос, которому она не может дать имени.
Каменные зубы речных чудовищ впиваются в кожу ее сапог.
Она должна что-то сделать. Должна. Вспомнить о том, почему она бежит. Зачем, ради кого… К кому. Разве не это, как пишут в книгах, всегда должно помогать?
Но когда ты в плену у кокона из плоти и кости, какая разница, откуда этот кокон взялся.
Мысли не спасают от смерти. Действия спасают. И ей нужно что-то реальное, чтобы спасти себя.
Коготь почти очерчивает полный круг ее лица. Она чувствует гнилое дыхание. Камни прогрызаются к ее щиколоткам.
Из последних сил Торн заставляет себя коснуться кинжалов. Зудящая по свежераздраженной коже пепельная сталь с трудом, но вырывает ее из оцепенения.
Она скалится.
И всаживает клинок прямо в глазницу маски.
Ее глушит от визга, мир подергивается, расслаивается. Торн перестает видеть, огни слепят, но она помнит о камнях. Расшвыривает их пинками, перепрыгивает реку, почти растягивается на земле из-за незамеченной коряги. Она слышит, как сзади трещат ветки, понимает, что рванулось к ней сверху, и бежит.
Рука больше нее самой почти хватает ее, но она ныряет за дерево. Мельком смотрит наверх, видит только переплетенные волосы многочисленных жертв. Пока она под волосами, она во владениях этой твари.
Бесконечное черное тело переползает по веткам быстрее нее. Руки тянутся к ней спереди, и Торн отскакивает вбок. Рука сминает ствол старого клена, как сухую травинку, – костлявая, худая рука. Торн перехватывает кинжал поудобнее – и вонзает его в черную плоть по самую рукоять. А потом рассекает до самых пальцев.
Она готова к визгу в этот раз, отрешается, бежит прочь. Проскальзывает по речке, раскидывая камней-чудовищ, как фигурки на ярмарке. Спрыгивает под ветку, видит край волосяного купола – и бежит так быстро, как может.
Коготь-игла почти пронзает ее спину. Она успевает нырнуть в сторону в самый последний момент – насквозь прошивает только ее плечо.
А потом коготь наполовину входит в ствол широкого дерева, намертво цепляя Торн.
Она пытается перехватить кинжал в свободной руке, дотянуться до сустава. Отсечь его, заставить переломиться. Сделать что-то. Белое лицо уже рядом. И далеко. Потому что теперь рядом пасть.
Она видит клыки. Она чувствует на своем лице жар этого гнилого дыхания.
Видит язык, вываленный перед ней.
А потом чудовище дергается, оборачивается – и шипит, ровно за мгновение до того, как что-то темное сносит его огромную тушу прочь.
Торн едва сдерживает крик, когда коготь надламывается в ее плече. Она так и остается висеть на стволе дерева, и может видеть только ворох темных перьев и золотистых искр перед собой. Почти теряет сознание от боли. Помутнившимся зрением она ищет какую-нибудь подсказку, какой-то способ спастись – и видит только черную массу рук, когтей, перьев.
Слезы жгут ей лицо.
Она стискивает зубы и перехватывает обломок когтя, пытается понять на ощупь. Не слишком широкий – может… может, у нее получится соскользнуть.
Кинжалы, один за другим, отправляются в ножны с помощью здоровой руки. Она делает глубокий вдох. Еще один. И еще один.
Сжимает коготь обеими руками.
Не смотреть на рану. Смотреть куда угодно еще.
И она смотрит на бой. И почти забывает все, потому что в вихре боя она видит Туиренна – и он быстрее и яростнее, чем все, что она когда-либо видела.
У него клинки из самой настоящей ночи, сверкают-мерцают, разрезая черную плоть чудовища глубоко. Одна, другая, третья рука выходят из строя, а опасные когти проходят мимо него, сквозь него.
Торн так хотела видеть, как его длинные пальцы держат оружие – а отсюда и не разглядеть. Она почти сожалеет.
Но это приносит трезвость. Он занят. Нужно бежать.
Она прикусывает воротник жилетки – а потом резко дергает себя вперед по когтю.
Мир исчезает на еще несколько мгновений. Визги и звуки боя долетают словно издали. Торн кажется, что ее голова горит, что она вся горит. Руки слабые, едва держатся за коготь. Ей осталось немножко. Совсем… совсем чуть-чуть.
Для ее боли больше нет имени, потому что ее не выразить словами. Но разве это повод сдаваться?
И она делает последний рывок – и падает в грязь и траву с высоты пары этажей. Не знает, сгруппировалась ли, повезло ли ей, но это не имеет значения.
Она должна встать, но вместо этого лежит щекой в холодной земле и смотрит, как реликт из золота и тьмы танцует с чудовищем тот танец, после которого остается только один партнер. Ей кажется, на это можно смотреть вечно. Как он лишает чудище последней руки. Как рассекает от пасти до брюха, и как вытекает вниз лишенная бликов и теней тьма. Как его клинок разламывает напополам маску из кости, и та рассыпается прахом прямо в воздухе.
Как в последний раз он распадается на тени и собирается вновь, белый и прекрасный. Как соскакивает на траву и безошибочно находит Торн взглядом.
Бежать. Она должна бежать.
Но почему-то удается только повернуться на спину.
Прошло только мгновение – а его лицо уже нависает над ней, нечитаемое и холодное, и он собирается забрать ее назад. Ее воспаленное сознание не помнит, почему это плохо, помнит только то, что ей нужно бежать. Она лихорадочно ищет способы вывернуться.
Он кровожадный монстр. Монстр, да. Кровь. Реликты любят кровь.
Туиренн недооценивает ее, не ждет от нее ничего опасного для себя. Не обращает внимания, когда она поднимает руку… и размазывает свою кровь по его прекрасному фарфоровому лицу.
Пусть он получит ее боль. Ее страх. Ее почти-лихорадку.
На мгновение ее окатывает волной его мощи. Его понимание Двора, его связь со всем, что живо, и с угасающей жизнью его детища, убитого только что ради ее спасения. На одно мгновение, но этого хватает Торн, чтобы очнуться и широко распахнуть глаза.
Он прекрасен, ошарашенный, с ее кровью на губах, на лице, потерянный в ощущениях. Она вскакивает на ноги – и бежит. Бежит, хромая, сжимая зубы до боли, но бежит.
Ее впечатывает в ствол дерева практически сразу. Почти мягко.
Все равно больно.
Туиренн сжимает ее плечи, прижимает ее к дереву своим телом. Его окровавленные губы – у ее шеи, у ее уха, когда он выдыхает:
– Сумасшедшая… ты сумасшедшая.
Она понимает, что ей не вывернуться. Теперь – нет.
Ей почти хочется плакать, когда она видит перед собой его золотые глаза. Он будто… в восторге. Эйфории.
– Безбашенная.
– Дура, – слабо говорит она. Его лицо растворяется в темноте. Мир растворяется в темноте. Звуки блекнут и исчезают. Она слышит его последние слова – или они ей уже мерещатся:
«Ты меня восхищаешь».
![](i_003.png)
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?