Читать книгу "Семья специального назначения"

Бабушка

Сначала я стояла у окна и смотрела, как Антон бежит в сторону Дома творчества. Когда он исчез за поворотом, я начала убирать. Работать проще, чем ждать. Меньше страшных мыслей.

Вытерла со стола. Перемыла посуду. Подмела пол. А перед глазами стояла картина, как на меня посмотрел Антон и шагнул за дверь. Как это у него получается? Просто взял ответственность за чужого ребёнка.

Господи, пусть с ними всё будет хорошо!

Сердце ещё колотилось где-то в горле, когда я шагнула к окну.

– Настя. Иди сюда. Поможешь.

Я вздрогнула. Обернулась.

Тамара Васильевна стояла в дверях. Она кивнула головой и не дожидаясь, когда я последую за ней, двинулась в комнату, захватив с собой табурет. Поставила его к торцу стола, приглашая меня сесть именно туда.

Ближе, чем на диван.

Разложила мой пуховик. С одной стороны у него была почти уже до конца вшита молния. А с другой, она была старой. Как и сам пуховик. Но Тамара Васильевна разгладила его полы бережно, без отвращения.

Я села. Руки сами потянулись к пуховику, но я их отдёрнула. Не хотела испортить что-нибудь в шитье.

– Видишь? – Тамара Васильевна ткнула пальцем в левую полу. – Здесь я уже распорола и частично вшила. Буду продолжать. Если отпороть сразу всё, ткань расползётся, трудно будет собрать ровно. Я распарываю понемногу и вставляю так же. С одной стороны уже заканчиваю, а ты начинай вторую. Будешь выпарывать старую молнию с этой стороны. Аккуратно, чтобы ткань не порвать. Поняла?

– Поняла.

Она протянула мне маленькие ножницы и двузубую тонкую вилку. Один её кончик был острым, а второй заканчивался красным шариком размером с мелкий бисер.

– Это распарыватель. Им удобнее. Сначала поддень несколько стежков, а потом тяни за верхнюю нитку, обрезая нижнюю. Смотри как.

Тамара Васильевна распорола три шва, вытянула хвостик верхней нитки и обрезала нижнюю. У неё очень быстро получалось. Легко. Но я брала инструмент с опаской.

Опозориться перед бабушкой Антона не хотелось. Я попробовала начать разрезать нитки, и у меня получилось!

– Так и дальше делай. Как выпорешь первые 15 сантиметров, покажи. А я пока с другой стороны прострочу.

Она поправила очки и склонилась к машинке. Я кивнула и уткнулась в пуховик. Работали молча. Первые мои движения были неуклюжими. Распарыватель то и дело соскальзывал. Я боялась пропороть ткань. Делала всё медленно.

– Смелее, – не поднимая головы, сказала Тамара Васильевна. – Ткань крепкая. У меня такой же. Уже почти семь лет ношу, три молнии сменила и хоть бы хны. И твой выдержит.

Я улыбнулась. Сама не заметила как.

Постепенно я приноровилась. Нитки лопались, старая молния отделялась от ткани с тихим шуршанием. В комнате было тихо. Только стучала машинка, и шелестела ткань.

– Ты давно печёшь? – вдруг спросила бабушка.

Я подняла голову. Она всё так же сидела, склонившись над машинкой, и не смотрела на меня.

– Лет с двенадцати. А теперь в колледже. Там тоже много часов выпечки.

Пауза. Машинка застрочила быстрее.

– А дома кто готовит?

Я замерла. Вопрос простой, но ответа на него не было.

– По-разному, – сказала я честно. – Когда мама, когда я.

Договаривать, что это, если есть из чего. Но Тамару Васильевну ответ удовлетворил. Она снова уткнулась в строчку. Закрепила шов сверху, прошла второй раз, вшивая молнию.

– Ты сильно на мать похожа. Та была такая же красавица. Весёлая. Задорная. За ней всё Серёжка Рылин ухлёстывал, но она выбрала не его. Тот так горевал, что ночевал на лавочке перед подъездом. Цветы таскал охапками. Но она их из окна швыряла. Тот помаялся да уехал. А Ольга выскочила за Валерку Сиротина. Серёжка Рылин вернулся в город уже бизнесменом. Вот такая жизнь. Ты его и не знаешь, наверное. Он теперь хозяин Вернисажа.

Я замерла. Рылин, который приходил к нам за папиным долгом. Это никогда не заканчивалось хорошо. Мать рыдала, отец получал по лицу. При виде его машины у подъезда я сворачивала в сторону. Значит, это не просто так. Значит, старая история. Значит...

– Настя, ты чего застыла? – окликнула бабушка.

– Ничего, – соврала я. – Нитка запуталась.

Тамара Васильевна говорила, не отрываясь от машинки. Было видно, что ей есть что сказать, но разговор она не продолжила. Я выдохнула и снова уткнулась в шов. Распоров 15 сантиметров, показала ей результат.

Она кивнула и перевернула пуховик. Взяла мой край, чтобы вшивать молнию. Мне отдала обрезать нитки и вытаскивать намётку. Мы работали молча. Я выпарывала, она вшивала. Иногда наши руки встречались как в танце. Былоощущение, что мы это делали уже много раз вместе.

Получалось ровно. Казалось, что эта молния была в пуховике всегда.

– Вы хорошо шьёте, – сказала я тихо.

– Я плохо шью, – фыркнула Тамара Васильевна. – Просто я шью всю жизнь. Это разные вещи.

Я улыбнулась.

– А вы научились тоже у кого-то?

– У матери. А она у своей. – Она подняла голову, посмотрела на меня поверх очков. – У нас, знаешь, всё в семье шили. Не от хорошей жизни. От бедности. А потом привыкли. Полюбили это дело. Я себе даже электрическую машинку купила. С ней удобнее.

Я молчала. Смотрела на её руки. Старые, морщинистые, с выступающими венами. И такие ловкие.

– А тебя не учили? – спросила она.

– Нет. У нас... – Я запнулась. – На трудах мало было часов с шитьём, а дома не до того было.

– Понимаю.

И опять замолчала. Я снова взялась за распарыватель. Нитки лопались одна за другой. Я освободила следующий участок для вшивания молнии. Его перехватила Тамара Васильевна.

– Ты знаешь, Антон у меня один. И он с детства такой. Упрямый. Если что решил – не переубедишь. И если он за тобой пришёл – не отстанет.

Я сглотнула.

– Я не знаю, зачем ему это, – честно ответила я. – Я ничего такого не делала. Я ничего с ним не планирую. Просто...

– Главное, что он планирует, – перебила бабушка. – Иногда этого достаточно.

У меня защипало в горле. Я быстро опустила голову к пуховику, потёрла нос, чтобы не расплакаться. В дверь позвонили. В дверь позвонили. Тамара Васильевна посмотрела на меня, потом на часы – и вдруг всплеснула руками:

– Настя! Бисквит!

Я побежала на кухню. Сердце колотилось, но не оттого, что я забыла про бисквит, и даже не потому, что вернулся Антон с Севкой. Я радовалась, что этот разговор закончился.

Потому что я могла разреветься. А плакать при бабушке Антона я не хотела. Она ко мне по-доброму, а я тут ненадолго. Не надо откровенничать.

Имитация семьи

Я вбежала на кухню и, схватив прихватку, распахнула духовку. Бисквит был готов – румяный, пышный, с золотистой корочкой. Только один край чуть темнее, чем надо. Я выдохнула. Не пригорел, просто загорел. Немного.

Теперь надо было аккуратно вынуть корж из формы. Я старалась. Делала всё аккуратно, чтобы не испортить вид. Хотя умом понимала, что прячусь. Не знаю, как реагировать, как встречать, что говорить.

Пока я перекладывала его на блюдо, в коридоре уже грохотали шаги и голоса. Но я старалась не поворачивать в их сторону голову. Просто слушала.

– …а он говорит: «Молодой человек, а вы кто такой?» А я ей: «Я от Насти Сиротиной». А она: «А, Настя! Это та, которая вечно опаздывает?»

– Она не вечно! – возмутился Севка.

– Я сказал, что ты сегодня по уважительной причине. Слышишь, Насть?

Они ввалились разом, заняв всё пространство кухни. Румяные с мороза и озорные. Готовые к свершениям, подвигам и шуткам.

Я уже и не помнила Севку таким. Только хмурым и сдержанным. А сейчас он отпинывал руку Антона и рвался ко мне с новостями. Торопился поделиться чем-то потрясающим.

– Настька! – заорал брат. – Антон знает Марата Ринатовича! И Марат Ринатович сказал, что он раньше тут тренировался! Представляешь?!

Я замерла с блюдом в руках.

– Тренировался?

– Ну да, – Антон стянул куртку, повесил на крючок. – Я в этом Доме творчества лет с семи занимался. Пока на учёбу не уехал. Марат Ринатович – мой первый тренер. Мы с ним полчаса проболтали, пока Севка переодевался.

Севка проскользнул ужом и едва не выбил у меня блюдо с бисквитом из рук, жестикулируя.

– Он сказал, что Антон очень перспективный был! – Севка аж подпрыгивал от возбуждения. – И, что если он захочет, может приходить тренироваться! Взрослую группу набирают!

– Сева, уймись, – я постаралась утихомирить брата, ставя бисквит на стол. – Дай человеку раздеться, прийти в себя.

– Да ничего, – Антон улыбнулся. – Приятно, когда тебе так рады. А ты рада?

Он посмотрел на меня. Тепло, искренне, по-домашнему. У меня в груди защемило. Захотелось так всегда: ждать их на кухне, печь пироги. Я даже головой покрутила, чтобы сбить наваждение.

– Рада. – Я снова отвернулась к плите, выключая газ и ставя форму в раковину. – У меня бисквит допёкся. Как раз вовремя. Сейчас дошьём молнию и пойдём домой.

– И что? Даже чаю не попьём?

У Севки были глаза спаниеля, которого не кормили неделю. Я открыла рот, чтобы осадить брата, но за спинами парней прозвучало командирское:

– Попьём. От меня без чая ещё никто не уходил. Пуховик готов. Можешь принимать работу.

– Так быстро? – изумилась я.

– Да там уже немного оставалось. Мы же основное вдвоём сделали. Пойдём, посмотришь.

Но в зал мы пришли вместе. Тамара Васильевна вручила пуховик, и я его тут-же застегнула. Выглядело идеально. Я провела руками вдоль замка и с жаром поблагодарила:

– Спасибо вам огромное! Как тут и была!

– Значит, теперь можем идти пить чай. Но сначала приведём в порядок квартиру. Вы, молодёжь, – она кивнула в сторону меня и внука, – идите накрывать на стол. А мне тут помощь посерьёзнее нужна. Даже не знаю, справимся ли мы с тобой, Всеволод.

Брат приосанился. Расправил свою острые плечики, вскинул подбородок.

– И не с таким справлялись! – важно ответил он, а потом огляделся вокруг. – А чё надо делать?

Мы все рассмеялись.

– Сначала надо узнавать, что тебе предлагают, а только потом соглашаться. Но у Марата Ринатовича слабаки не учатся. Думаю, что ты справишься.

Тамара Васильевна показала Севке на коробку с нитками, и он начал помогать. Меня же Антон взял за локоть и потянул в сторону кухни. Я вырвала руку и отстранилась. Зыркнула на него сердито.

Он пожал плечами и пошёл следом.

– Коробку с сервизом достань сверху. Только его вымыть надо. Пыль там, наверное, слоем в три пальца.

– Ого, как вы бабушку впечатлили. «Сервиз хочет поставить на стол», – заговорщицки прошептал Антон. – Мне на проводы в армию, и то не достала.

– Я слышу! – прокричала бабушка из зала. – Вы тогда в такой кондиции были, что и железные кружки могли пострадать. А сейчас достань, и без комментариев.

– Будет сделано, мой генерал! – ответил Антон совершенно серьёзно, и мы захихикали, стараясь сдержать смех.

Мы выглядели как двое заговорщиков. Пока мыли тончайшие фарфоровые чашки, переглядывались и снова начинали хихикать. Работали слаженно. Но когда я проходила к столу, Антон шагал ближе, чтобы я его задела.

Я показала ему кулак. Но эта игра в кошки-мышки и меня раззадорила. Меня будоражило уворачиваться от его выпадов. Вроде бы в этом не было ничего опасного, но и безобидной игрой я это назвать не могла.

Это было что-то другое. Не грубое, а затягивающее, соблазняющее. И когда мы накрыли на стол, отодвинутый Антоном, оба были разрумянившимися и возбуждёнными, словно пробежали стометровку.

Тамара Васильевна шла в комнату, громко разговаривая с Севкой. Было ощущение, что она не хотела нас застукать за чем-то неприличным. От этой мысли мои щёки залило румянцем.

Она уселась в торце. Генеральша отправила брата мыть руки. Он сделал это с такой скоростью, словно только опустил руки в воду. Крутился рядом, пытаясь ухватить кусок побольше. Антон разливал чай.

– А чего бисквит с краю тёмный? – любопытничал Севка.

– Потому что я про него забыла. – честно ответила я.

– Это она про нас волновалась! – Севка толкнул Антона локтем. – Да?

– Волновалась, – подтвердил Антон серьёзно. – Я видел. Она у окна стояла, пока я за угол не завернул.

Я сделала вид, что очень занята раскладыванием ложечек.

– Насть, дай мне самый загорелый, – попросил Севка. – Я люблю такое.

– Мы в гостях. Каким кусочком хозяева угостят, такой и будешь есть. Скажи спасибо, что тебя за стол позвали.

– Спасибо, – вдруг серьёзно ответил Сева. – Я уже давно Настину выпечку не ел. Могу и подгоревшее съесть.

Мне стало неловко.

– Не подгоревшее, а карамелизированное, – поправила Тамара Васильевна. – И вообще, не придирайся к хозяйке. Она старалась.

– Да я не придираюсь! Я наоборот! Если он вам не нравится, я могу весь съесть, честное слово!

Мы засмеялись. От Севкиной неожиданной непосредственности стало легко и спокойно. И только Антон, бесконечно прижимающий мою ногу своей, сбивал меня с серьёзного настроя.

Я смотрела на них и не верила. Мы сидели за одним столом – я, Севка, Антон, его бабушка. Пили чай. Ели бисквит, который я испекла. Смеялись над Севкиными глупостями.

Это было так... обычно. Так нормально. Так... по-семейному.

У меня защипало в носу. Я быстро сделала глоток чая.

– А правда, что ты тренироваться пойдёшь? – спросил Севка у Антона, прожевав очередной кусок.

– Подумаю, – ответил тот. – Работу сначала найду.

– А кем ты будешь работать?

– Юристом.

– Это который в суде выступает?

– Ну, типа того.

– Круто! – Севка аж засветился. – А меня научишь?

– Чему? В суде выступать?

– Нет! Рукопашке! Марат Ринатович сказал, что у меня хорошо получается, только заниматься надо больше, а ты бы мог...

– Сев, – одёрнула я. – Не навязывайся.

– Да ничего, – Антон улыбнулся. – Приходи как-нибудь, покажу пару приёмов.

– А когда?

– Севка!

И все снова засмеялись.

И я вдруг поняла, что это выглядит, как семья. Что у нормальных людей так бывает, что они пекут бисквиты, достают сервиз и редкое виноградное варенье и болтают за столом. Ни о чём.

И от этого становится легко и светло на душе. И можно снова разбегаться по важным делам или даже неважным. Это легко, когда знаешь, что есть с кем вот так сидеть за столом.

И ещё я поняла, что у меня не так. Меня впустили в чужую семью погреться. Это было понарошку. Игра в семью. И теперь надо было возвращаться в мир, где у меня было что-то другое. Вернее, где у меня ничего не было.

И от этого стало больно.

Провожать не надо

На бабушкиной кухне было хорошо. Тесно, очень скромно, но так душевно, как никогда не было. Может, только в детстве. Я словно только сейчас домой вернулся, а не когда меня встретила мама и друзья.

С Настей мы бесконечно сталкивались ногами под столом. Я старался прикоснуться, она отстранялась. Когда отступать было уже некуда, она вскакивала подлить чаю или подрезать бисквита.

Это так будоражило, что и чая не хотелось, и пирог в рот не лез даже с виноградным вареньем. Она мне нравилась. Не так. Мне нравилась ОНА. И от этого ломило между ног и в груди сворачивалось тугим узлом чувств.

Севка доедал третий кусок и довольно размахивал руками. Бабушка пила чай, делала вид, что не смотрит на нас, но я-то знал, что она всё видит. Замечает и делает выводы. И мы пока сидим за столом, а не выбегаем за дверь под грозным взглядом.

И пока мы пинались ногами под столом с Настей или пикировались с Севкой, всё было хорошо. Соседка улыбалась, хмурилась, смущалась, но была живая. Искренняя и несгибаемая. Желанная.

А потом вдруг погасла. Опустила взгляд. Перестала сопротивляться моему стремлению прижаться. Я тут же перестал напирать. Увидел, что ей не до того, и мои попытки приблизиться могут ранить.

Она сжалась и опустила взгляд в чашку. Затихла. Посидела молча и безучастно несколько минут. Потом посмотрела на нас с тоской и тихо сказала:

– Спасибо вам. За всё.

– За что? – удивилась бабушка.

– За молнию. За чай. За то, что пустили.

Бабушка посмотрела на неё поверх очков. Долго. Внимательно. Я замер. Знал этот взгляд – она человека насквозь видит. И вердикт может быть жёсткий, болезненный. Она никогда не церемонилась и не жалела, если знала, что права.

– Ты всегда можешь прийти, – сказала бабушка просто. – В любое время. Поняла?

Настя кивнула. Так сильно сжала губы, что они побелели. Я понял – ещё секунда, и разревётся. И будет чувствовать себя ещё хуже из-за того, что опозорилась. Надо было заканчивать чаепитие.

Я встал.

– Нам, наверное, пора. Спасибо, ба.

– Спасибо, Тамара Васильевна, – Настя тоже поднялась, потянула Севку за рукав.

– Спасибо! – гаркнул Севка с набитым ртом, и я едва сдержал улыбку. – А чего мы уходим? Бисквит же ещё есть!

Мы засмеялись.

– Я вам его с собой заверну. Мне сладкое нельзя, так что будете меня спасать от угрозы диабета.

– Но как же… – начала Настя, – может, Антон съест. Ему же можно.

– Ему нельзя, – отрубила бабушка. – Там мать наготовила. Мне ещё прилетит, что утром у меня чай пил. А кому нужны проблемы с его матерью? Мне уж точно нет.

Настя приняла всё за чистую монету, но я видел дрогнувшие уголки губ бабули. И я готов был сгрести её в охапку и расцеловать за тактичность. Потому что никакого диабета у бабушки не было, и бисквиты она любила.

Но глядя на вытянутый старенький свитер Насти, на попытки Севки запихнуть полкуска пирога в рот разом, я точно знал – им нужнее. Радостнее. Вкуснее.

В прихожей я помог Севке застегнуть куртку. Настя натянула свой пуховик с новой молнией, которая застегнулась с мелодичным вжжжж. И у меня на душе было светло. Правильно сделал.

– Ещё раз спасибо. – сказала Настя, открывая дверь.

– Идите уже, – махнула рукой бабушка, всунув в Настины руки пакет с остатками бисквита. – А то вы мне всю квартиру выморозите, и Сева уснёт на ходу.

Я обнял бабулю, и она махнула рукой.

Спускались молча. Севка впереди, прыгал через ступеньку. Я смотрел на Настю. Она – себе под ноги. На улице Севка сразу побежал вперёд. Мы шли медленно. Я ждал, когда она заговорит. Она молчала.

– Хороший день, – сказал я.

– Угу.

– Ты чего?

Она остановилась. Я тоже. Смотрел на неё.

– Насть?

Она подняла голову. Посмотрела на меня. Глаза – как два озера, зелёные, глубокие. И столько в них всего намешано, что у меня самого внутри всё перевернулось.

– Спасибо, – сказала она. – За сегодня. За бабушку. За Севку. За всё.

– Не за что.

– Есть за что, но мне, кроме спасибо, нечем благодарить. И её, – её лицо стало решительным. – Не надо меня провожать.

– Но, – начал я, но Настя сердито перебила.

– Мы же договаривались. – Голос дрогнул, но она заставила себя говорить твёрдо. – Ты помогаешь с молнией и всё. Больше ничего.

Я молчал. Просто смотрел на неё.

– Ты помог. Спасибо. А теперь... – она сглотнула. – Давай в разные стороны. Провожать не надо.

Развернулась и пошла, почти побежала. Быстро. Слишком быстро. Я видел, что ей физически надо было вырваться. Убежать от меня. От себя. От того, что начало бурлить между нами.

– Настя.

Не остановилась.

– Настя, стой!

Пошла ещё быстрее. Севка уже скрылся за поворотом.

– Настя, чёрт возьми!

Я догнал её в три шага. Схватил за руку. Развернул к себе и увидел в глазах страх.

– Ты чего?

– Я сказала. – Она вырвала руку. Глаза злые, мокрые. – Мы договаривались. Ты обещал, что будет только молния.

– Я обещал?

– Да!

– Я обещал, что будет только молния? – Я смотрел ей в глаза, не отпускал. – Настя, я сказал, что мы идём чинить молнию. Я не говорил, что после этого исчезну.

– Ну так скажи сейчас, что исчезнешь. – У неё тряслись губы, но она держалась из последних сил. – Скажи, что мы больше не увидимся. Что всё было просто так. Что я тебе никто. Скажи!

У меня внутри всё горело и плавилось! Неужели непонятно, что мы друг для друга? Что я не отступлюсь. Но и ломать было нельзя. У неё и так уже всё вдребезги. Поэтому я молчал.

Смотрел на неё. Видел, что она готова оттолкнуть меня, лишь бы не надеяться. Лишь бы не обжечься. А у меня были другие планы. И отпустить её я не мог. Физически не мог!

– Не скажу, – ответил я тихо. – Потому что это будет неправда.

Она закрыла глаза. Снег падал на лицо, таял на щеках. Красивая. Господи, какая же она красивая!

– Антон, – выдохнула она. – Ты не понимаешь. У меня Севка, у меня мать с отцом. У меня долги. У меня Рылин этот, который, – запнулась, дёрнула головой. – Я не могу. Понимаешь? Не могу я ни с кем. Ничего у меня не может быть. Ничего хорошего.

Я шагнул ближе. Совсем близко. Чтобы она чувствовала – я здесь. Настоящий. Не уйду.

– Я не прошу у тебя ничего. Просто хочу быть рядом. Помогать. Просто быть.

– Да зачем тебе это?

– Затем, что ты мне нравишься, – сказал я просто. Как есть. Без дураков. – Очень.

Она открыла глаза. Полоснула свирепым взглядом.

– Уходи, – ответила она. – Мне не нужны отношения. И ты не нужен. И не нужно, чтобы обо мне трепались, после твоих провожалок. Тебе всё равно, а мне от этого плохо будет. Поэтому давай в разные стороны. – И уже с мольбой в голосе, – не порть мне жизнь. Пожалуйста! Не теперь! Отец увидит меня с тобой – убьёт! А соседи разнесут сплетни, и в квартале будет не пройти!

В её взгляде было столько боли, что внутри всё горело желанием схватить и утащить к себе.

Она уже плакала.

– Пожалуйста, отпусти!

Слёзы капали на пуховик. Вязаная шапка сбилась назад, на непослушную гриву волнистых волос сыпал снег. Я сжал кулаки и ответил:

– Прямо сейчас провожать не буду, потому что ты просишь. Но ты моя. Я тебя не отпущу. И вариантов тут нет никаких. Просто готовься принимать это как должное. Иди.

Она хотела спорить, но увидев в глазах мою решительность, кивнула и побежала догонять Севку. А я понял, что больше её не отпущу. Просто не смогу.