Читать книгу "Не простые, а золотые. Где мои деньги и как их получить"

В этой сессии решается не только заявленный клиентом вопрос – «как не терять деньги и чаще завершать проекты», но и делаются предположения о том, откуда взялся финансовый потолок. Касаясь родительской семьи, мы не ограничиваемся разговором об эмоциях, таких как страх отвержения, но и создаем ряд работающих метафор, которые могут помочь С. осознать отношение к деньгам и изменить его.

С: У меня есть ощущение, что у меня есть какой-то денежный потолок. У меня есть сумма от тысячи до трех тысяч долларов, выше которых я не выпрыгиваю. У меня ощущение, как будто все, что приходит сверху, я либо стремлюсь моментально потратить, либо мгновенно просто отмести, не увидеть. С тем, чтобы полюбоваться жизнью, у меня проблем нет, но у меня есть такая штука, что я живу спокойно, спокойно, не думаю о деньгах. Например, есть какой-то проект, я получаю за него деньги, и я эти деньги, как будто лечу на самолете, пускаю самолет плавненько под откос, он летит, летит, спускаясь. Тогда я понимаю, что мне не хватает уже денег. Причем, критически не хватает. Я начинаю что-то выруливать. Появляется тревога, я начинаю запускать какие-то дополнительные проекты. И так я живу. У меня эта волна повторяется и повторяется. С учетом того, что мне бы хотелось позволять себе большую свободу в передвижениях, я бы с большим удовольствием сейчас полетел в Африку, но я понимаю, что у меня нет на это достаточно денег. И у меня есть проблема с откладыванием еще. Отложить деньги, накопить деньги – вообще не моя история. Я настолько доверяюсь потоку, настолько не хочу отказываться от этого эзотерического магического мышления, как мне кажется, что любые вопросы управления деньгами мной воспринимаются как скучные, условно говоря, слишком взрослые, в очень плохом смысле. У меня как будто есть альтернатива: либо шаманить какие-то ритуалы и просто находиться в режиме волны, когда я трачу деньги заработанные, потом резко делаю движение и зарабатываю, либо это должно быть что-то скучное в виде того, что я откладываю деньги. Когда я говорю про это, я понимаю, что без энтузиазма. Я до сих пор не верю, что я могу позволить себе, например, купить квартиру или еще что-то. То есть это надо как-то разово заработать, либо я не знаю что. В общем, мне бы хотелось каким-то образом наладить отношения с деньгами. Мне бы хотелось, чтобы деньги были проявлением моей свободы, творчества. Не знаю, насколько я сейчас объяснил.

Л.: Очень внятно. А как вы в повседневной жизни держите деньги? Они у вас в бумажнике? Какой у вас бумажник? Они просто лежат в кармане или в мешочке? Я понимаю, что сейчас деньги на карточке, большая часть, но все-таки у вас же случаются купюры?

С: У меня случается купюр много, потому что здесь у меня карточки нет.

Л: Отлично. Как вы в физическом смысле обращаетесь с деньгами?

С: Часть – в кошельке, часть припрятана в паспорте. У меня они распиханы по разным частям.

Л: Какой у вас бумажник? Опишите его.

С: Кожаный. Но я им не пользуюсь. Он просто у меня лежит, как предмет быта, где-то в шкафу. Я здесь хожу в шортах. Просто кладу к себе в шорты какую-то сумму денег, 25–30 долларов на день и все.

Л: А где остальные деньги в это время?

С: Дома.

Л: Как они хранятся?

С: Шкаф, в шкафу бумажник, в бумажнике какая-то сумма, на другой полке паспорт, в паспорте засована какая-то другая сумма, и где-нибудь среди документов лежит какая-то сумма в долларах. У меня нет представления, какая у меня сумма денег. У меня есть примерное представление, и все.

Л: Деньги мятые или расправленные?

С: Сложенные. Не то, что они мятые. Они либо сложенные, либо расправленные.

Л: Вы их расправляете или нет?

С: Нет.

Л: Я сейчас проясняю некоторое бессознательное уважение к деньгам как к материи некоторой. И у вас этого уважения, судя по тому, что вы рассказываете, особенно нет. Деньги есть, и ладно. Уважения у вас к этому нет. Говоря вашим языком про ритуалы – маленький поклон в сторону денег.

С: Ага.

Л: Вы к ним относитесь с некоторым оттенком презрения. Я не утверждаю, что, если вы их разложите по порядку, все наладится, но это некий маленький штрих.

Зачем нам понадобился этот разговор про мятые купюры? Его роль вспомогательная, но все же важная: мы заземляемся. Мы говорим о конкретике, зримо воображаем себе деньги и то, как С. с ними обращается. Кроме прочего, я скрыто полемизирую с представлениями С. о деньгах. Они слишком мистические и воздушные. Разговором о купюрах мы сразу переходим к делу. Теперь и все остальное, о чем пойдет речь, будет восприниматься более конкретно и материально.

Л: Скажите, пожалуйста, а кто-нибудь вас в детстве отвергал?

С: Хороший вопрос. Я, как минимум, воспринимал это как отвержение.

Л: Расскажите про это.

С.: Я помню несколько эпизодов, когда мать говорила, что она должна идти на работу, а я обнимал ее за ногу и говорил: нет, не уходи. Она говорила, что ей нужно работать. Я не знаю, связано, не связано, но, может быть, для меня вообще работа, деньги – это что-то, связанное с отвержением.

Л: Я в эту сторону и пускаю сейчас лучик нашего общего света.

С: Я вообще в эту сторону не смотрел никогда. Но тема отвержения вообще одна из главных. И в отношениях…

Прекрасная зримая картинка вместо общих разговоров: мать, которую не хочется отпускать, и которая идет работать (то есть – зарабатывать деньги). Связаны ли деньги с отвержением? Интуиция подсказывает мне, что да, поэтому я и спросил так внезапно. Далее в ходе сессии мы выясним, что связь и правда есть, хоть и нелинейная.

Л: Расскажите немножко про это. Никаких роковых признаний я от вас не жду. Но давайте вместе чуть-чуть эту тему поисследуем.

С: Ок. Для меня отвержением вообще воспринимался какой-то отказ в материнской, отчасти, любви, и отец, который достаточно безразлично себя вел. Он был очень увлекающийся товарищ. Он коллекционировал книги, аудиокассеты какие-то, еще что-то. Он был немножко в себе.

Л: То есть вас, как предмет роскоши, он не коллекционировал.

С: Нет. И я помню прям несколько эпизодов. Первый – как я стоял и обнимал ногу матери и говорил, что, мама, мне нужно твое внимание. Она говорила: нет, я пойду работать. Мной воспринималось это как невообразимое препятствие между мной и матерью. И второй момент, когда я был в детском садике, было очень много таких эпизодов, была дырка в заборе, и я с другими какими-то ребятами из садика. Был закат, уже кого-то забирали родители. Я все смотрел в эту дырку в заборе, мечтал убежать из детского садика. Мама работала рядом, я мечтал добежать до ее работы. Потом было несколько эпизодов отвержения в коллективах, в детском лагере или в школе, когда меня не брали в какую-то тусовку…

Получается, что оба родителя, в восприятии С., отвергают его во имя некоторых более важных для них ценностей. Или деньги, или я, – так оно выходит. Неважно, насколько верен этот нарратив: мы сейчас о восприятии, о картинке, которую С. рисует. И картинка эта о воспринимаемом сиротстве.

Л: Насколько у вас есть внутренняя настороженность, предубеждение, что вас может отвергнуть партнер или друг, кто-то?

С: Оно есть. Больше того: я его транслирую. Даже в отношениях: постоянно говори мне, что ты меня любишь.

Л: Я понимаю прекрасно. Такое чувство, что вы все время ищете не столько проекты и денег, сколько учителей.

С: Мне кажется, учителя здесь – очень косвенный момент. Я очень люблю учителей, учиться, я очень с большим почтением к ним. Но по большому счету, признание.

Л: Правильно. Я и говорю, что вы, с одной стороны, хотите найти вначале, независимо от оболочки так называемого учителя, некоего гуру для себя, прямого авторитета, но не просто гуру, а чтобы он вас признал и полюбил.

С: Раньше – да. Сейчас у меня это масштабируется в то, что мне самому хочется быть гуру.

Л: С этим никто не спорит. Но тем не менее это окрашенная оппозиция. В этом есть амбивалентность. Вы, с одной стороны, интересуетесь гуру, а с другой стороны, начинаете довольно быстро не то что их обесценивать, но видеть в них какие-то недостатки.

С: Это есть.

Залипать и уходить – две стороны одного явления. Они не противоречат, а дополняют друг друга. Кто не залипает, у того нет и причин стремиться сбежать.

Л: Это, мне кажется, и есть то, что мы исследуем относительно денег и больших проектов с деньгами. Вы как бы их хотите, но очень легко впадаете в очень скорую стадию некоего обесценивания, что нет, туда далеко я не пойду.

С: Да. Туда далеко не пойду, потому что понял, что я там залип.

Л: Хорошо. Мысль такая: у вас такая линейка. Первая стадия – это увлечение и романтизация чего-то, вторая стадия – становится чуть-чуть скучновато и не совсем то, а третья стадия – вообще-то это уже в моей коллекции, и это уже пройдено, тоска здесь оставаться, надо идти дальше. Вы – такой колобок, который куда-то укатывается.

С: Да.

Л: На боку остается листик из прошлой инкарнации. Она вполне пригождается. Но тем не менее, Колобок должен двигаться дальше. Более того: я бы предположил, что вы – немножко Сизиф. Когда вы уже в каком-то навыке достигаете некой возможности зарабатывать, камень почти докатан до верха, осталось десять процентов, вы этот камень бросаете, он летит опять вниз, и вы опять сироткой-колобком перемещаетесь во что-то другое. И там повторяется та же история. Вы свой камень достаточно хорошо, быстро докатываете – в смысле, что можно начать зарабатывать, и в смысле, что я уже часть какой-то выбранной системы, где меня уже готовы почти что принять.

С: Это абсолютно точно.

Сизиф и Колобок – два персонажа, у которых «укатывается». Точнее, Колобок укатывается сам, причем, как правило, как раз вовремя. Но в конце концов немного опаздывает. А камень Сизифа укатывается слишком рано. Двойная метафора: Колобок, который не может себя докатить, потому что ему скучно.

Л: Как только это происходит, за десять процентов до принятия, что вы можете зарабатывать, – «до свидания, я пошел». Как вы думаете, вот эта особенность, которую я описываю абсолютно без какой бы то ни было критики, со всей симпатией, принятием и так далее, она отчасти объясняет то, почему, не докатывая камень, где уже можно начать зарабатывать, и идя дальше, вы обрываете свой финансовый успех почти созревшего проекта и опять оказываетесь сиротой на пути?

С: Мне как будто главное здесь оказывается – сиротой на пути.

Л: В момент, когда это уже почти может совершиться, вам становится скучно, и вам надо путешествовать. Путешествовать в разных смыслах. Не только географическом, но и перемещаясь в какое-то другое дело. Все-таки это некая основная пара – «увлеченность – скучно». И когда становится скучно, никакими соображениями, что вот лежит клад, который почти твой, вы не удерживаетесь на месте. Я бы хотел, чтобы мы уловили это чувство скуки, которое возникает в этом моменте, когда камень почти уже на нужной высоте.

С: Оно есть. Мне нравится заниматься самим делом, но, когда я понимаю, что надо себя продвигать, это вызывает абсолютно смертельную скуку.

Л: Это понятное рациональное объяснение. Но в целом увлеченность новым, там яркость, идеализация, розовая заря восходит, а потом – скучно, и я пошел. Вам не кажется, что мы приближаемся вполне к ответу на вопрос: где деньги?

С: То есть нырять в скуку?

Чтобы не укатываться слишком рано под влиянием сторонней силы тяготения, нужно этой силой управлять: замечать скуку и трансформировать ее до того, как она становится непереносимой. Вместо того чтобы искать, кто будет развлекать Колобка, он может сам начать петь песенки. Сейчас об этом и пойдет речь.

Л: Ни в коем случае не говорю: терпите скуку. Но надо понять, что делать со своей скукой, потому что это демон, который появляется. Если говорить фантазийно, вернуться к родителям, для вас очень важны принятие и любовь, и иногда у людей возникают фантазии, что их родители не настоящие, а настоящие родители – это какой-нибудь графский род или другая страна. И человек с этим волшебством в жизни ищет себе бессознательно других родителей.

С: И тогда каждый раз эти все походы в новую отрасль – это новые учителя и новые родители.

Л: И каждый раз оказывается, что родители опять не те. Это бессознательная штучка. Я не утверждаю ее абсолютной власти, но я просто обращаю внимание на этот ход. Важна любовь. И настоящие родители – это те, которые любят, а не те, которые просто кормят. Получается, что учителя, которые даже дают вам инструменты, чтобы зарабатывать и хорошо кормиться, они не настоящие, потому что они не дают настоящей любви. Но хорошие новости в нашей газете: надо научиться не терпеть, но жить со скукой. Потому что ваша защитная и очень хорошо работающая история, которую можно развивать, – это как развлекать других. Инструменты от актерского ремесла до коучинга, потому что внутри этого может быть какое угодно серьезное ядро, тем не менее развлекать. Это значит, что эта жизнь в эманации скуки, своей и чужой. Можно научиться лучше развлекать других и, по крайней мере, чувствовать себя мастером скуки.

С: Очень красиво.

Л: И тут деньги. Потому что если вы мастер скуки, вам не нужно бежать от своей наступившей скуки и опять оказавшись с чужими родителями. А вы то грустный шут, то веселый. У вас в чемоданчике фокусника есть много средств для привлечения внимания, вы – мастер внимания и мастер скуки.

С: У меня ощущение, что я нащупал сейчас, что может быть, все эти актерские штуки, которые я подсознательно выдавал, я сейчас понимаю, что на этом можно делать больше упор.

Л: Да. И какой-то фрагмент, конечно же, вы же недаром ищете везде еще немного мистики. В каждом сеансе, будь то коучинг, спектакль, развлечение на пляже, немножко мистики. У фокусника есть второе дно. Тогда, когда вы не знаете, что вы делаете дальше, как фокусник, вы знаете на 85 %, но всегда у вас есть какой-то финт, который вы достаете, как новый, а не просто из припрятанной в рукаве карты. Логика понятна, которая выстраивается?

С: Да. Можно я впроброс просто?

Л: Конечно. Это всего лишь эскизы. Мы с вами расставляем фигуры.

С: У меня ощущение, что оно очень откликается и вызывает радостные чувства. Мне интересно дополнительно, как эта Сизифова история может быть связана с моим потолком, которым я себя ограничиваю, что не больше трех тысяч баксов?

Л: Это надо поискать. Это действительно интересный вопрос. Я бы вспоминал какие-то эпизоды в детстве, когда для вас трешка или пятерка были вполне большими деньгами. Предположим, вам десять лет и вы просите денег у родителей или хотите как-то заработать, и для вас тогда трешка или пятерка – это большие деньги.

Когда деньги кто-то выдает, то ясно, что есть некий верхний предел выдачи. А С. воспринимает деньги именно так: их кто-то выдает, они откуда-то берутся. Есть вроде воображаемой тумбочки, откуда не может появиться больше определенной суммы. Эзотерика тут не поможет.

С: У меня ощущение, что у меня повторяется паттерн: мне хватает денег, чтобы снять жилье, и мне хватает денег на кафе и рестораны.

Л: Потому что это жизнь обеспеченного сироты. Не хозяина передвижного цирка. Это жизнь сироты. Из сирот я самый защищенный и самый благополучный. Если взять всех тех, кто так или иначе просит денег на паперти, я самый умный и самый хитрый. А я на паперти, я – сирота. Моя жизнь – дорóга. Я достаточно осторожный, чтобы не побили, но на всякий случай лучше не иметь лишнего. Я всего лишь запускаю образы…

С: Они все очень в точку.

Метафора сиротства и поиска родителей как будто не связана напрямую с финансовым потолком. Но она хорошо иллюстрирует проблему позиции С., его отношения к себе. Он легко принимает этот образ.

Л: …в то, как это могло образоваться. Но про трешку и пятерку, которая сегодня три или пять тысяч долларов, возможно, в этой стороне можно, пофантазировав, нечто найти.

С: Мне очень откликается история про хозяина передвижного цирка. Я не знаю насчет трешки-пятерки.

Л: Прекрасно. Откройте передвижной цирк в той его инкарнации, которая может быть сегодня. Один в цирке гадает по руке, другой проводит быструю диагностику, третий занимается коучингом, четвертый раскладывает карты таро…

С: Здесь появляется тема других людей, в сотрудничестве с другими людьми, переход от сироты к хозяину передвижного цирка, и в том числе работа с наемными сотрудниками.

Л: Да, это история про Буратино. В этом спектакле вы – то кот, то лиса, а то Буратино. До того, как вы станете Карабасом-Барабасом, отрастите живот и будете развешивать кукол на гвоздях, вам надо вот эту гибкость, сыграть разные роли в этом условном спектакле. А вы можете быть всеми, включая Мальвину.

Я люблю использовать сказки для описания разных субличностей клиента. Но здесь это скорее беглая метафора, которую я привожу для иллюстрации того, каким разным может быть С., если перестанет быть таким и только таким, как раньше.

С: Помимо гибкости, я зацепился еще за историю… В моем представлении, большие деньги – это когда на тебя работают люди, масштабирование, какая-то команда. Я понимаю, что я все время делал один. Это тоже может быть частью того, что сирота?

Л: Переходный период – это другие люди, но это один чудак, который умнее других, организовал других чудаков в этот передвижной цирк.

С: Ок.

Л: И они занимаются интеллектуальной современной барахолкой. Весело и точно. Весело и точно вам понравится. Но в целом вы – мастер скуки. По-моему, мы с вами хорошо поработали.

С: У меня очень хорошее чувство завершенности. Спасибо вам большое.

Риски видимые и невидимые

М., долларовый миллионер, – финансовый воротила совсем другого масштаба, чем С. Но первый его запрос похож: ему бы хотелось привлекать других людей, чтобы масштабироваться и заработать десятки миллионов. И второй запрос: М. «тяжело инвестировать».

М: Я задаю себе вопрос, нужны ли мне десятки миллионов. Я вижу, что для дальнейшего роста и для дальнейшего приумножения своего капитала я сталкиваюсь с потолками. Потолок – это инвестирование, потолок – это получение большей прибыли за счет большего привлечения людей.

Л: Где вы сейчас живете?

М: Я живу сейчас в Москве.

Л: Не лучшее место для инвестирования сегодня, нет?

М: Мы же люди глобальные, как бы нам ни пытались доказать обратное. Поэтому инвестирование – это вопрос отстраивания моделей. Финансовые ресурсы могут находиться в другом месте. И я добавлю еще, что очень много тревоги, потому что не очень понятно, что происходит. Но если смотреть на перспективу в три-пять лет, если мы говорим об инвестировании, а не спекуляции, то почему бы не предположить, что Москва – достаточно неплохое место для инвестирования?

Л: Сейчас я вам задам по этому поводу вопрос. Он очень простой и очень бывает интересный. Представьте себе, что вы вспоминаете или фантазируете про людей, которые были вокруг вас в детстве, три-четыре человека. Что они – когда вы еще не понимали этого в рациональном виде, – что они транслировали про деньги и особенно про инвестиции в том смысле, в котором их можно широко понимать? При этом это условная бабушка, какой-то дальний дядя, который был самым богатым в семье, это мама и так далее. Три-четыре человека. И в какие слоганы можно обернуть их представления о деньгах и об инвестициях?

М: Я много задавался вопросами всякого потерянного имущества: и во время холокоста, и то, что мать у меня – дитя войны, но я во всем этом не находил какого-то ответа. Бабушка говорила: хорошо иметь привилегии.

Выясняется, что в конце тридцатых годов бабушка и дедушка, мамины родители, жили в Англии: дедушка работал в иностранном отделе газеты «Правда». Это маленькое чудо позволило им избежать ареста, а маме – интерната для детей врагов народа. М. рассказывает истории о семье, упоминая везение, успех, «вышли сухими из воды» и так далее. Для него этот локальный, моментальный успех в том или ином эпизоде очень важен. Сделать правильную вещь – и отбежать, затаиться. И нельзя сказать, что стратегия проигрышная: весьма удачная стратегия, позволяющая не лишиться ни привилегий, ни достигнутого.

М: С одной стороны, привилегии, с другой стороны – что-то особенное. Это со стороны матери. Если смотреть со стороны отца, это глухое еврейское местечко и какой-то шахер-махер. Эвакуировали в Прокопьевск, там кабанчика Борьку вырастить в бараке, как-то так это все дело связать. Мой отец, который вырос в Прокопьевске, потом жил в Москве, сейчас живет в Германии…

Л: То есть в некотором смысле, из вашего близкого окружения лучшую карьеру сделал отец. Он из глубокого местечка хорошо женился, переехал в Москву, потом переехал в Германию. То есть он тихо и удачно принимал решения. Как вы думаете, кто из ваших родственников самый успешный?

А: Я.

Л: Это несомненно. Это мы видим. И это и есть наше препятствие. (…) А как вы думаете, что вам мешает себя масштабировать?

Теперь речь пойдет о вундеркиндах.

М: Я тут прочитал книжку, она мне очень понравилась, Алис Миллер «Драма одаренного ребенка». Мне мешает, во-первых, очень много внимания к себе, потребность этот успех проживать, важность того, что обо мне думают другие люди. Это все, что я хочу как-то переступить.

Л: Понятно. Вы в детстве считались вундеркиндом?

А: В школе я учился плохо. Но у меня еще другая бабушка – достаточно фигура значимая. Они считали, что я – очень одаренный ребенок. Я достаточно долго с этим… Я стараюсь это сейчас из себя изжить и стать таким, как все остальные.

Л: Мне кажется, в качестве эскиза, как художник с художником, что это и есть наша проблема. Потому что вы себя всегда чувствуете вундеркиндом, и получив заслуженные и быстрые – главное – успехи, и, как вы сами говорите, начиная внутренне ими упиваться, а дальше есть такая вещь, что вы – человек внутренне довольно осторожный, даже иногда чуть-чуть трусливый.

А: Не трусливый, а очень осторожный.

Л: Да, я согласен на превосходные степени. Очень осторожный. И как только вы с этим чувством вундеркинда решили какие-то локальные задачи, вы дальше не хотите идти, чтобы не потерять свой заслуженный статус удачника и вундеркинда.

А: Я пытаюсь, но это страшновато, потому что это риски, которые нужно брать.

Л: А разве я говорю о чем-то другом? Я ровно про это и говорю, что, достигнув некоторого вполне себе успеха как счастливчик, решатель задач и вундеркинд, вы дальше впадаете в опасение лишиться этого статуса легкости и удачи.

М. с картинкой согласен.

М: Теперь я себя спрашиваю: а что мне сделать, чтобы быть другим? Потому что если бессознательно…

Л: А ничего. Вы и так собой довольны.

М: Нет.

Л: Это двойное чувство. Вы, с одной стороны, собой довольны, вы себя поглаживаете по животику, и он слегка растет.

М: Есть такое.

Л: Но с другой стороны, вы, как человек слегка не то что ворчливый, но слегка скептичный и очень осторожный. Придя в казино, вы довольно легко выигрываете на одном столе, но вы не делаете следующей ставки на этом же столе. Доказал себе, что опять в этой ситуации я везунчик и вундеркинд, но лучше это не проверять дальше.

М: Верно. Но мне-то хочется двигаться дальше.

Л: Я вам скажу. Вам ответ не понравится. Вы очень любите комфорт и уют. Вам надо пожить…

М: Я жил в общежитии.

Л: Пролетарская трудовая анкета… Есть такая простая вещь, когда человек хочет эмигрировать, он спускается с пятнадцатого этажа одного дома, проходит по земле, а потом в другом доме поднимается на сорок шестой этаж. Большинство людей не могут пройти по земле. Они хотят, чтобы сразу лифт и с их этажа, с их бэкграундом, с их достижениями, с их заслуженными капиталами, поднял на нужный этаж. Пройти по земле – это испытать некоторое сиротство и временный неуют контакта с неопределенностью. А вы очень быстро, как хороший шахматист, превращаете неопределенность вокруг себя в некую структуру и предсказуемость. У вас есть чутье на уют. Куда вас не переместить, вы юркнете в зону уюта. А если бы у вас было чуть дольше это переживание поиска и неуюта, вы бы могли существенно разбогатеть.

Вот и начинается наше расшатывание деклараций, даже работающих. «Хорошо иметь привилегии» – это работающая декларация. Но М. хочет ехать дальше. И это не вопрос «денег», а вопрос жизненного пути. Так как М. хочет ехать дальше, то его стратегия не может быть единственной. Нужно действовать иначе. Нужно немного рисковать.

М: Могли бы вы привести пример неуюта?

Л: Неуют для вас – это неполная подстрахованность.

М: Я могу вам привести свой пример неуюта, в который я пытаюсь двигаться. Больше доверия другим. К управлению капиталом я пытаюсь уже не первый раз привлечь каких-то людей. Причем я вижу, что эти люди делают это не так совершенно, как мог бы делать я на их месте. Но я отдаю себе отчет в том, что я один не могу делать все. Для меня неуют – тут я вижу: можно было бы сделать эффективнее, тут можно было бы сделать эффективнее. Но отпускать вот это состояние того, что можно было бы сделать лучше, потому что люди, у них есть какие-то свои затыки, у них есть какие-то свои проблемы, поэтому нужно принимать их несовершенство. Я считаю, что это как раз тот неуют, в который мне надо идти.

Какое-то время мы с М. обсуждаем его «хобби»: он выучился на юнгианского психоаналитика и взял себе клиента. Он считает, что это и есть тот самый неуют, который ему нужен. Я возражаю: это не совсем так, ведь в этом нет денег, – а М. хочет именно масштабировать себя, а не уйти на покой, заниматься прекрасным делом помощи людям. Юнгианское не решает его вопрос.

Л: Это разные истории. Если мы обсуждаем с вами творческую заслуженную пенсию…

М: Нет.

Л: …то вы на верном… Но здесь нет денег.

М: Нет, мы обсуждаем как раз деньги.

Л: Работа юнгианским психотерапевтом – это прекрасное занятие, это примерно, что собирать ракушки на красивом берегу.

М: Да, это можно делать вечером после работы.

Л: Ну прекрасно. Но вы же спросили: как мне масштабировать себя?

М: Да, конечно.

Л: Сейчас вы обсуждаете с другим человеком интересные вопросы. Клиентам, которые к вам приходят, интересна тема, их валютой является глубина, творчество, развитие и так далее. Это их валюта. Но денег здесь нет. Вы уже заработали деньги и их заслужили. Вы можете об этом не думать. Ваш вопрос я перевел бы таким образом: я – заслуженный вундеркинд, народный вундеркинд страны, народный вундеркинд России, и теперь я хочу быть вундеркиндом-консультантом. Могу ли я остаться человеком, который создает подразделения, в том числе работая с деньгами? Ответ такой: вам интересны люди на предмет консультирования и юнгианских образов и не очень интересны люди, которые находятся с деньгами. Потому что у вас есть внутреннее убеждение, что вы про людей, работающих с деньгами, и так почти все знаете. Для вас там нет тайн.

М: Тут же понимаете, какая история получается, что если я остаюсь в том состоянии, о котором мы сейчас только что с вами говорили, то я остаюсь вечным вундеркиндом.

Л: А вы и есть вечный вундеркинд.

М: А мне это тоже уже не очень интересно.

Л: Это все рациональные рассуждения. А говорите вы как типичный вундеркинд. Умный мальчик, которого бабушка гладит по головке. Это никуда не девается. Вы – надежда семьи. Вы в семье самый умный. Ни тройки, с одной стороны, ни миллионы, с другой стороны, не меняют эту ситуацию. Вы самый умный. Сейчас вы хотите стать умным и глубоким в консультировании.

М: Не знаю. Я хочу найти для себя какой-то ответ через это. Я хочу чего-то еще сделать другого, помимо того, что я был и делал.

А спрашивает-то про деньги. Если бы просто хотел стать консультантом, то на встречу про деньги бы не пришел и про десятки миллионов бы не спрашивал. Есть зуд: больше не быть вундеркиндом, стать взрослым. Но как стать именно взрослым, а не вундеркиндом на пенсии?

Л: Вы недостаточно смелы и, как мы выяснили, очень осторожны, чтобы найти сокровища в новом месте. Если поставить вопрос так, что я все-таки хочу найти сокровища в новом месте, доказать тем, кто не обязательно реально рядом, кто мог бы быть рядом, что я о-го-го и мое изменение не несколько миллионов долларов, а несколько десятков миллионов долларов. Несколько десятков миллионов долларов подразумевают другую степень риска и другие проблемы с осторожностью.

М: Я согласен.

Л: Вы не готовы вылезать в эту нишу. Интеллектуально вы могли бы в нее вылезти, но вы не готовы к этой степени риска. Поэтому я рассматриваю ваш переход к консультированию как движение умного человека к некоему интеллектуальному закукливанию и жизни на ренту. Если бы вы эмигрировали… Это не моя забота. Я имею в виду, что степень вашей окружающей безопасности бы возросла. Иметь, условно говоря, три миллиона в России или иметь тридцать миллионов, условно, в Германии – это разные вещи. В Германии, если ваши деньги имеют хорошее происхождение, ну, имеешь и имеешь. А в России, если вы вырастете в десять раз в деньгах, это другая степень безопасности. Вы подспудно умеете и привыкли таких рисков избегать. Вот ответ, мне кажется.

М: Ок. Согласен.

Больше, чем думает М., ответ в непосредственном прошлом семьи. Мы не говорим об этом прямо, но это очевидно. Более того, могут последовать прямые аналогии. Но для этого еще должно пройти некоторое время сессии.

Л: Или, если хотите на порядок разбогатеть, эмигрируете, и с этим связан момент некоторого неуюта. И тогда ваша задача – иметь, как вы, собственно, и хотите, две лыжи. С одной стороны, вы консультант, вам интересно про глубокое, и вы сами берете дорогие консультации. А с другой стороны, в безопасной ситуации включается комплекс хорошо решающего задачи, дурачка, который получает тройки, и одновременно вундеркинда, который находит свои пути.

М: В общем-то, у меня примерно и есть такое понимание, как вы и говорите, просто тут же вопрос на самом деле для меня, говоря юнгианским языком, некой инициации. То есть это же все некая детская модель, которую так или иначе хочется преодолеть. Поэтому я бы не сказал, что сохранение этой модели доставляло бы мне большое удовлетворение.

Обратите внимание на то, как интересно переплетаются в нашем разговоре понятия безопасности, риска, уюта и отсутствия уюта. Выход из комфорта, «инициация», как выражается М., позволит и резко снизить риски (оказаться в месте, где можно безопасно масштабироваться). Но для этого нужно пожертвовать сиюминутным ощущением комфорта.

Л: У вас есть, на мой взгляд, одна проблема маленькая: в силу того, что ваша семья хорошо прошла трудные годы, у вас есть чувство, что вы везунчик, и вы всегда вывернетесь.

М: Это иллюзия.

Л: Рационально это иллюзия, но у вас это чувство есть. И при том, что вы очень осторожны, у вас ослаблено ощущение, что где-то лапку могут слегка прихлопнуть. (…) Поэтому инвестиции в пределах осторожности, они у нас остаются. А я думаю, что вам бы не мешало подвигаться. Поезжайте дикарем в страну, не похожую на Германию. Ослабленный вариант «эмиграции».