Текст книги "Иезуитский крест Великого Петра"
![](/books_files/covers/thumbs_240/iezuitskiy-krest-velikogo-petra-104695.jpg)
Автор книги: Лев Анисов
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Вдали от России живо интересовался ее делами, требовал сведений из Москвы обо всем, жадно вникал в суть происходящих событий, следил за действиями Карла XII.
Близко к сердцу принимал дела друзей, готов был помочь им деньгами и советом.
Благочестив, сердоболен к нищим.
Хозяйствен, распорядителен (все поручения отца по управлению государством выполняются безукоризненно).
Он все же человек более ума, нежели действий. О внутренней, скрытной работе мысли, душевных исканиях свидетельствуют выписки его из Барония (Бароний – цесарь, кардинал, автор колоссального труда по церковной истории «Annales ecclesiastici», о котором один из русских ученых прошлого высказался так: «начитанность Барония и его обширное знакомство с рукописными сокровищами, из которых иные и теперь еще не сделались достоянием печати, наконец, свод всего литературного материала, доступного его учености и исключительному положению, справедливо обеспечивает за «Анналами» Барония почетное место между источниками церковной истории»).
Считая учение протестантов ересью и склоняясь к мысли, что католичество достойно полемики как исповедание церкви, Алексей Петрович в то же время крайне отрицательно относится к унии, признанию папы римского главой православной церкви. В том, возможно, сказалось влияние русского духовенства, с которым однажды он коротко сошелся. Об этой близости часто пишут. Но не забудем следующего: и в среде духовенства находились люди, остро чувствующие опасность утраты Россией самостоятельности в случае подчинения папизму. Именно поэтому, делая выписку из Барония: «Иустиниан будто писал к папе, что он (папа. – Л. А.) глава всем», царевич делает помету на полях: «Не весьма правда, а хотя бы писал, то нам его письмо не подтверждение».
«При всей своей религиозности, – замечает А. В. Петров, – Алексей, однако, не был фанатиком, слепо верующим в нелепые подчас рассказы о всякого рода чудесных явлениях. Например, он считал «сумнительным» рассказ о том (у Барония. – Л. А.), «яко милостивый Господь бог от своего к людям попечения, даде с воздуха хлеб, аки манну в пустыни». Вызывают у него усмешку и «сумнение» и некоторые другие церковные предания.
Имел на вещи собственный взгляд и суждение. Обладал незаурядной волей и умел отстаивать свое мнение.
Посланник фон Лоос писал 1 июля 1718 года о собрании сената, на котором Алексею Петровичу предъявлены были серьезные обвинения: «Царевич перед всем собранием с необыкновенным хладнокровием (которое, помоему, граничило с отчаянием) сознался отцу в своем преступлении, но далеко не выразил ни малейшей покорности царю, не просил у него прощения; он резко объявил ему в глаза, что, будучи вполне уверен в том, что он нелюбим отцом, он думал, что это сознание избавляет его от обязанности любви, которая должна быть взаимна. Он полагал себя вправе обнаружить свою ненависть против него, вступаясь за угнетенный народ, который стонет под игом слишком тяжелого правления и который готов оказать ему, царевичу, всякую помощь, какой он только попросит для проведения в исполнение своих возвышенных намерений».
Внимательное чтение выписок из Барония, сделанных царевичем в 1714 году в Карлсбаде, во многом уясняет духовный облик двадцатичетырехлетнего человека.
Он не любил войны. Говорил, впрочем, о том и сам Петр. Отмечала это и теща Алексея Петровича:
«Я натуру царевича знаю: отец напрасно трудится и принуждает его к воинским делам: он лучше желает иметь в руках свои четки, нежели пистолеты».
В трудах Барония царевича привлекает увещание полководца Велисария к воинам (523 г.): «Молю, руки свои от обиды ближняго удержите… суетна есть крепость и сила без правды… силою что взимати и чуждее исти безчестное дело есть».
Но более серьезна его ссылка на кесаря Феодосия (389 г.), который перед войной не облагал подданных большими податями, он не хотел быть для них бременем более тяжелым, чем враги. Феодосий же запретил солдатам брать силой у населения волов, коров, масло, дрова, вредить их жилищам.
Обратим особое внимание на отметку его «Изрядной речи Иоанна Квестора ритора к Маврикию цесарю». «Умей своеволство владения разумом обуздовать, владение бо высокое быстро есть и благая умышления обгоняют, – говорится у Барония, излагающего эту речь. – Не имей о себе мнения, яко паче иных мудрее еси, еще и всех благополучием превосходен. Любовь себе, а не страх у подданных ходатайствуй. Увещание и наказание, аки едину власть вместо ласкательства приемли. Правда да спит с тобою».
Привлекает его особое внимание рассказ Барония о кесаре Иустиниане и его сенаторе, которому царь поручил вывести злоупотребления, творимые сановниками. Сановники эти наносили народу «обиды и озлобления» великие. Сенатор принялся предавать суду всех обидчиков, невзирая на их положение.
«Не цесарское дело вольный язык унимать, не иерейское дело, что разумеет, не глаголати», – отмечает он изречение Амвросия.
По ряду его отметок можно судить о резко отрицательном отношении царевича Алексея Петровича ко всякого рода злоупотреблениям властью, стяжательству, жестокости, преследованию свободы слова, неправосудию, которые он наблюдал не только за царскими сановниками, но и за самим государем.
Осуждал он и тех духовных лиц, которые, в угоду царского величества, потакали его дурным наклонностям.
Несомненно думая о судьбе матери, Алексей делает выписку о неправильности пострижения женщин до сорока лет.
Ему ненавистна мачеха. Ненавистна по многим причинам. Видимо, личностные качества вызывали неприязнь к ней, даже брезгливость. Не потому ли так многочисленны выписки из Барония о коварных и хитрых наложницах, обманывающих или убивающих государей.
Вероятно, помышлял он и о том, как убрать ее от престолонаследия. «Собор в Гишпании установил, чтоб королевы по смерти мужей не брачились, пошли бы в монастырь».
Царевича Алексея Петровича пугала возможность подчинения России папизму или протестантизму, и он все чаще думает об изгнании немцев из России.
Замкнутый и осторожный, в узком кругу близких людей бывал, приняв кубок (и не один), опасно откровенен.
– Когда буду государем, я старых всех переведу и изберу себе новых, по своей воле буду жить в Москве, а Петербург оставлю простым городом; кораблей держать не буду, войско стану держать только для обороны, а войны ни с кем иметь не хочу, буду довольствоваться старым владением, зиму буду жить в Москве, а лето в Ярославле.
Брюс, которому, впрочем, нельзя полностью доверять, свидетельствовал, что царевич грозился переказнить всех любимцев отца, если вступит на престол.
Ему симпатизировали такие люди, как князь Я. Ф. Долгорукий, Б. П. Шереметев, Б. А. Голицын, Стефан Яворский, Д. М. и М. М. Голицыны.
Князь Д. М. Голицын, которому явно были близки мысли царевича, говорил:
– К чему нам нововведения, разве мы не можем жить так, как живали наши отцы, без того, чтобы иностранцы являлись к нам и предписывали нам новые законы?
В петровских реформах Д. М. Голицыну особенно не нравилась поспешность нововведений, казалось, без особой надобности привозимых изза рубежа, ему неприятны были стремления Петра изменить нравы и обычаи старины, и, видимо, зная или догадываясь об истинных стремлениях Алексея Петровича, он сочувствовал ему, как, впрочем, и многие из петровских вельмож.
Трудно представить, чтобы к «узкоголовому», «тупому» наследнику престола испытывали глубокое расположение эти государственные мужи (я уже не говорю об оппозиции царю в простом народе).
Он против немцев на троне. В этом он видит погибель для русских людей. Но как, как выйти из положения?
Иногда ему видится выход даже в смерти отца, и в отчаянную минуту он желает этого, о чем признается духовнику. «Бог тебя простит, – говорит тот. – Мы и все желаем ему смерти для того, что в народе тягости много».
Он не помышлял о партии, но, как показало следствие по делу царевича, она вызревала в обществе, пока он был жив. Следствие же показало: конфликт отца с сыном был делом далеко не семейным.
«Следует особо остановиться на довольно распространенном утверждении, – пишет В. Вилимбахов, – что Алексей якобы начисто отвергал все петровские начинания и люто ненавидел новую Россию.
Это не совсем верно.
Доподлинно известно, что царевич не был ярым ненавистником всего иноземного. Он с удовольствием ездил за границу и одно время, задолго до трагической развязки, даже намеревался постоянно поселиться в какойлибо европейской стране. Никогда не высказывался Алексей и против проводимых в стране преобразований. Он лишь решительно осуждал петровские мероприятия, направленные на ограничение церкви. Да, он действительно не любил Петербурга и желал перевести столицу в Москву, но такой точки зрения придерживался не он один – ее разделяло, пожалуй, большинство его современников. Не одобрял царевич чрезмерной внешнеполитической активности, не без основания считая, что страна нуждается в передышке.
В чем же тогда, спрашивается, лежит корень конфликта и почему он возник?»
Статья В. Вилимбахова, опубликованная в 1982 году в журнале «Нева», написана эмоционально и выдает явное пристрастие автора к описываемому предмету. Но, скажем себе, материал, представленный в ней, достоверен и интересен.
В чем же корень конфликта?
Приглядимся к детским годам царевича Алексея Петровича.
В 1701–1702 гг., несмотря на усиленные просьбы венского двора прислать царевича «для науки» в Вену, Петр отказался от этого плана. Решив заменить посылку сына за границу приглашением к нему в воспитатели иностранца, царь выбрал немца Нейгебауера. Тот раньше был в свите Карловича. Почему так поступил Петр, трудно сказать.
Супруга цесаря Леопольда I ЕлеонораМагдалина, лично знавшая Петра, говорила русскому послу в Вене князю Голицыну, чтобы «Российский государь прислал к нам царевича для научения: обещаются паче своих детей в сбережении иметь; а в Берлин бы одноконечно не изволил посылать». Месяцев через пять, как пишут, государственный канцлер Кауниц, именем цесаря, повторил то же князю Куракину. Но Петр решил посвоему. Царевич около года пробыл в обществе немца.
О характере первого воспитателя царевича можно судить по следующему факту: в 1702 году, когда Алексей Петрович сопровождал отца в Архангельск, там между немцем и Вяземским произошло крупное столкновение. В пылу перепалки воспитатель разразился такой бранью в адрес русских и всего русского, что был немедля удален от должности. (В скобках заметим, что, вернувшись на родину, он принялся сочинять фельетоны, в которых, в частности, рассказывал, что одиннадцатилетний царевич принужден был отцом унижаться перед Меншиковым.)
Петр так и не решился отправить сына за границу и желал воспитать его дома. Весной 1703 года он определяет к нему в наставники барона Генриха Гюйссена из древней благородной фамилии цесарского города Эссена. (Некоторые историки пишут его фамилию «Гизен».)
Барон учился в лучших немецких университетах. В его послужном списке – служба в войсках цесарских, французских, датских, затем исправлял должность канцлера у княгини фон Вальден в Голландии и, под начальством Флеминга, действовал в Польше против шведов в звании генералаудитора. По совету Паткуля вступил в русскую службу. Принят он был генералаудитором в корпус русской армии с жалованьем по 150 ефимков в месяц.
В марте 1703 года в Шлюссельбурге Гюйссен написал записку о воспитании царевича.
Запиской предусматривалось, что в течение двух лет царевич ознакомится с Библией и французским языком, историей и географией, геометрией и арифметикой. Затем царевичу предполагалось изложить о всех политических делах на свете, об истинной пользе государств, об интересе всех государей Европы.
Записка, в переводе Шафирова, представлена была царю и одобрена. Петр указом из похода назначил барона обергофмейстером царевича, с жалованьем по 1000 рублей. Осторожный Гюйссен просил царя об одном – предоставить главный надзор князю Меншикову. Брать на себя столь высокую ответственность барон опасался.
Просьба обергофмейстера была удовлетворена.
Занятия начались. В письме к Лейбницу Гюйссен лестно отзывался о способностях и прилежании Алексея, выделяя его любовь к математике, иностранным языкам и отмечая его страстное желание посмотреть чужие страны.
В том году царевич был взят Петром в поход (первый для Алексея Петровича) в звании солдата Бомбардирской роты. По взятии Ниеншанца, после торжественного возвращения в Москву, в ноябре 1703 года, Петр сказал Гюйссену в присутствии царевича, Меншикова, Головина и других министров: «Узнав о ваших добрых качествах и вашем добром поведении, я вверяю единственного моего сына и наследника моего государства вашему надзору и воспитанию. Не мог я лучше изъявить вам мое уважение, как поручив вам залог благоденствия народного. Не мог я ни себе, ни моему государству сделать ничего лучше, как воспитав моего преемника. Сам я не могу наблюдать за ним: вверяю его вам, зная, что не столько книги, сколько пример будет служить ему руководством».
Внимательные иностранцы отмечали некоторую суровость, проявляемую отцом по отношению к сыну. У Гюйссена встречаются указания на то, что Петр Алексеевич строго обходился с сыном и приказывал Меншикову относиться к нему без лести. Плейер, посол австрийский в России, рассказывал о слухах, что в лагере под Ниеншанцем Меншиков, схватив Алексея Петровича за волосы, повалил его на землю и что государь не сделал любимцу своему за то никакого замечания.
К Меншикову Алексей будет испытывать неприязнь до конца жизни. Не раз он рассказывал позже, как Александр Данилович бранил его при честном народе «поносными словами».
В марте 1704 года царевич отправляется с воспитателем под Нарву и находится там во все время осады. По взятии ее возбужденный победой Петр, обойдя полки, под звуки музыки и барабанного боя, обмениваясь с генералами радостными мыслями, заходит в главную квартиру фельдмаршала Очилова, где находился царевич, и говорит ему:
«– Сын мой! Мы благодарим Бога за одержанную над неприятелем победу. Победы от Господа. Но мы не должны быть нерадивы и все силы обязаны употреблять, чтобы их приобресть. Для того взял я тебя в поход, чтобы ты видел, что я не боюсь ни труда, ни опасности. Понеже я, как смертный человек, сегодня или завтра могу умереть, то ты должен убедиться, что мало радости получишь, если не будешь следовать моему примеру. Ты должен, при твоих летах, любить все, что содействует благу и чести отечества, верных советников и слуг, будут ли они чужие или свои, и не щадить никаких трудов для блага общаго. Как мне невозможно с тобою везде быть, то я приставил к тебе человека, который будет вести тебя ко всему доброму и хорошему. Если ты, как я надеюсь, будешь следовать моему отеческому совету и примешь правилом жизни страх Божий, справедливость и добродетель, над тобою будет всегда Благословение Божие; но если мои советы разнесет ветер, и ты не захочешь делать то, чего желаю, я не признаю тебя своим сыном; я буду молить Бога, чтобы он наказал тебя в сей и в будущей жизни.
Слезы появились на глазах мальчика. Он прижался к руке отца и, поцеловав ее, сказал с горестью:
– Всемилостивый Государьбатюшка, я еще слишком молод и делаю, что могу. Но уверяю ваше величество, что я, как покорный сын, буду всеми силами стараться подражать вашим деяниям и примеру. Боже! сохрани вас на многие годы в постоянном здравии, чтобы я еще долго мог радоваться столь знаменитым родителем».
Из Нарвы царевич отправился в Москву и там, при торжественном возвращении русских войск, 19 декабря 1704 года, поздравил отца с победами у Воскресенских ворот; по окончании приветствия стал в ряды Преображенского полка в строевом мундире.
XIV
В личной жизни Петра между тем произошло немаловажное событие: в доме фаворита А. Д. Меншикова он узнал мекленбургскую пленницу Марту Самуиловну Скавронскую, которую взял себе.
Могли ли знать отец и сын, какую роль сыграет в жизни каждого из них эта женщина? Осторожный М. П. Погодин замечал, что ее отношения, если даже не положительные действия, вместе с кознями Меншикова, решили впоследствии судьбу царевича.
1704 год прошел для Алексея благополучно. Отец был им доволен. Но неожиданно царь отправляет с дипломатическими поручениями Гюйссена за границу. Внимательные приближенные и иностранцы, находящиеся при дворе, отмечают, что поручения, данные Гюйссену, незначительные и их мог выполнить любой другой человек. Царевич остается без должного руководства. Парижский двор просит прислать Алексея для воспитания во Францию. Петр отклоняет предложение. Многие считают поведение царя преднамеренным и видят в том интриги Меншикова.
«Что значит это удаление от царевича нужнейшего человека в самое важное для него время, от 15 до 20 почти лет? – пишет М. П. Погодин. – Поручения, данные Гизену (Гюйссену. – Л. А.), очень незначительные и легко могли быть исполнены всяким другим. Он нашел невесту для царевича, но это было уже в последнем году его отсутствия. Куда девалась прежняя заботливость царя о занятиях сына? Если были какиелибо распоряжения, они сохранились бы наверное, как сохранились донесения токарного мастера, немца, о расположении царевича к этому искусству. Сам Петр был занят, Меншиков жил в Петербурге, и царевич оставался на своей воле, в Преображенском, года с два, т. е. 15 и 16 год. В продолжение этого времени, мы знаем только 14 писем царевича к отцу, с вопросами о здоровьи. Не видать ли уже здесь, в отстранении Гизена, как и прежде в удалении Нейгебауэра, тайного намерения Меншикова приучать царевича к праздности и лени, давая ему простор и свободу для препровождения времени с его родными, приверженцами старины, с попами и монахами, к которым он получил известное расположение еще при матери, – и тем приготовить будущий разрыв с отцом. Меншиков мог, под какимнибудь благовидным предлогом, подать злоумышленный совет Петру, послать Гизена в чужие края. Так и думали иностранцы, даже в близкое время: Бюшнич, Левек и Кокс».
Любимец Петра I не чужд был прислушаться к чужому голосу, когда то сулило ему какиелибо выгоды. Вспомним, кем была внушена мысль А. Д. Меншикову о сближении его с Петром II. Датским посланником, двор которого имел определенные виды на такой поворот дел. Это было в интересах политики датского короля. Можно предположить, что и в данном случае Александр Данилович за кругленькую сумму не прочь был прислушаться к чьемуто «мудрому» голосу. Не забудем и следующего факта: в Вене, объясняясь с цесарем, Алексей станет рассказывать о том, что Меншиков с умыслом дал ему дурное воспитание, не заставлял учиться и окружал дурными людьми.
В круг знакомых царевича в это время входят: несколько Нарышкиных, Никифор Вяземский, Колычевы, домоправитель царевича Еварлаков и целый ряд духовных лиц.
Самые же близкие люди – это его тетки, дочери царя Алексея Михайловича от первого брака. В их ближайшем кругу – духовные люди, которые очень сердечны к царевичу. Алексей любит слушать их.
– Как к жене и сестрам царь относится, – говорили они, – так и к России. Москва чужда ему. О новой столице помышляет, а того не ведает, сказано было еще иезуитами Лжедмитрию Второму перенести столицу из Москвы. Тяжкое время для России, тяжкое. Но пока Москва не порушена, Россия не погибнет.
«К попам он имел, – по словам его камердинера Афанасьева, – великое горячество».
– Ты, Алеша, надежда наша, – говорили родственники его по матери, дядья. – Кому ж, кроме тебя, за народ заступиться. Ропщут люди. Отцом недовольны. И то верно: в които веки бывало, чтобы русскими басурмане управляли. Говорил Иоаким: не допускать их до армии, до власти. А ныне что? Отца окрутили. Он уж не град строит, а бург, и не Петр он, а Питер ныне.
Приводили дядья к Алексею своих друзей и единомышленников. Горячо говорили о наболевшем. Царевич слушал их речи и, глядя в лица родных, вспоминал о матери.
– Мать не забывай, – поучал духовник Яков Игнатьев, – она жертва невинная, от беззакония пострадала, что народ наш…
Игнатьев был родом из Владимира или Суздаля. Держался партии царицы Евдокии (через указание из Суздаля попал в духовники к царевичу). Владимирский ямщик Тезиков доставлял ему письма от царицы (и после пострижения ее звали в народе только так).
О переписке знали немногие. Игнатьев умел молчать. Обладал завидной волей. (Когда его подвергнут жесточайшим пыточным истязаниям, повторявшимся много раз в продолжение года, он, битый и жженый, не назовет никого. Но это – впереди.)
По распоряжению Игнатьева в марте 1706 года Алексею было устроено тайное свидание с гонцом из Суздаля. Говорили, вероятно, о матери.
Остерегаясь опасности, духовник и царевич Алексей Петрович, находившийся в тот год в действующей армии, при отце, прибегают к условному языку.
В конце года Алексей совершает самовольную поездку в Суздаль, к матери. Она ли его звала, по собственному ли желанию он ехал, или какие другие причины побудили его пойти на это, сказать трудно. (В скобках отметим немаловажный факт: 28 декабря 1706 года Марта Самуиловна Скавронская родила государю дочь. Впрочем, у нее теперь другое имя. Она приняла православие, ее нарекли Екатериной. Двадцатитрехлетняя красавица живет во дворце Петра I. Он заставил сына Алексея быть крестным отцом недавней пленницы. И отчество у нее отныне – Алексеевна.)
…Скользили по снегу полозья возка. Звенели бубенцы. Короткий день близился к концу, когда за темнеющимся лесом завиднелся Суздаль. Били колокола. Звонили к вечерней. Сердце Алексея захолонуло от ожидания предстоящей встречи. Восемь лет не видел родного лица.
Въехали в город, свернули в переулок, затем в другой. Наконец встали подле дубовых черных ворот монастыря. Двери отворились, и они оказались на большом дворе. Алексей вышел из возка. Пожилая монахиня, узнав царевича, вскинула руки и поспешила к царице сообщить о великой радости.
Нетрудно представить, как трогательна была встреча матери с сыном. Они не виделись с 1698 года. Евдокия прижимала выросшего и возмужавшего Алексея к груди, шептала сквозь слезы слова благодарения Богу за милость, оказанную ей. Алексей всматривался в лицо матери и все слушал и слушал почти забытый родной голос. Мать он любил сердечно.
Начали вспоминать старину. В тесной келье тускло горела лампада, освещая лицо матери. Как она постарела! И эта бедность, убогость кругом.
Уловив его недоуменный взгляд, Евдокия заплакала. Да и как ей было не плакать? Молодая, здоровая заточена заживо в склеп. Пожаловалась сыну на тягостную участь.
Вытерев слезы, принялась расспрашивать о Москве, родственниках. Перебрали всех. Алексей рассказывал обстоятельно. Неожиданно спросил, помнит ли она, как, еще живя во дворце, праздновала с ним день святого мученика Евстафия?
Евдокия кивнула.
– А я его теперь ежегодно праздную, с того самого времени, как увезли меня от тебя в Преображенское. Во имя его придел в церкви у Боровицкого моста устроил.
Заговорили о перемене обстоятельств, о новых порядках. Мать вздохнула, спросила, что думают в Москве о построении новой столицы. Высказала суждение свое о народном отягощении, не забыли и отцову новую сожительницу.
Грустный покидал он мать. Долго глядел на ее удаляющуюся фигурку у ворот монастыря.
Евдокия переживет сына, мужа. Враждебная соперница, захватив власть, тотчас же отправит бывшую царицу в крепость, откуда вернется она лишь по восшествии на престол своего внука – Петра II. Ловкие царедворцы станут искать ее внимания, благо влияние бабкицарицы на царствующего внука окажется великим, правда, кратковременным. По смерти внука заговорят о возможности занятия ею престола, но, чуждая светской жизни, привыкшая за тридцать лет к одиночеству, Евдокия уйдет в монастырь, где тихо кончит свою жизнь.
Царевна Наталья Алексеевна, любимая сестра государя, донесла брату, что Алексей ездил в Суздаль. Как о том она прознала, судить нам трудно. Петр вызвал царевича к себе в Жолкву, в Галиции, в начале 1707 года и крепко выговорил ему. Он был в гневе. Но отошел и поручил сыну дело – ехать в Смоленск, заготавливать провиант и собирать рекрутов.
Петр посвоему продолжал заботиться о сыне, видя в нем прямого наследника.
Из Смоленска, мая в 17й день 1707 года, царевич доносил отцу:
«Милостивый Государь батюшко!
Приехал я в Смоленск, мая в 15 день и всякого провианту здесь, по моему осмотру, и по ведомости, которую я взял у Петра Самойловича за ево рукою, и что вычел я на Смоленский гварнизон, послал ведомость в сем покете; а что буду делать впредь, буду писать к тебе Государю».
К поручениям отца он относился серьезно, о чем свидетельствуют его письма и донесения из Смоленска. Они говорят о распорядительности и внимательности царевича к делам.
Государь доволен деловыми качествами сына и потому, по завершении одного дела, поручает другое.
Алексей извещает о собирании хлеба, количестве его в Пскове, об отправлении стрельцов и солдат, о распоряжениях касательно овса, сена и сухарей.
Пробыв в Смоленске пять месяцев, царевич отправляется в Москву. Дорога пролегала через Минск.
В первопрестольную столицу Алексей вернулся в октябре. Начались дожди. Небо хмурилось. Пришло приказание отца надзирать за укреплением Кремля, собирать солдат и присутствовать в канцелярии министров.
Московиты скоро ощутили твердость характера и хозяйственную хватку сынанаследника.
«Гварнизон с сего числа стану смотреть, и что явится буду писать к тебе государю, а по ведомости от господина Гагарина всего гварнизону 2500, а работников 24 792 человека, и указное число велел я прибавить, чтоб было 30 000», – писал он из Преображенского, 27 октября.
Писал по вечерам, собственноручно. Днем решал дела с министрами, был в разъездах. Возвращался усталый, но брался за бумагу. Время от времени поглядывая в окно на Яузу и Сокольнические поля, перебирая в памяти сделанное за день, писал:
«Дело здешнее городовое зело было до сего времени худо (для того, что были надсмотрители над работными худые), и я того ради предложил всем министрам, дабы они всяк себе взял по болворку и делали б скорее. И ныне разделено им всякому по болворку, и кому где определено, тому в сем писме ведомость. А дерновая работа уже гораздо худа, для того что здесь уже снег пал.
Артиллерию, что надлежит к наличному, велел готовить. Гварнизон, по данным Мусину пунктам, чтоб было в 13,000, и о сем говорил я, и господин Стрешнев людей боярских доставил к смотру, и ныне их смотрю, также господин Иванов рекрут, и господин Курбатов посацких хотели поставить вскоре, а как их пересмотрю, буду смотреть лансармею. Из Преображенского. Ноября в 8 день. 1707».
Между тем находящийся в Европе Гизен (Гюйссен) устроил дело о браке царевича с принцессой БрауншвейгВольфенбюттельской Шарлоттой, сестрой императрицы немецкой.
Алексей о том пока не ведал.
22 ноября из дворца Петра I в Преображенском (дворец находился на Генеральной улице, был каменный двухэтажный, с тремя на улицу окнами, с железными в них решетками) царевич извещал отца о пополнении гарнизона и о смотре лансармии.
Об оживленной деятельности молодого правителя писали иностранцы, находившиеся тогда в Москве.
Через царевича передавались приказания царя, в это сложное время (опасались нападения Карла XII) он сам принимал строгие меры, как, например, для сбора крепостных офицеров и недорослей, наблюдал за ходом крепостных работ, под его наблюдением находились пленные шведы…
Первая серьезная попытка Петра I привлечь сына к государственной деятельности явилась успешной.
В январе 1708 года выйдут правительственные распоряжения за подписью царевича.
Исправляя должность московского губернатора, Алексей, ввиду неисчезающей угрозы со стороны шведов, укрепляет Дорогобуж, ездит в Вязьму для осмотра магазинов.
Пятьдесят с лишком собственноручных писем царевича из Москвы, замечает М. П. Погодин, свидетельствуют о неусыпной его деятельности, к совершенному удовольствию царя. «Если б царь, – пишет далее историк, – был когданибудь недоволен, то верно делал бы выговоры, и эти выговоры были бы видны из ответов царевича. Ничего подобнаго не случалось, и только однажды царевич счел нужным оправдываться и написать к отцу: «А что ты, государь, изволишь писать, что присланные 300 рекрутов не все годятся, и что я не с прилежанием врученные мне дела делаю, и о сем некто тебе, государю, на меня солгал, в чем я имею великую печаль. И истинно, государь, сколько силы моей есть и ума, врученныя мне дела с прилежанием делаю. А рекруты в то время лутче не мог вскоре найтить, а ты изволил писать, чтоб прислать их вскоре». Огорчение выговором так велико, что царевич обращается к крестнице за покровительством. Получив новое письмо от государя, Алексей писал, вздохнув облегченно: «Письмо твое меня от прежнего письма печали зело обрадовало, что вижу милость твою паки к себе».
Однако не все так гладко в отношениях между ними. Холодность проскальзывает в них. А если назвать вещи своими именами, то – отчужденность. Друзья же царевича даже говорят об опасности для его жизни, будто предвидя ее.
Вспомним письмо царевича, написанное 21 сентября 1707 года из Смоленска, одному из друзей.
«Получил сегодня письмо от батюшки. Изволит писать, чтоб мне ехать к нему в Минск… и оттуда пишут ко мне друзья мои, чтоб мне ехать без всякого опасения, и мню, что к вам скоро буду без опасения».
О сложности взаимоотношений догадывались многие. Разные слухи ходили по Москве и строящейся новой столице. Об одном из них, докатившемся до Франции, сообщал еще в 1705 году из Парижа русский посол А. А. Матвеев в письме генераладмиралу Ф. А. Головину: «Притом он (Дебервиль, чиновник французский. – Л. А.) спрашивал меня за столом, что истинно ли, будто государь наш при забавах некоторых разгневался на сына своего… Велел его принцу Александру (А. Д. Меншикову. – Л. А.) казнить, который, умилосердяся над ним, тогда повесить велел рядового солдата вместо сына. Назавтра будто хватился государь: «Где мой сын?» Тогда принц Александр сказал, что то учинено над ним, что сказал. Потом от печали будто был вне себя. Пришел тогда принц Александр, увидел, что государю его стало жаль: тотчас перед ним жива царевича привел, что учинило радость неисповедимую ему. Тот же слух того ж дни по всему французскому прошел двору, чего не донесть не смел». (Письмо разыскано и опубликовано впервые было В. Вилимбаховым. – Л. А.)
Молва, как видим, связывает воедино три имени: Петра, Алексея и Александра Меншикова. Есть и четвертое лицо, но оно – в тени.
Положение мекленбургской пленницы, к которой все более привязывается царь, упрочивается с рождением дочери. Увеличивается быстро и значение ее. Увеличивается, оговоримся, в кругу лиц, близких к Петру. Народ же и солдатство заявили недовольство на связь царя с безвестною красавицей из лифляндских краев. «Неудобь сказываемые» толки катились по Москве.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?