Читать книгу "Сочинения русского периода. Стихотворения и переводы. Роман в стихах. Из переписки. Том II"

 
Надо мной сгустились мрачно тучи,
Ветер рвет и мечет их покров,
И мятутся, лижут пеной кручи
Подо мною полчища валов.
 
 
Все постыло, сердце замирает,
И душа сжимается в тисках;
Пусть и жизнь, как листья, опадает
И несется в призрачных клубах.
 
 
Гибни все, что ждать еще отрады?
Пусть мой труп омоется в струях.
Только шаг – и «ничего не надо»,
И забьется тело на валах.
 
 
Прочь, оставь меня, моя Киприда,
Замолчите, Нимфы, – полно слез.
Там зовет меня к себе Дорида,
Бьется, плача, о крутой утес;
 
 
Вон в волнах ее власы мятутся,
Вон поднялась из пены рука.
Пусть же волны бурно разойдутся,
Захлестнет холодная волна. —
 
 
И склонюся к персям юной девы,
Утону в златых ее кудрях
И усну под нежные напевы,
Убаюкан на ее руках.
 

 
Подожди, не призывай еще забвенья,
Удержи безумный шаг туда вперед.
Расползутся эти черные виденья,
Ветер быстро бурю с ними унесет.
 
 
И заблещут страстно на луне далекой,
На ветвях и скалах нежные тела;
И раздастся песня Нимфы черноокой,
И застонет трелью мрачная гора.
 
 
Не обресть покою на руках Дориды,
Там, где буря вечно волны в скалы бьет.
Перед троном только музы и Киприды
Сердце рай небесный и покой найдет.
 
 
Только не мечтай о будущем далеком,
Позабудь о прошлом, скинь свою печаль
И отдайся мигу, – он в порыве легком
Унесет от горя в сказочную даль.
 
 
Оглянись, опомнись! Не в руках холодных,
Но в горячих, страстных обрети покой.
Насладись Дриадой на ветвях зеленых,
С Ореадой стройной поразись красой.
 
 
И как сладко Нимфы песнь вдали утонет,
Как уснешь, обвеян легким ветерком,
И внизу Дорида ревностно застонет,
Разметутся кудри над крутым валом,
 
 
А вверху Диана осенит страдальца
Своим взглядом – чистым серебром – лучем,
Даст упиться мигом и увидеть счастье,
Позабудь же горе, насладися днем.
 
 
2. V. 1918 г. г. Острог
 

 
Ко мне, малютка, милый луч,
Дай насладиться мне тобою.
Прильни, дитя, ко мне на грудь
Своей златистою главою;
 
 
И снова жить хочу, желать,
И грудь трепещет вдохновеньем,
И песня просится опять
На волю, – ввысь из заточенья.
 
 
2. V. 1918 г. г. Острог
 

 
Она.
Милый, помнишь ту чудную ночь, —
Мы сидели вверху на террасе?
 
 
Он.
А под нами раскинулся сад,
Утонув и уснув в аромате.
 
 
Она.
И лила свет луна золотой,
И вдали песнь дрожала трелями.
 
 
Он
И обнял я тебя… «Дорогой»
Ты шептала своими устами.
 
 
Она.
Ты меня целовал без конца.
Все в довольстве кругом утопало.
 
 
Он.
А чудесная песнь соловья
Вдалеке, трепеща, замирала.
 
 
Она
И тогда, обнимая тебя,
Я шептала: «как ночь хороша».
 
 
Он.
Много время прошло… Все не то, —
Наглость хищная ум затемнила.
 
 
Она.
И где имя звучало одно, —
Кровью залила грубая сила.
 
 
Он.
Зарябила на море волна,
Захлестали о берег глубины.
 
 
Она.
Налетела нежданно гроза,
Закружилися темные силы.
 
 
Он.
Как свирепое стадо зверей,
Поднялись ослепленные груди.
 
 
Она.
Все погибло, что раньше людей
Возвышало и жили чем люди.
 
 
Он.
Срублен сад, дом погиб и сожжен,
И спаслися от смерти мы чудом…
 
 
Она.
И занес нас суровый циклон
Из довольства к осколкам и грудам…
 
 
Он.
Снова чудная летняя ночь,
Снова песнь разлилася трелями.
 
 
Она.
Перед нами запущенный сад;
Мы сидим – обвилися руками.
 
 
Он.
И опять шепчешь мне: «Дорогой!»
И горим мы, любовью взаимной.
 
 
Она.
И раскинулось небо над мной;
Сад простерся вдали сиротливо.
 
 
Он.
Всюду бедность. Мы свергнуты вниз.
Что же в этом, чем хуже мы стали?
 
 
Она.
Где природы прекрасная жизнь,
«Как счастлива», там шепчешь устами.
 
 
Он.
Разве можем мы плакать, когда
Сердце бьется, – так сладко трепещет.
 
 
Она.
И чудесная песнь соловья
Будто страстью и негою блещет.
 
 
Он.
И опять обнимая тебя,
Я шепчу: «Ах, как ночь хороша».
 
 
2. V. 1918 г. г. Острог
 

 
Вот полунагая на скамью упала:
Утомясь, чуть дышит, теребит цветок;
И коса вакханки, как поток, ниспала;
И дрожит на персях из цветов венок.
В беспорядке платье, в беспорядке косы,
Чуть раскрыты губы и усталый взгляд.
Все там дышит страстью, как и эти лозы,
Как бесстыдный этот праздничный наряд.
 
 
А над нею Веста с целомудрым взглядом
В величавой позе в тишине стоит.
И как дико видеть эту кротость рядом
С этой страстной девой, что внизу лежит.
И как грустно думать, до чего, Эллада,
Ты умом великим целых стран дошла!
И от этой Весты до того разврата
Как могла спуститься – нежная душа!
 
 
И вакханка Весте одевает лозы,
И богине шепчет сладострастный бред,
И рукой бесстыдной ее гладит косы,
И пятнает кроткий наглым взглядом свет.
А вдали чуть слышно громкие тимпаны
Повторяют страстный, бешеный мотив,
И несутся в пляске толпы черни пьяной,
А заря, как факел, в небесах горит.
 
 
4. V. 1918 г. г. Острог
 

 
Они с Кипридою прекрасной расцвели.
Когда она из моря выходила
И капля брызнула на чахлый куст с руки,
В кусте родилася божественная сила,
И вы, блистая на луне красой,
Напоены дыханием амброзьи,
Благоухали в тишине ночной,
О розы чудные, классические розы!
И кто с тех пор ваш аромат вдохнет,
Забьется сердце в том и зародятся грезы,
И он захочет жить, любить, кричать «вперед»,
И страстно закипит, шепча безумный бред.
Хвала же вам, классические розы!
 

 
Прочь! Надоело притворство, любезности, ложь и обманы.
Это зовется людьми и это зовется любовью!
Разве могу полюбить заводную я куклу из камня,
Вместо лобзаний горячих, лекцию слушать о людях!
Прочь мишура! Только ночь надо мной загорится звездами,
Только заблещут луной перекатные волны морские,
Я опущуся на берег песчаный с крутого утеса
И прокрадусь по рокочущим волнам пенистым на остров.
Там, где песок под ногой обмывает игривая струйка,
Там, где пенá, разливаясь, таинственно шепчет с камнями,
Ждет меня грация моря, сестра Галатеи, Дорида,
В чудной из чудных одежд в наготе грациозного тела.
Кудри волною рассыпались с плеч на спину и на перси;
Мокрое тело, блестя, страсть зовет и забвенье красою;
Нежная ручка играет песком и меж плещущих струек
Милая ножка дрожит и мелькает за белой пеною.
Там обойму я живое, горячее, нежное тело,
Склонит головку она мне на грудь, изгибаясь изящно;
Будет под пальцами биться моими порывисто сердце;
Будет дыханье ее жечь мне плечо и ланиты.
И, утопая в кудрях, как в волнах океана пенистых,
Я наслажусь и упьюся красой неземною Дориды;
И, сознавая, что нежное это и гибкое тело
Только во власти моей, к ней прижмуся теплее и крепче;
И, упоенные страстью, сольемся в лобзании страстном;
Буду шептать ей под рокот волны я мечтанья о счастье;
И погруженный в блаженство, в объятьях Дориды прекрасной,
Тихо смеяться над пасмурной жизнью людскою.
А под ногами, все так же плескаяся, детища моря
Будут сверкать, отливаясь на светлой и гордой Селене.
И меж пеной серебристой, от ревности плача и горя,
Будет вздыматься, блестя чешуей и косой, Нереида.
 

 
«Я весь в крови и ранах, нанесенных
Мне варварами, чуть дошел, графиня,
До ваших ног и на колени пал.
Мне лик великий ваш сиял на поле брани,
Когда я с маврами и варварами бился,
Когда я подымал наполненный вином,
Украшенный алмазами и златом, кубок,
Я жизнь и подвиги отдал обетом вам;
Украсил щит инициалом вашим,
И предо мной сияли только вы, —
Лишь только лик графини Триполийской.
Я положил стремленьем видеть вас
И труп сложить свой, истекая кровью,
У ваших ног, прекрасная графиня.
Перед последним боем подкреплял
Себя молитвой я и меч свой, заклиная,
Я вынул из ножен и вновь поклялся чести,
Что будет он служить моим святым обетам.
Труба раздалася, вскочил я на коня;
Под мной метался конь, почуя запах крови;
Я имя прошептал и смело в бой понесся;
И щит блестел прекрасным инициалом,
И рвался крик из уст, произнося его.
И лязгнули мечи. Копье мое
С стремян сшибало варваров презренных;
Носились стрелы и лилася кровь;
Метались люди с криком и стенаньем.
Я отозвал из боя храброго бойца,
Сразиться предложил по-рыцарски на воле.
Мы разошлись, и я, звеня щитом,
Ему попал копьем под самое забрало,
Он полетел с стремян, но у меня
Осталося в плече противника копье.
И, с болью вырвав прочь его, скорее
Ладонью рану я закрыл большую.
Но тут толпа врагов, несясь за нашей,
Со мною поравнялась. Я схватил
Свободною рукой свой меч и, вверх
Взглянув, вскричав: «за честь и славу», —
Вдруг ринулся на них; но их копье
Вонзилось в руку мне, другое сняло
Мой шлем, а третие вонзилось в шею.
И я упал в свою же лужу крови
И корчился от мук, но ваш же лик
Святой и чистый мне унял мученья
И снесть их силу дал.
Я небеса
Благодарю и восхваляю Бога,
Что дал он мне увидеть этот лик
И умереть у ваших ног, графиня.
Обет исполнен мой, чиста душа,
Спокоен дух, – все, что я мог желать,
Исполнено… Прими же Бог меня!
Я, верный раб, Тебя хваля, смиренно
Исполнив долг, в блаженстве умираю».
И он сорвал безжалостно повязки,
И кровь из ран потоком полилась.
И он молил: «Прекрасня богиня,
Мне дайте розу в гроб из ваших кос».
И он схватил протянутую розу
И крепко лепестки прижал к своим губам.
Взор помутнел его и ослабели пальцы;
Упала роза в кровь, окрасилася ей,
А он с блаженством, навзничь, в луже крови
Уснул спокойно-счастливо навек.
 

 
Ночь. Один на лодке одинокой
Я плыву по плещущим волнам.
Спит земля в объятьях черноокой,
Спит река, чуть плещется к брегам.
 
 
Всюду тишь. Покоем тихим веет.
Только нет покою на душе;
Только сердце ночь мое не греет
И кипит отчаянье во мне.
 
 
Ах, могу ли я смеяться ветру
И смотреть на реку в тишине,
Если губы горько шепчут: «где ты?»
И кипят сомнения во мне.
 
 
Если призраки передо мной проносят
Гибкий стан и глубину очей
И уста лобзаний жарких просят, —
Грудь кипит и сердце ноет в ней.
 
 
Но уста лобзают ветер теплый,
Руки воздух обняли мои…
А река несет меня под ропот
С струйкой нежной пенистой волны.
 
 
9. V. 1918 г. г. Острог
 

 
Спит лотос под жаркими солнца лучами,
Поникнув головкой, и бредит ночами.
 
 
Но только подымется кверху луна,
Воспрянет он чашкой, – трепещет она,
 
 
И слезы любови в его лепестках
Играют огнями на дальних звездах.
 
 
13. V. 1918 г. г. Острог
 

 
Как лотос чашку раскрывает
Навстречу ночи и звездам,
Так и талант благоухает
Там, где нет выхода слезам.
 
 
13. V. 1918 г. г. Острог
 

 
Что, человек, ты? прах! Что жизнь твоя? мгновенье!
И ты еще стремишься к горним небесам;
Еще клянешь таких, как сам, творений;
Летишь к идеям гордым и мечтам;
Где счастье, – там создашь страданья…
И где ж конец всему? Здесь – тлеющим костям!
 
 
14. V. 1918 г. г. Острог
 

 
Я сидел. Надо мною витали
Звуки чудные дивной игры
И, мечася, у ног рассыпали
Разноцветные грезы – цветы.
 
 
То они утихали, то бурно
И гремели и рвалися прочь,
То металися волнами шумно,
То лилися спокойно, как ночь.
 
 
14. V. 1918 г. г. Острог
 

 
Видишь, – там вдалеке над водою луна,
В небесах тихо светит, бледна
И блестит Нереид над пеной чешуя;
И шумит над Дриадой листва.
Вот плывет по реке меж больших камышей
Тихо лодка, качаясь в волнах;
В ней задумался юноша. Кольца кудрей
Вьются золотом змей на плечах.
И колышутся волны, и бьется пена,
И поднялась Дорида на гладь,
И плывет рядом с лодкой, смеяся, она:
Блещет пламенным бархатом глаз.
Берегися, гребец, правь свой к суше челнок
И спасайся в зеленой листве,
А не то разнесется, маня, голосок,
Страсть забьется в горячей душе
И ты бросишься в волны Дориде на грудь.
Но расспыпется струйкой она;
Захлестнут тебя гребни – в струях понесут;
Зашипит над тобою пена.
И напрасно ты будешь спасение звать,
Буря голос собой заглушит;
И напрасно ты будешь гребни умолять, —
Захлестнет он и жизнь улетит.
 
 
15. V. 1918 г. г. Острог
 

 
Думы вы черные, что вы так давите,
Что окружили вы черной толпой?
Прочь вас гоню, но опять налетаете,
Кружитесь мрачно, носясь надо мной.
Что же хотите вы? Душу несчастную?
Мало вы, знать, истерзали ее!
Мало давили вы грудь безотрадную!
Мало, – вам надо еще и еще.
Вот же, берите, терзайте, печальные!
Видите – плачу горючей слезой,
О, не оступитесь вы, беспощадные,
В мраке кружася зловещей толпой.
 
 
15. V. 1918 г. г. Острог
 

 
Я хочу жить – желать,
Не хочу умирать!
Вспоминать не хочу
Про могилу мою.
Пусть все в прахе лежит,
Пусть все прахом летит!
Предо мной Божий мир,
Я в нем счастлив, не сир.
Что же больше желать?
Не хочу умирать!
 
 
15. V. 1918 г. г. Острог
 

 
Забудьте горе, свои несчастья;
Налейте кубки кипучей влагою;
На час упьемся красою счастья, —
Ее прекрасной волшебной сагою.
В глаза смотрите судьбе ужасной,
Бесстрашным взглядом без содрогания!
Пусть гордой смерти, пусть смерти страшной
Рука простерта всеумерщвления.
Пусть плащ суровый судьбы печальной
Навис над ними и душит горечью;
Пускай всемирный, пусть погребальный
Мотив несется и веет смертию;
Забудьте горе, свои несчастья….
На час упьемся красою счастия.
 
 
18. V. 1918 г. г. Острог
 

 
Расплелась коса густая
И на грудь волной ниспала,
Грудь раскрылась молодая,
Сердце бурно трепетало.
И уста полураскрыты
И дрожит рука младая…
Ах, как крепко, обнимая,
Целовала бы ланиты!
Но уста целуют воздух
И рука его обняла —
И бесцельно на подушку
Грациозная упала.
«Что коса мне, что мне очи,
Красота моя младая,
Если некого любить мне,
К сердцу крепко прижимая.
Сердце, сердце, – тяжко бьешься
Одинокое в груди ты;
С кем мне жить, кого любить мне?
Мне ответь и мне скажи ты?
Что краса мне, что мне слава!
Жить хочу, любить хочу я!
Сердцем жить, – не красотою,
Веселяся, не тоскуя.
А еще меня же злою,
Гордой люди называют,
А того, что в сердце этом
Я скрываю, и не знают.
Что ж, пускай так называют.
Грех им будет, Бог судья им!
А скорей бы ночь летела,
День воспрянул бы сияньем.
Днем душой живу с природой.
Днем все ж пташками пою я.
Только ночью налетают
Думы черные, тоскуя…»
И из глаз полились слезы
И на грудь росой упали,
А над сердцем перси девы
Подымались, трепетали.
 
 
20. V. 1918 г. г. Острог
 

 
Далеко, где небо сияет звездами,
Где воздух прозрачен и чист, как слеза, —
Там дева в постели рыдает слезами
И плачет, и руки ломает она.
Она в целом мире, как ветер одна,
Никем не любима, покорно-грустна.
 
 
И там, где туманы, снега покрывают
Усталую землю глухой пеленой, —
Там юноши очи поток изливают
В бессонные ночи горячей слезой.
Он в свете с печалью своею один,
Не видевший ласки, никем не любим.
 
 
21. V. 1918 г. г. Острог
 

 
Что ты ноешь, сердце?
Прошлое ль толпою
Поднялося снова,
Клокоча слезами,
Новое ль несчастье
В будущем ты видишь, —
Новые волненья,
Разочарованья?
Успокойся, сердце, —
Что прошло, – не будет,
А что ждешь, – волненьем
Прочь не отворотишь.
Успокойся, сердце.
Еще мысль мятется
И душа трепещет
Пламенным потоком.
Не теряй мгновений,
А возьми у жизни
Все, что только можешь, —
Что приносит счастье.
 
 
21. V. 1918 г. г. Острог
 

 
Что ты требуешь, ничтожный,
Беспокойный человек?
В бурях ищешь ты отрады,
В грозном вихре ждешь утех.
Ах, не лучше ли в покое
Отдохнуть своей душой
И в житейском бурном море
Уголок найти святой.
Ах, не лучше ли привыкнуть
К одному и труд найти;
Отыскать свое призванье
И с сознаньем в путь идти.
 
 
26. V. 1918 г. г. Острог
 

 
Гроза в душе и ад в груди.
Клокочет в ней негодованье.
Готов отдать я все мечты,
Чтоб искупить свои страданья.
Да, да, играй! Пусть грудь моя
От этих звуков разорвется!
Ад усмирив, пускай слеза
Из глаз истерзанных прольется.
 

 
Везде со мной – в душе, в груди;
Проникнув в сердца глубину,
Вы дали мне одни мечты,
Взамен отняв всю жизнь мою.
Забуду ль эти я глаза?
В них жизнь горит и смерть моя.
 
 
И все готов я вам отдать;
За миг блаженства – жизнь мою.
Но вас я должен покидать,
А с вами светлую мечту!
Забуду ль эти я глаза?
В них жизнь горит и смерть моя.
 
 
Простите! Не увидел вас.
Вы все отняли у меня,
Но этот блеск любовный глаз
До смерти сохранит душа.
Нет, не забуду никогда
Я эти страстные глаза.
 
 
26. V. 1918 г. г. Острог
 

 
Простерлось поле… Надо мной
Луна сребристая плывет…
Несися, конь, лети стрелой,
От бурь, стараний и невзгод
Все прочь, назад… Вперед, вперед!
Я этой бешеной ездой
Хочу страданья потопить
И бурю адскую в душе
Волненьем новым заглушить.
 
 
29. V. 1918 г. г. Острог
 

Посвящается труженикам типографии Ц. Шейнерберг

 
Вдали от всех – под шопот муз,
Сдружившись с Фебом и богами,
Поэт творит свой вечный труд,
Далеко уносясь мечтами.
Его душа ту песнь родит,
Она растет, бушует, рвется
И с уст божественных летит,
Бурлит, в гармонии несется.
Но нет, не вечны те мечты,
Их проза жизни побеждает:
Поэт творения свои
К станку могучему слагает,
Чтоб разделил небесный труд
(Плод мук душевных и мечтаний)
Он волшебством проворных рук,
Путем труда, путем страданий.
Когда же кончен труд, тогда
Поэт мозолистую руку
От сердца жмет: питомец муки
Питомцу тяжкого труда.
 
 
31. V. 1918 г. г. Острог
 

Баллады

 
День клонился к ночи/, лес шумел и шептал;
Еще с полдня лазурь потемнела от туч.
Ветер клубами пыль до небес подымал
И кружась опускался, могуч.
 
 
По дороге, меж лесом и темной скалой,
Юный всадник коня истомленного гнал,
Озирался обратно в туман и порой
Он усталой рукою за меч свой хватал.
 
 
«Ах, скорей бы селенье, нет мочи и сил, —
Хоть избушка какая попалась нибудь».
Правда, правда, ездок, торопись что есть сил,
Стерегись, осторожнее будь.
 
 
Здесь не чисто: в народе осталось еще
(Каждый может тебе рассказать):
Ни один здесь ездок не проехал еще,
Чтобы смерть бы свою не застать.
 
 
Но не этих поверий боится ездок, —
Он отца тем мечем погубил
И несется без цели из дома вперед,
Чтоб никто за него не отмстил…
 
 
И ездок торопился, что силы хлестал
Он коня по иссохшим бокам,
А меж тем уж стемнело и месяц играл,
То светя, то кружась в облаках.
 
 
Было жутко: как волк ветер выл и стонал,
Будто призрак ложилася тень…
Лес темнел, жутко, жутко в ущелье шептал,
И вздымался уродливый пень.
 
 
Мрачным отблеском будто бы савном одет,
Подымался угрюмый утес.
Конь, измучен, то нюхая воздух стоял,
То испуганно всадника нес…
 
 
Вдруг он видит: в лесу, покривившись, стоит
В отдаленьи избушка, как холм…
Огонек одиноко в окошке горит
И мерцает, и блещет на дол.
 
 
Спрыгнул юноша. Конь изможденный в пене…
Потрепал он по шее его,
Привязал за сучек и спешит в темноте
К двери мрачного дома того.
 
 
Он стучит первый раз, он стучит и другой, —
Тишина гробовая за дверью.
Изможденный волненьем, сердитой ногой
Дверь толкает и видит в смущеньи:
 
 
Перед ним на полу, освещенный свечей,
Прямо в платье мертвец отдыхает;
Взгляд ужасный, открытый, и кровь за главой
Алой речкой течет и стекает.
 
 
Пошатнулся, весь в страхе и хочет кричать,
Ноги будто к земле приросли,
Взгляд прикован к лицу мертвеца, и глядят
Будто белые бельмы из тьмы;
 
 
Рот скривился в улыбку, как будто губа
Протянулася как-то вперед…
Поднялась и глядит из-за тучек луна
И по телу тень тучек несет…
 
 
«Месть, месть, месть. Проклят будь» – кто-то будто кричит
В истомленной его голове.
И весь потом стоит он холодным облит
И со страхом на бледном лице…
 
 
Пересилил себя юный всадник и взгляд
Оторвал от лица мертвеца.
Повернулся от дома, понесся вперед —
Побежал, позабыв про коня.
 
 
И казалось ему, что за ним все бежит,
Все кричит и все стонет мертвец.
И казалось ему, что вокруг все глядит
Страшно, страшно, как мрачный жилец…
 
 
Вот дотронулся кто-то ему до плеча,
Загудел и заплакал вблизи;
Закружилось в глазах, поскользнулась нога,
Зажужжало в ушах, впереди…
 
 
Ночь бежала; лес мрачно шумел и шептал;
Еще с полдня лазурь потемнела от туч;
Ветер клубами пыль до небес подымал
И, кружась, опускался, могуч.
 
 
У крыльца, пред раскрытою дверию в дом
Конь привязан стоял в стороне,
Рыл копытом он землю, и громко порой
Слышно ржание было во тьме…
 
 
Было жутко: как волк ветер выл и стонал.
Будто призрак ложилася тень;
Лес так жутко, так жутко в ущельи шептал,
И клонилася мрачная ель…
 
 
XI 1916 г. село Новостав.
 

 
Конь оседлан давно, как приказано мне;
Солнце встало, – пора, господин. —
«Подожди, подожди, что за дело тебе?
Дай минуту… сейчас… миг один».
И Кларису Кальмар целовал и молил:
«Помни, клятву свою не забудь».
«Я навеки твоя, в гроб с тобой… не забыл
Ты бы только, Кальмар; долог путь,
Мало ль с кем можешь ты повстречаться в пути, —
Новый образ изгладит меня».
Но Кальмар, с шеи нежно снимая ее,
Ей шептал: «Никогда, никогда».
– Конь оседлан давно, стремя ждет седока.
Время ехать, пора, господин. —
«О Кальмар, скоро как. Подожди для меня
Только день, милый, день мне один.
Для Кларисы своей может сделать Кальмар
Все, коль любит столь страстно ее.
Неужели уже? Только миг приласкал
И, жестокий, бросаешь все, все».
«Нет, Кларисса, пора… Меня ждет, может, смерть.
Но с тобой не боюся я смерти.
Буду знать – не один я умчуся на твердь,
А умчуся с Кларисою вместе»…
Пыль взвилася. Понесся на битву Кальмар,
А Клариса одна и бледна
Все стояла, как будто еще целовал
Он ее то в чело, то в уста.
 —
Год летел день за днем. Нет Кальмара давно,
Верно, в битве он умер со славой.
Что ж Клариса, горюет? О нет, ничего:
Женский разум изменник лукавый.
Новый милый в объятьях ее отдыхал,
Новый выманил клятву опять,
Под венец он с Кларисой любимым пошел,
Чтоб неверное сердце бы взять…
День прошел. Обвенчалась Клариса, и пир
И кипит, и блестит, и шумит.
Развязало вино языки, – но один
Гость задумался, мрачно молчит.
Он в шеломе и будто бы с брани сейчас;
Навевает молчанием страх.
Все с испугом на латы пришельца глядят, —
За забралом лица не видать.
И хозяйка младая к нему подошла —
Говорит, угощая его:
«Что так гость приуныл? Или нету вина,
В чаше видно граненое дно?
Не пристало на свадьбе, чтоб званый грустил;
Отплати за вино и за стол».
Поднялся мрачный гость, – кость о латы стучит;
Поднял шлем он костлявой рукой, —
Перед ними скелет… Все со страхом сидят,
Гость осклабился, мрачно глядит.
«Видишь кости мои, они мрачно глядят.
Но под ними мой образ сокрыт.
Я Кальмар, твой несчастный забытый жених.
Я давно под землею зарыт;
Я до смерти хранил клятвы сердца твои,
И теперь этот звук не забыт;
И клялася ты мне в гроб со мною сойти, —
В моем гробе есть место второе,
Ах, там будем мы вечно с тобою одни…
И пришел твой жених за тобою».
Будто снег побледнела Клариса, едва
Не упала на пол, но руками
Ее обнял скелет, пол разверзся под ним,
И пропал, с нею слившись устами.
 
 
XI 1917 г. м. Шумск.