Читать книгу "Сочинения русского периода. Стихотворения и переводы. Роман в стихах. Из переписки. Том II"

 
Оруженосец у графа был,
И граф, как друга, его любил.
Слуга тот графа убить хотел:
Он шлем охотно б и герб одел.
Он в темной роще хотел убить
И труп застывший в поток пустить,
Снять панцырь светлый, себе одеть
И в поле ветром верхом лететь.
 —
Свершились планы… Плывет луна.
Ржет лошадь графа, храпит она;
Скакун почуял: не тот ездок,
На мост не хочет через поток.
Но тут вонзает ему в бока,
Бранясь со злобой, он шенкеля.
Но грубость эту не терпит конь,
Взвился и бьется, глаза – огонь.
Слуга слетает в поток. Кругом
Бушуют волны стальным кольцом.
Со всею силой гребет рукой,
Но панцырь графа тяжел златой…
Мятутся волны. Плывет луна…
Над ним сомкнулась кольцом пена…
 
 
24. IV. 1918 г. г. Острог.
 

 
Кларисса под окном одна сидела,
Кругом покой.
Луна с небес глядела;
И лишь дрожала над рекой
Песнь соловья и негою горела,
И перед ней
Былого тени проносились,
И из очей
Слезинки чистые катились.
И вспомнила она – когда Кальмар
Там над рекой
Ее тогда обнял
Своею мощною рукой
И страстно губы милой целовал.
А в небесах
Плыл тихо месяц золотой
И на струях
Играл с рокочущей волной;
И он тогда кольцо с руки своей,
Любимой снял,
Одел на палец ей
И клятву верности он дал, —
Любить ее до смерти черных дней.
И под ногами
Река шепталася с травой,
Плеща струями
И валом с пенистой волной.
Но вдруг война нежданно налетела…
Он ускакал;
Она одна сидела,
Над речкою, прибой роптал, —
И слезка на глазах ее блестела…
Неслись года.
За днем печальный день бежит.
Она одна.
Ужели мертвым сном он спит?
И по ночам слезами обливала
Его кольцо.
И жизнь ей в тягость стала.
И яду в сладкое вино
Она тайком от близких примешала,
Открыв окно,
И, ночи переждав, скорее
Она вино
Все выпила до дна, бледнея.
И бодро под окном она присела.
Во тьме ночной
Луна с небес глядела,
И вдалеке дрожала над рекой
Песнь соловья и негою горела.
Ее уста
«Кальмар мой», шепчут, «о прими
К себе меня, —
Рукой могучей обними».
И простирает руки в темноту.
Глаза горят.
И шепчет: «я иду!»
Но помутнел безумный взгляд,
И клонит на руки беспомощно главу.
Плывет луна.
Горит любимого кольцо…
Ее коса
Покрыло мертвое лицо.
 
 
14. V. 1918 г. г. Острог.
 

 
Спит Вавилон. Евфрат, стальной змеей сверкая,
Чуть плещется волною в берега.
И только бодрствует, блистая,
Дворец великого царя.
Огромный зал дворца горит огнями
И гамом полон он;
Вокруг столов сидит народ толпами;
Пирует Вавилон.
И Вальтазар, средь блеска счастьем унесенный,
Ласкает взор свой пестрою толпой;
Вздыхая воздух благовонный,
Доволен пиром и собой.
И вот певец выходит перед ним.
Он взял аккорд рукой,
И голос, полный счастьем молодым,
Полился ручейком.
Поет певец: «Что ты поник своей главою, —
Боишься ли судьбы иль старость ждешь?
Очнись, очнись! Еще тобою
Не пройден путь, еще идешь.
Пройдет зима, растает корка снега
И вновь заблещет свет.
Забудь о всем, стремись в объятья мига,
Рукою рви запрет».
И он умолк, и снова смех и звон стаканов.
Бежит вино потоком золотым,
И пир блистает Вальтасаров
В красе могучей перед ним.
И взгляд царя горит гордыней грозной,
Он пиром опьянен.
Он гордо хвалится, и из толпы продажной
Гремит хвалебный хор:
«Ты Бог», ревут вокруг. – «Ты можешь все, великий!
«Ты иудеев Бога победил». —
«Их Бог твой раб, несутся крики,
И ты Его рукой сразил!»
И он, величьем ложным упоенный,
Велит рабам своим
Нести из храма чаши Иеговы
И ставить перед ним.
И он в сосуд священный дерзкою рукою
Льет пьяное вино и, встав, кричит:
«Ты побежден, Всевышний, мною!
Отмсти, коль Бог ты и Велик».
И хохот вновь… Но будто страшный трепет
Заставил замолчать.
Затихло все. Вот дерзкий выкрик, лепет —
И тишина опять.
И царь сам с ужасом ту тишину внимает,
На полуслове замер крик его.
Дрожит рука и выливает
По капле на руку вино,
И ветром сильным вдруг огни задулись,
И в жуткой темноте,
Блистая светом, буквы появились
Пред всеми на стене.
И, трепеща, читает Вальтасар смущенный
Магические, странные слова,
Что пред толпой завороженной
Горят из Божьего огня.
И тишина невольно воцарилась…
И только за стеной
Пучина водная о берег билась
Кипучею волной.
 
 
14. V. 1918 г. г. Острог.
 

 
Роберт из зависти брата убил,
Дочь его, Эльзу, он тайно любил, —
Он завладеть ей хотел,
Замок хотел получить,
Труп же под мостом у каменных стен
Думал невидно зарыть…
Год пробежал незаметно. Зарыт
След преступленья. За толстой стеной
Братоубийца спокойно царит,
Брата сменивши, суровой рукой.
Дочь только брата грустит, —
Ночью и днем горько плачет она.
Злоба в Роберте кипит:
Страстью она не горит,
Всюду ему вспоминает отца…
А кости убитого дождик открыл,
Луч солнца их светом веселым облил;
И по мосту шел пастушек:
Он, блеском прельщенный, поднял
И сделал красивый из кости рожок,
Приставил к губам, заиграл.
Но чудо, – рожок тот поет, говорит
И плачет, и местью к убийце горит:
«Пал я под брата кинжалом стальным,
Здесь я без гроба лежал под мостом;
Выли под ветром суровым мои
Кости и мылись холодным дождем.
Брату Роберту отмсти!
Вместо меня при дворе он сидит,
Замки считает мои,
Страсти преступной огни
К дочери мертвого в сердце таит».
И он пораженный несется к царю,
Спешит показать там находку свою.
Рог в царских играет руках:
Подняться на брата зовет,
И, к мести зовя, он в горячих словах
Так свите придворной поет:
«Злой брат мой, Роберт, мою душу отнял,
А с нею и дочь и владенья мои…
Спешите отмстить! Он еще не бежал, —
Не знает, что слышали только что вы.
Спешите, спешите! Одна
С ним дочь моя в замке под кровлей одной.
Слаба, беззащитна она!
Спешите! Суровый судья
Пускай поразит его твердой рукой».
И Людвиг бесстрашный из пышных рядов
Нахмуренный вышел – любимец царев.
«Дозволь, государь, я отмщу;
Испытан мой меч и тяжел;
Его я тебе приведу иль убью, —
Повергну злодея на пол».
И Людвиг мрачный седлает коня;
Меч бьется звеня о стальные бока;
И шлем одевает… В стременах нога;
Конь рвется и ржет и трясет седока.
И Людвиг несется стрелой.
Мелькают суровые скалы, поля…
День едет он полем, другой.
Вот слышен могучий прибой.
И стал он, – пред ним возвышалась стена.
И видит он реку. Под мостом крутым
Скелет одинокий лежит недвижим.
И слез он, спустился к нему;
Глядит на него, на гребни
И смотрит на замка крутую стену,
Где в окнах светятся огни.
Катилась над ним между тучек луна,
И свет отражался ее на воде.
И вспомнил Елизы прекрасной глаза, —
Ее он готовил в невесты себе.
И смотрит на окна со злобой
И шепчет: «Я вырву, Елиза, тебя».
И меч вынимает тяжелый.
И к небу подъемля, суровый
Клянется отмстить за скелет и себя.
 

 
А Роберт меж тем пировал за стеной,
Вином опьянен, окруженный толпой.
И лилось рекою вино;
И смех раздавался и гам.
Но полночь глядится звездами в окно
И взоры туманит гостям;
И головы клонят, сощурясь на свет…
И только один еще плещет вино
И что-то бормочет бессвязно. Роберт —
Встает, подгибаются ноги его.
Шатаясь, – вином разогрет,
Он думает: «Нет, я заставлю любить!
Пусть стар я, противен и сед.
У птички защитников нет,
Я к ней прокрадуся, – запор не закрыт.
И к спальне ее он неслышно идет…
Прислушался, – тихо; за ручку берет, —
Раскрылася дверь в тишине.
Свой свет льет из окон луна
На пол и играет на белой стене.
Кругом как в гробу тишина.
Она на постели как ангел лежит:
Коса разметалась по груди прекрасной,
Краснеются щеки, чуть ротик раскрыт…
Неверно идет он, шатаясь, к несчастной.
Откинувши полог рукой,
Он смотрит на деву и сердце свое
Как будто бы держит другой;
Порывисто дышит порой
И взор воспаленный не сводит с нея.
И, руку простерши, он дерзко со лба
Чудесные локоны сбросил ея
И трогает дерзко руку,
И волосы, грудь и плечо;
И, больше не в силах сдержаться, ко лбу
Ее приближает лицо
И страстно целует глаза, и ланиты,
И плечи, и мрамор чудесной руки,
И перси, косами златыми обвиты,
Раскрытые губы и кудри главы.
И в страхе проснулась она
И смотрит в испуге на тень перед ней.
Простерлась с мольбою рука,
И хочет кричать, но уста
Не в силах на помощь звать близких людей.
Но он, ее стан грациозный обвив,
Ей шепчет, дыханье в груди затаив:
«Не бойся, голубка моя,
Прижмися кудрями на грудь;
Целуй, обнимай и люби голубка,
В объятьях мне дай отдохнуть.
Ах, бьется как сердце под пальцем моим,
Испуганно смотрят глаза в темноту.
Очнися! Я Роберт. Скажи: “ты любим”, —
И в жарких объятьях тебя задушу.
Ужели не любишь меня?
Тебя воспитал я, тебя я кормил; —
Ужели напрасно года
На это потратил!.. Должна
Любить ты, как я и люблю и любил!
Зачем же ты рвешься, останься со мной».
И крепко ее обхватил он рукой,
Но рвется и бьется она,
И крик на устах замирает;
Но крепко впилася Роберта рука
И крепко к груди прижимает.
И вот уж касался устами к плечам он,
Бессвязные речи ей страстно шептал,
Как вдруг за стеною послышался звон
От стали и кто-то, упав, застонал.
У двери раздались шаги…
Но Роберт, борьбой увлеченный, не слышит.
А дверь под напором руки
Открылась, пред ним у стены
Отвагом и мужеством Людовиг дышит.
И он, подошедши к постели, его
Отбросил рукою и меч наголо.
«Убийца» – вскричал он ему:
«Судья тебе – Бог; я – палач.
За то, что убил ты, я жизнь отыму;
За деву – услышу твой плач!»
Но нет, не сдается Роберт, из ножен
Дрожащей рукою свой меч вынимает;
Но гнутся колена, дрожат, и пронзен,
В крови он горячей на пол упадает.
И с ужасом дева глядит
И грудь под покровом стыдливо скрывает,
И пламя в ланитах горит…
А месяц по небу бежит
И Роберта труп на полу освещает.
Но Людвиг вдруг к ней обратился: «Сбирайтесь,
Вам незачем больше здесь быть, – одевайтесь;
Я вас во дворец отвезу».
И быстро ее он ведет,
Меж пьяных гостей и к крутому мосту,
Где конь с нетерпением ждет.
И хочет уже на коня он садиться,
Как вдруг перед ним неизвестный пришлец.
Луна, освещая фигуру, катится…
И с ужасом Елиза глядит, то – отец.
И тайный пришелец сказал:
«Исполнил ты волю о мщеньи мою,
Покой ты костям моим дал,
Из лап мое злато отнял, —
Наградой достойной тебя подарю;
Елизы когда-то ты был женихом,
И в сердце любовь не погасла твоем, —
Так дайте же, дети, мне руки
И счастливы будьте, а я…
Окончены вечные страды и муки
И к небу стремится душа».
Расплылася тень и слилися с прибоем
Слова. Только в волнах играла луна.
И Людвиг поникнул смущенный главою,
Потупила очи в смущеньи она,
И Людвиг на Эльзу глядит
И руку ее осторожно берет:
«Согласна меня ты любить?»
«Могу ль против слов поступить
Отца»… «Так ты любишь? О счастье, о свет!
Скорей во дворец! Конь, несися быстрей!
Мы свадьбу сыграем с Елизой моей!»
И скачет испытанный конь,
А тени сплелись по земле
И красной зари загорелся огонь —
То замок Робертов в огне…
Как только Эльза и Людвиг сошли, —
Огонь появился в блестящих окнах,
В реке отражаясь, взвились языки
И даль освещали, мечась на стенах.
И грозно огонь бушевал,
Крутился и рвался, как в море прибой.
Наутро же замок стоял
Развалиной черною скал,
Пугая прохожих своей тишиной.
И замок до нашего время стоит,
И мрачная повесть под грудой лежит.
 
 
17. V. 1918 г. г. Острог.
 

 
Приударьте в гусельки,
Приударьте в звонкие!
Нам поведай, молодец,
Про событья громкие.
Ах, проворней, соколы,
Ах, громчее, лебеди, —
Грянем славу громкую,
Грянем были, небыли.
Слава Бог – Тебе,
Слава Русь – Тебе,
Князю правому —
Слава громкая,
И земле поем
Славу мощную…
Ах, неситесь, чаюшки,
Ах, неситесь, быстрые,
Быстрей молньи огненной,
Быстрей стрелки, над морем, —
Приносите небыли,
Приносите горести,
Горести и радости —
Руси всенародные…
Полюбилася князю Мстиславу Смелому,
Полюбилась дочь князя Всеволода.
На пиру честном у Всеволода
Увидал Мстислав ее белую:
Косы черные, чернобровая,
А лицо само, что снег, белое;
Груди полные и высокие,
Поступь гордая, лебединая;
Очи месяцем ярким светятся,
Руки холены, руки нежные.
Захотел Мстислав ее в жены взять,
С самим Всеволодом побеседовать.
Оседлал коня, латы звонкие
И блестящий шлем на себя одел,
Быстрей сокола полетел стрелой
К князю Всевлоду, к князю Гордому…
Ах, проворней, соколы,
Ах, громчее, лебеди, —
Грянем песни громкие,
Грянем были, небыли.
Всевлод Гордый князь в своей горнице
Мрачной тучею сидит, думает,
Вкруг него стоят сподвижники,
Слуги верные и коварные.
И идет Мстислав прямо к Всеволоду,
Говорит: «Отдай дочку в жены мне;
Много золота в подземелиях
Я своих сокрыл половецкого.
Буду холить я свет-Настасьюшку,
Миловать ее, не насиловать».
Но нахмурился Всевлод Гордый князь
И насупился грозно, сумрачно.
«Нет, не быть тебе, отвечает он,
Мужем месяца, свет-Настасьюшки.
Али князь забыл, как предал меня
С моей свитою юрким ворогам?
Али ты забыл, что поклялся я
Отомстить тебе за предательство?
Али ты забыл, как, деля добро,
Ты увез с собой долю львиную?
Нет, скачи назад смелей, грозный князь,
Пока я прогнать не велел слугам.
Не видать тебе моей Настьюшки,
Ее ждет другой сокол – Сила князь!»
И вскипел Мстислав и нахмурился,
Говорит ему тучей черною:
«Не гневи меня, отдавай мне дочь,
Не вводи меня в гнев и бедствие.
Поклянусь рукой – погублю тебя,
Твои полчища неумелые
И умчу ее молнией быстрою
По горам, долам в крепость крепкую».
Но смеется князь, Гордый Всеволд князь
На слова его со всей свитою.
«Ты уймись, Мстислав, говорит ему,
Правда, смелый ты, что гневишься так.
Что ж, направь свои на нас полчища
И померимся во честном бою…
Испугать меня думал, Всеволда,
Да я старый волк, не запуганный.
Называешь ты мои полчища
Дерзким именем и насмешливым.
Кабы плакать, князь, не пришлось тебе
От их трусости, несумелости.
Вот посмотрим мы, чьи храбрей они,
Князя Смелого или Гордого?»
Сжал кулак Мстислав и на Всеволда
Засверкал своим взором яростным;
Повернулся он, не обмолвившись;
Поскакал назад быстрым соколом….
Ах, проворней, соколы,
Ах, громчее, лебеди, —
Грянем песни громкие,
Грянем были, небыли.
И сбирает рать смелый князь Мстислав.
Ополчил народ он на Всеволда
И, тая в груди страсть со злобою,
Точит острый меч и калит стрелу.
Не Дунай несет с бурей грозною
Гребни бурные к князю Всеволду, —
То Мстислав идет с ратью смелою,
И звенят щиты и шаги гремят.
Не скала стоит, стан свой выпрямив,
Гребни гордые отгоняя прочь, —
Стан раскинулся черный Всеволда
И блестит, горит сребром-золотом.
По рядам идет смелый князь Мстислав,
Своих ратников призывает в бой,
И слова его, речи бурные
Души греют им, греют злобою,
И заря горит в небе красная.
На спине Мстислав коня-молнии,
Меч горит в руках, и кричит рядам:
«Смело в бой за мной, рати сильные!».
И идут они тучей черною,
Наготове лук, как река, бурля,
Стаей воронов, стаей темною;
Впереди ж летит быстрый сокол-князь.
Но не дрогнули рати Всеволда:
Стрелы тучею с них посыпались,
На конях, бегом понеслись они
И в пыли сошлись с ратью ворогов.
И звенят мечи и стучат мечи,
Блещут шлемы их и кольчуги их;
Скачут головы, кони падают;
Отойдут, опять налетят толпой:
Кто снимает шлем с уже мертвого,
Кто несется в бой с новой силою.
Там два ратника насмерть сшиблися,
А тут мертвого-его родичи
Отбивают труп от врагов лихих.
А Мстислав в рядах блещет, мечется,
Ищет Всеволда, ищет Гордого,
Чтоб сразиться с ним, сложить голову,
Иль его мечем поразить своим.
И где только он вдруг покажется, —
Горячей там бой, – больше недругов
С лошадей своих наземь падает.
И редеют уж ряды Всеволда,
А Мстислав, мечась, ряд за рядом бьет.
И смелее все его ратники,
И дрожат ряды супротивников…
Ах, проворней, соколы,
Ах, громчее, лебеди, —
Грянем песни громкие,
Грянем были, небыли.
Сам же Всеволд князь в своем тереме
Князя Силу ждет. Обещался он
На подмогу в бой подоспеть к нему,
И за это князь, Всеволд гордый князь,
Обещал отдать в жены старому
Свою Настьюшку, лебедь белую.
И вдруг видит он, что бегут его,
Его ратники от Мстиславовых;
Одевает шлем и спешит с мечом
Поддержать свою рать пугливую.
И лишь выехал, только въехал в бой —
Подбодрилися его ратники;
Только выехал, как Мстислав к нему
Подлетел с мечем смелым соколом.
Не волки сошлись под ложбиною,
Не два ворона поклевалися, —
Налетел Мстислав – Смелый храбрый князь
На бесстрашного князя Всеволда.
Всеволд целится князю в голову,
Но скользит его меч по воздуху,
Увивается супротивник князь,
Нанося ему раны тяжкие.
И уже совсем побежден старик,
И уж снова рать его дрогнула,
Но послышался грозный звон кольчуг:
Подоспел к ним князь Сила вовремя.
И дружины в бой, рати свежие,
Как прибой морской, понахлынули.
И на Сильного Сила с Всеволдом
Снова с яростью понабросились,
И на рать его – рать Мстиславову —
Силы полчища понакинулись.
Ах, проворней, соколы,
Ах, громчее, лебеди, —
Грянем песни громкие,
Грянем были, небыли.
Не река дрожит рябью мелкою, —
То Мстислава рать по рядам дрожит.
Не орла клюют тучей вороны,
То Мстислава бьют Сила с Всеволдом.
Ах, не туча стрел с тетивы летит,
То Мстислава рать в бег пустилася.
Ах, не сосенка под грозой трещит,
То Мстислав упал на траву в крови.
Закатилися очи ясные,
Выпал меч стальной и испытанный,
И из раны кровь, как река, бежит,
Как заря, траву вкруг окрасила.
И над ним стоит Всеволд Гордый князь,
Машет кладенцом, потешается.
А вдали клубит пылью Силы рать,
Гонит по полю рать Мстиславову…
Замолчите, гусельки,
Замолчите, громкие:
Сильный умер князь.
Не скакать ему,
Не разить врагов
Во честном бою…
Ах, устаньте, соколы,
Ах, молчите, лебеди,
Перестаньте, молодцы,
Петь про были, небыли.
 —
Вот и песенка
Спета славная, —
Мы почтили ей
Князя доброго,
Напоследок же
Грянем славу мы,
Славу громкую
И могучую:
Слава, Бог, – Тебе,
Слава, Русь, – Тебе,
Князю доброму —
Слава вечная.
 
 
18. V. 1918 г. г. Острог.
 

Посвящается Вл. П. Ст-ву

 
В пустыне бесплодной, где к небу клубами
Под ветром песок, подымаясь, дымит,
Где мощно простерлась равнина буграми,
Где солнце нещадно, где тень не манит, —
Среди этих волн золотых, подымаясь
И к небу стремяся, из камней гора
Стоит, своей тенью вдали простираясь,
Как остров-оазис на волнах песка.
Невольно подумаешь, кто ж всемогущий
Воздвигнул из камня себе монумент:
Не Бог ли сюда перенес вездесущий
Последний владычества Нильского след.
И мрачный рельеф, вырезаясь на небе,
Стоит этот сфинкс беспредельных песков,
И как разбиваются о берег гребни,
Так вьется песок, подымаясь с бугров.
Легенда в народе о нем сохранилась,
Ее проводник заунывно поет:
Поет он, как с камней дочь хана убилась,
И песнь заунывную ветер несет.
Спроси у него – он расскажет тебе,
Как выросли камни в бесплодном песке.
 

 
Бог един, Магомет же великий Аллаха пророк!
Все Аллах сотворил: эти яркие звезды и небо,
Солнце, месяц, землю. Все, что только живое на суше, —
Все родилось его повеленьем. По воле Его
Поднялися цветы, зажурчали ручьи и потоки,
Заревел океан своей грозной и мощной пучиной,
Зашепталась листва, запорхали, запели на ветвях
Разноцветные птицы и мягкою поступью гордо
Разошлися пантеры; трава зарябила змеями,
И творенье из всех величайшее Аллы родилось —
Человек хитроумный, и гордый, и сильный, и ловкий.
И Аллах направляет великие войска на землю;
Направляет царей; руководит событьями, словом;
Государствам покой посылает иль горе с болезнью;
Бедняка Он счастливит деньгами, раба же надеждой.
Все, что есть на земле, все он сделал и делает, добрый.
И Садык-Бека Он не забыл, не оставил в несчастьи, —
Награждать благородных умеет Единый-Великий.
Род Садыку Он дал и страной его править поставил,
Наградил Аинули прекрасной от верной Джиамили,
Чудной дочерью, всех дочерей и милей и красивей.
И она зацвела, будто роза меж свежей листвою.
Видел молнии ты? Ее очи равнялись их блеску;
Если ж ты подымался по черным тропинкам на скалы
И видал там ущелья, где сумрак темнее, чем ночь,
То поймешь свет кудрей Аинули прекрасной, что будто
Завилися змеями, рассыпавшись черным потоком.
Как от солнца теплом, так весельем и силой младою
От нее будто веяло. И, расточая блаженство
На отца, незаметно росла Аинули, как серна
Грациозна, как лотос прекрасна невинной душою.
 

 
Много, много земель у Садык-Бека было подвластных.
Много, много народов и столько ж стеклося бесстрашных
И прекрасных вождей, что пришли за рукой Аинули.
И из ханств, прилегающих к ханству Садыка, из дальних
Из-за гор, из-за рек, – отовсюду стеклися (услышав
Про красу Аинули) народов вожди и просили
Благородного хана руки его дочери чудной.
Но медлительность – благо, – родные ей разум и мудрость.
Разве трудно ему ошибиться? Прекрасней и мужа
Надо выбрать прекрасного, чистого сердцем, как дочка.
И живут женихи у Садыка и ждут разрешенья,
Кого выберет хан, приглядевшись, в мужья Аинули.
 

 
Но, как птичка резва, беззаботна, не зная о горе,
Аинуль за стеною живет, – за спиной Садык-Бека.
Как газель, она носится между блестящих фонтанов,
Пьет цветов аромат, забывается в сладкой дремоте,
Прислоняся к фонтану – и взор устремивши на небо.
И так радостно сердце тогда замирает, трепещет,
Пораженное бездной, великой глубиной Аллаха,
И тогда вспоминает волшебные сказки прислужниц.
А Аллах, улыбаясь навстречу прекрасной, над нею
Простирает могучую руку Владыки вселенной…
Но не вечно поток, подо льдом и под снегом закован,
Спит, струей не журча; вот подымется солнце – согреет,
Цепи скинет и, вырвавшись с новою силой могучей,
Понесется бурливый по камням, с уступов спадая,
Клокоча и ворочая камни в порыве безумном.
Так и сердце, согретое солнцем любови великой,
Разорвало шелковые путы, забилось о стены,
Заметалось по тесной тюрьме, и беспомощно руки
Простирая к окну одинокому – глазу темницы.
И не знает сама, что случилося с ней, Аинули.
Ах, как сладко забьется прекрасное сердце порою;
Так и хочется пасть у фонтана на свежую травку,
Насладиться журчаньем – и слезы польются ручьями;
И чего-то так хочется страстно и жарко. Но если
Ты спросил бы, о чем она плачет, – «не знаю», сказала —
И ответила б тоже: «не знаю», когда бы спросил ты
У нее – «Аинули, что хочешь душою твоею?»