Читать книгу "Сочинения русского периода. Стихотворения и переводы. Роман в стихах. Из переписки. Том II"

16. Гора Кикинеиз

Мирза

 
Взгляни в пропасть. – Там небо простерлось под нами,
Это – море, и мнится: птицы-Рок могучей,
Среди волн поражонной молнией летучей,
Распустилися перья радуги кругами,
Рифом снега над полем голубым – водами,
И этот остров, в бездне плавающий, – туча!
Пала ноч на полмира с ее персей кручи;
На челе ее лента мерцает огнями?
Это – молнья! Ни шагу, бездн у ног запоры;
На всем скаку должны мы взять пропасть в полете;
Я скачу, ты ж с готовым и бичом и шпорой
Следи, когда исчезну: и если в пролете
Блеснет перо – то будет мой тюрбан в примете;
Если ж нет, – уже людям здесь не ехать в горы.
 

17. Руины замка в Балаклаве

 
Крым! те замки, что пали в руины без лада,
Тебя, неблагодарный, украсив, хранили —
Торчат с гор черепами гигантов из были,
В них гад живет и люди, что подлее гада.
Подымемся на башню! гербов ищу ряда.
Надпись – не имена ли героя, что были
Страхом войск и в забвенья дремоте застыли,
Точно кокон обвиты листом винограда.
Тут Грек в стенах меандры афинские резал,
Тут грозил Италиец монголам железом,
Творил намаз распевный пришелец из Мекки.
Ныне ж коршуны гробы крылом чертят чорным,
Так в городе, чумою дотла истребленном,
Веют чорные флаги, подняты навеки.
 

18. Аюдаг

 
Люблю, облокотившись на Юдага скалы,
Следить, как волны, пенясь и теснясь от бега
В чорном строю, то рвутся, то сребристей снега
Тысячи радуг в неге колышут устало.
Разбиваясь на волны вдоль отмели вала,
Точно китов армада, залегших край брега,
Сушу займут в триумфе и в спешке побега
Отходят, оставляя жемчуг и кораллы.
Так, поэт, твое сердце в молодости годы!
Часто страсть возбуждает грозы непогоды;
Но лиш тронеш ты бардон – она, точно воды,
Бежит, уже безвредна, леч в тони забвенья
И за собой обронит вечные творенья,
Их же в лавр сплетут веки – в висков украшенье.
 

Ястреб

На высоте Кикинеиз

 
Бедный ястреб! сорвала его с неба туча,
Бросив чуждой стихией, далекой страною;
Вихрями утомленный, пронизан росою
Морской, взъерошил перья на мачте шатучей.
Знай же, твоего плена нет у нас на мысли,
Будь как в ветвях беспечен средь лесного стана.
Кто лишит гостя воли – он гость наш, Джьованна!
Пусть лиш бури боится, на море он если.
Вспомни мою судьбину, свою вспомни тоже!
В море жизни встречала и ты чудищ страсти,
И меня вихрь отбросил и било ненастье.
Слова утех, надежды лживые почто же?
Другим готовиш сети, хоть сама в напасти…
 

Примечания Мицкевича

К I-му сонету:

Коралловые мысы миную бурьяна… – На Украине и Побережье называют бурьяном большие кусты зелья, которые в летнюю пору, покрытые цветами, придают приятное разнообразие равнинам.

К V-му:

Дивы ль к небу вздыбили земные просторы… – Дивы, по древней мифологии Персов, недоброжелательные гении, которые некогда господствовали на земле; изгнанные ангелами, живут теперь на краю света за горою Каф. Зарево на вершине! то пожар Царьграда? – Вершина Чатырдага, по закате солнца, благодаря отражающимся лучам, некоторое время кажется как бы объятой пламенем. Или – лиш распростерлась ноч бурным халатом… – Халат (хылат) – почотное одеяние, которым султан жалует высших чиновников государства. То Чатырдаг! – Самая высокая в линии крымских гор на южном побережьи; видна издали за 200 верст, с разных сторон в виде огромной тучи сизого цвета.

К VI-му:

Бахчисарай – В долине, окружонной со всех сторон горами, лежит город Бахчисарай, некогда столица Гиреев, ханов крымских. И пишет Вальтасара знаками: «руины» – «В тот самый час вышли персты руки человеческой, и писали против лампады на извести стены чертога царского, и царь (Вальтасар) видел кисть руки, которая писала». Пророчество Даниила V, 5.

К VII-му:

Разбрелись из джамидов верные в молчаньи – Месджид или джями это обычные мечети. Снаружи по углам святыни возвышаются тонкие, стреляющие в небо башенки, которые зовут минаретами (mēnaré). Они в половине своей высоты окружены галереей, шурфэ, с которой муэдзины, или глашатаи созывают народ на молитву. Это зазывание, распеваемое с галерей, зовется изаном. Пять раз в день, в определенные часы, слышится изан со всех минаретов, а чистый и сильный голос муэдзинов приятно звучит в круговоздушии городов мусульманских, в которых, благодаря неупотребительности повозок, особая тишина господствует. (Сенковский, Collectanea, t. II, к. 65–68.) Как воссевшие бесы в диване Эблиса – Эблис, или Иблис, или Гаразель – Люцифер у Магометан. Молния пробудится и скоком Фариса… Фарис – рыцарь у арабов-бедуинов.

К VIII-му:

Гробница Потоцкой – Вблизи дворца ханов высится гробница, во вкусе восточном построенная, с круглым куполом. Есть народное предание в Крыму, что этот памятник был поставлен Керимом Гиреем для пленницы, которую он чрезвычайно любил. Пленница эта, говорят, была полькой из рода Потоцких. Автор учено и отменно написанного Путешествия по Крыму, Муравьев-Апостол, считает, что предание это не имеет основания и гробница скрывает останки какой-то Грузинки. Нам неизвестно, на чем он основывает свое мнение, так как довод, что Татаре в половине осьмнадцатого века так легко уводить пленниц из дома Потоцких не могли, недостаточен. Известны последние возмущения казацкие на Украине, откуда немало людей уведено и продано соседним Татарам. В Польше многочисленны шляхтицкие семьи фамилии Потоцких, и упомянутая наложница необязательно могла принадлежать к могущественному роду владетелей Умани, который татарским набегам или мятежам казацким менее был доступен. Следуя народному преданию о гробнице бахчисарайской, поэт русский Александр Пушкин со свойственным ему талантом написал повесть: Бахчисарайский Фонтан.

К IX-му:

Могилы гарема – В отдохновенном саду, среди стройных тополей и тутовых деревьев стоят гробницы из белого мрамора ханов и султанов, их жон и родных; в ближайших двух склепах стоят гробы, наваленные в беспорядке: были они некогда богато украшены; ныне торчат лишь голые доски и обрывки савана. Тюрбан хладный белеет над прахом средь сада. – Мусульмане на могилах мужчин и женщин ставят каменные чалмы, иной для обоих полов формы. Имена длань гяура… – Гяур, правильно Кяфир, значит неверный. Так мусульмане называют христиан.

К X-му:

Байдары – живописная долина, через которую обычно выезжают на южный берег Крыма.

К XI-му:

Алушта днем – Одно из благодатнейших мест Крыма. Туда северные ветры никогда уже не достигают, и путешественник в ноябре ищет не раз прохлады под тенью огромных волошских орехов, ещо зеленых. Ранним шумят намазом, колосясь, откосы – Намаз – мусульманская молитва, которую творят сидя и бия поклоны. Точно с чоток калифов рубин и гранаты – Мусульмане употребляют во время молитвы чотки, которые у знатных особ из драгоценных бывают камней. Гранатовое и тутовое дерево, алеющее роскошным плодом, обычны на всем южном побережьи Крыма.

К XIII – му:

О ты, минарет мира, падишах отрогов – Падишах – титул турецкого султана. Гавриил, стерегущий эдема чертоги – Оставляю имя Гавриила, как наиболее известное, но настоящим стражем небес по восточной мифологии есть Рамек (Арктур), одна из двух больших звезд, называемых ас-семекеин.

К XIV-му:

Чем соловьи Байдара, Салгира девицы… – Салгир река в Крыму, вытекающая из пещер Чатырдага.

К XV-му:

Дорога над пропастью в Чуфут-кале – Местечко на высокой скале; домы, на краю стоящие, имеют подобие ласточкиных гнезд, тропинка, ведущая на гору, крута и висит над пропастью. В самом поселке стены домов соединяются почти со срубом скалы; выглянув в окно, взор теряется в глуби неизмеримой. Тут копытам вверяет всадник разуменье – Конь крымский в трудных и небезопасных переправах, кажется, имеет особый инстинкт осторожности и уверенности; прежде чем сделать шаг, держа в воздухе ногу, ищет камня и пробует, может ли безопасно ступить и утвердиться.

К XVI-му:

Это море, и мнится птицы-Рок[3]3
  В оригинале «птах-гора». См. примечания к переводам.


[Закрыть] могучей… Птах-гора известна из «Тысячи Ночей». Это славная персидской мифологии, по многу раз поэтами восточными описывавшаяся, птица Симург. «Велик он (говорит Фирдуси в Шах Наме), как гора, а крепок, как твердыня; слона уносит в когтях своих», и дальше: «увидев рыцарей (Симург) сорвался, как туча, со скалы, на которой живет, и несся по воздуху, как ураган, бросая тень на всю рать конную». Смотри Гаммера Geschichte der Redekünste Persiens, Wien 1818, стр. 62. И этот остров, в бездне плавающий, туча! – С вершины гор, вознесенных над страной облаков, если взглянем на тучи, плывущие над морем, кажется, что лежат они на воде в форме больших белых островов. Любопытное это явление я наблюдал с Чатырдага.

К XVII-му:

Руины замка в Балаклаве – Над заливом этого названия стоят развалины замка, построенного некогда Греками, выходцами из Милета. Позднее Генуэзцы возвели на этом месте крепость Чембало.

Примечания к переводам

Перевод сделан размером оригинала: силлабическим стихом, 13-тисложным с делением по цезуре 7 плюс 6 слогов. Каждый 6-й и 12-й слог в этой строке (предпоследние в обоих периодах) обязательно-ударные, каждый 7-й и 13-й (последние в периодах) обязательно-безударны. Остальные слоги в смысле ударения метрически (т. е. согласно схеме силлабического стиха) непредусмотрены, безразличны. От распределения в них ударений, или иначе – от распределения среди них необязательно-ударяемых и необязательно-безударных слогов зависит ритм силлабического стиха.

В переводе мною были допущены следующие сознательные изменения:

в сонете II. Морская тишь – в 10-й строке «есть одно» – в оригинале «есть полип».

в сонете XVI. Гора Кикинеиз – во 2-й строке «птица-Рок» – в оригинале «птах-гора»; как можно понять из примечания автора (см. Примечания Мицкевича), здесь идет речь о птице восточных легенд, носящей в Тысяча и одной ночи (на которые ссылается также Мицкевич) имя птицы-Рок. В строке 13-й «мой тюрбан» – в оригинале «колпак», м. б. феска; в черновых набросках в этом месте – «тюрбан».

Неточность Мицкевича в XIV сонете – «соловьи Байдара» вместо «Байдар» – сохранена в переводе.

В XVIII сонете оставлено слово Мицкевича «бардон» (значение его см. в примечании к сонету).

В экзотическом словаре сонетов транскрипцию оригинала можно было сохранить лишь в словах, не ассимилированных русским языком, как изан, намаз, джамид (мечеть), дрогман (толмач), фарис. Выражения халат (у Мицкевича хылат), балдахин (у Мицкевича бальдаким) и т. д. оставлены в их русском звучании. Транскрипция оригинала не изменена лишь в единственном подобном случае: в слове муслимин (мусульманин), употребленном Мицкевичем в его неиспорченной арабской первоначальной форме.

Архаизмы, вроде truna (trumna – гроб) или же слова szczeblować (введено Трембецким, автором Софиювки, которого как стилиста почитал Мицкевич; глагол этот произведен от szczebiel – ступень лестницы и значит всходить по ступеням) – непереводимы. Недостаток этот возмещен в переводе некоторой общей архаизацией языка в духе русской поэзии, современной Мицкевичу.

Руссицизмы (остров, бурьян, курган, сквозь или русские окончания, как в слове liściami), теряющиеся в русском переводе, несколько возмещены также архаизацией: в польском языке руссицизмы часто ассоциируются с некоторыми старопольскими выражениями, которые приближались к русской речи.

Фонетические особенности языка Мицкевича, на которых он так настаивал (см. письмо Лелевелю, где свои «грамматические грехи» Мицкевич называет умышленными и остается при том, что «должен слушаться своего уха и ему верить», от 9 авг. 1827) и которым придавал определенное значение (там же: «я отвык от звуков родной речи»), также по возможности нашли отражение в переводе. В поисках соответствующих им форм переводчик позволил себе некоторые отклонения от грамматических образований, существовавшие или существующие в русском языке. Польское узкое е, столь характерное для Мицкевича, которое он всюду графически отмечает при помощи знака сужения, в переводе передано аффектацией русского суженного е перед твердыми согласными. Польской рифме на узкое е: Krymie – imie – drzémie отчасти может соответствовать русская пролете – полете – примете.

К сонету I. аккерманские степи. – Аккерман (ак-керман – белый город) – город в Бессарабии на правом берегу Днестровского лимана; перешел к России из-под турецкого владычества в 1806, когда был занят герцогом де Ришелье. Аккерманские степи тянутся между устьем Днестра и Одессой.

Этот сонет, составляющий лирическое вступление к циклу, не имеет непосредственного отношения к Крыму. Он написан значительно ранее на хуторе у Мархоцкого, общего знакомого с Собаньскими, в Любомле, куда Мицкевич ездил гостить из Одессы (Быстржицкий).

Фолькерский в «Сонете польском» (Библ. Нар. сер. 1, 82 стр. 76–81) обращает внимание на то, что четверостишья в этом сонете посвящены зрительным впечатлениям, терцины – звуковым. Не нарушают этого порядка и «волны лугов шумящих», так как «шум здесь скорее выражает неспокойное колебание трав… (сравни шум, оптически потрактованный в сонете Алушта днем, строка II)… Тишина трехстиший усиливает появившееся уже чувство пустоты. Тишина эта, впрочем, не мертвая: обостряется также и слух поэта. В звуковых впечатлениях появляется теперь градация, куда войдет и заключительная неожиданность сонета, так как легче поэту услышать лет журавлей, качание мотылька на траве, скольжение ужа среди растений, чем голос с далекой Литвы. Ведь поэт не слышит его не потому, чтобы не мог не слышать…» Далее Фолькерский обращает внимание на то, что в первоначальной редакции сонета журавлей заменяли дикие гуси. «У сокола, – пишет он, – тут была понятная заинтересованность в преследовании оком жертвы, тогда как в окончательной редакции он высматривает журавлей вполне бескорыстно. Является желание заметить, что этот сокол охотился за гусем, а убил рифму. Кто знает, не эта ли перемена сонетной рифмы… стала исходным пунктом столь романтической карьеры журавля в польской поэзии?»

Другое расхождение первоначальных набросков с окончательной редакцией: «лампа Аккермана», толкуемая обычно как маяк в Аккермане, сначала была во множественном числе – «лампы Аккермана», м. б. огни города.

Сохранилось несколько черновых вариантов первого сонета. Вот перевод одного из них по тексту в примечаниях Быстржицкого в изд. Библ. Нар.

 
Познал и я степного езду океана
(Когда воз мой) стремниной зеленой уходит
Среди волн нив шумящих, в цветов половодьи
Видно кое-где красный островок бурьяна.
Ночь застала в пространствах бескрайного плана
Звезд ладьи путеводных ищу в неба своде:
Там вдали блестит небо, звезда там восходит,
То блестит Днестр, то всходят лампы Аккермана.
В глухом молчаньи ночи лёт неспешный слышен
Диких гусей, дрожащих стражи соколиной,
(Слышится, что кузнечик шепчет своей милой)
И что кузнечик шепчет на ухо любимой
И где уж скользкой грудью травинки колышет
(Я дремлю в)
Как любо дремать, видеть и всё вокруг слышать
(Негами сна и бденья совместно томимым)
(В полусне полуяви чувством, сном томимым)
Спящим и чутким вместе, чувством сном томимым.
(Стой! как тихо! слышно стая пролетает
Журавлей, путь их сокол взором не проникнет,
Я слышу (где) былинкой мотылек качает
(Или уж с)
И где уж скольким ликом к растению никнет.
В такой тиши вниманье так слух напрягает,
Что зов с Литвы б услышал… в путь никто не кликнет.)
 

Этот сонет, как первый в цикле или же благодаря своей цельности, пользовался наибольшим успехом у русских переводчиков. Еще при жизни Мицкевича, который умер в 1855 году, он был переведен Вяземским, Козловым, Бенедиктовым, Познанским, Семеновым, Данилевским и другими. Чтобы дать понятие о старых переводах и степени их верности, приведу параллельные их тексты рядом с дословным переводом. Переводы принадлежат Козлову (буква К), Фету (Ф) и Майкову (М).

Дословный перевод:

 
Я выплыл в сухого / простор океана,
Воз ныряет в зелень / и как лодка погружается,
Среди волн лугов шумящих, / среди цветов половодья
Миную коралловые / острова бурьяна.
 

Перевод Козлова:

 
В пространстве я плыву сухого океана,
Ныряя в зелени, тону в ее волнах;
Среди шумящих нив я зыблюся в цветах,
Минуя бережно багровый куст бурьяна.
 

Перевод Фета:

 
Всплываю на простор сухого океана
И в зелени мой воз ныряет, как ладья,
Среди зеленых трав и меж цветов скользя,
Минуя острова кораллов из бурьяна.
 

Перевод Майкова:

 
В простор зеленого вплываю океана:
Телега, как ладья, в разливе светлых вод,
В волнах шумящих трав, среди цветов плывет,
Минуя острова колючего бурьяна.
 
 
Уж мрак падает, нигде / дороги ни кургана;
Смотрю в небо, звезд ищу, / проводников лодки,
Там вдали блестит облако? / Там денница всходит?
То блестит Днестр, то взошла / лампа Аккермана.
 

(К)

 
Уж сумрак. Нет нигде тропинки ни кургана;
Ищу моей ладье вожатую в звездах;
Вот облако блестит; – заря на небесах…
О нет! – То светлый Днестр; – то лампа Аккермана.
 

(Ф)

 
Уж сумрак – ни тропы не видно, ни кургана;
Не озарит ли путь звезда, мне свет лия?
Вдали там облако, зарницу ль вижу я?
То светит Днестр: взошла лампада Аккермана.
 

(М)

 
Темнеет; впереди ни знака, ни кургана.
Вверяясь лишь звездам, я двигаюсь вперед…
Но что там? Облако ль? денницы ли восход?
Там Днестр; блеснул маяк, лампада Аккермана.
 
 
Станем! – как тихо! – Слышу / тянущихся журавлей,
Которых бы не настигли / зеницы сокола;
Слышу, где мотылек / колысается на траве,
Где уж скользкой грудью / касается злака.
В такой тиши так ухо / напрягаю внимательно,
Что услышал бы голос с Литвы. – / Едем! никто не зовет!
 

(К)

 
Как тихо! постоим; далеко слышу я,
Как вьются журавли; в них сокол не вглядится;
Мне слышно – мотылек на травке шевелится,
И грудью скользкою в цветах ползет змея.
Жду голоса с Литвы – туда мой слух проникнет.
Но едем, – тихо всё – никто меня не кликнет.
 

(Ф)

 
Как тихо! – Постоим. – Я слышу, стадо мчится:
То журавли; зрачком их сокол не найдет.
Я слышу, мотылек на травке шевелится
И грудью скользкой уж по зелени ползет.
Такая тиш, что мог бы в слухе отразиться
И зов с Литвы. Но нет, – никто не позовет!
 

(М)

 
Стой!.. Боже, журавлей на небе слышен лёт,
А их – и сокола б не уловило око!
Былинку мотылек колеблет; вот ползет
Украдкой скользкий уж, шурша в траве высокой.
Такая тишина, что зов с Литвы б далекой
Был слышен… Только нет, никто не позовет.
 

К сонету II. Морская тишь. – Тарханкут – западный мыс Крыма, который обогнула экспедиция Витта, по пути из Одессы в Евпаторию.

Фолькерский обращает внимание на «страстность» этого сонета, вопреки его тишине: влага, «играющая персями», мечтающая о счастьи молодая невеста, гидра памяти, «вонзающая в грудь когти».

У Козлова сонет переведен свободно рифмующимся (18 строк) 6-тистопным ямбом:

 
О Море! в глубине твоих спокойных вод
Меж твари дышущей страшилище живет;
Таясь на мрачном дне, оно под бурю дремлет,
Но грозно рамена из волн в тиши подъемлет…
 

Вот дословный перевод сонета:

 
Уж ленту флага / ветер едва тронет,
Тихими играет персями / проясневшая вода;
Как мечтающая о счастьи / невеста молодая,
Пробудится, чтобы вздохнуть, / и вскоре снова уснет.
Паруса, подобно знамени, / когда война окончена,
Дремлют на мачтах нагих; / корабль легким движеньем
Колышется, как бы / прикован цепью;
Матрос отдохнул, дорожный / развеселился кружок.
О море! среди твоих / веселых созданий
Есть полип, что спит на дне, / когда небо хмурится,
А в тишине длинными / развевает руками.
О мысль! в твоей глуби / есть гидра воспоминаний,
Что спит средь злых судеб / и страстной бури,
А когда сердце спокойно, / вонзает в него когти.
 

К сонету III. на парусах. – В старых переводах название переведено «Плавание». Образ парусного судна, поднятого на гребни бурей, здесь двоится, напоминая Пегаса: это и конь (удила), и птица (крылья). Любопытно сравнение духа, витающего среди пучин, с размахами мачты и воображения, вьющегося «как пряди зыбких парусов» (Козлов). Фолькерский замечает, что в общей трагичности сонетов На парусах выделяется неожиданным последним возгласом ликования. В дословном переводе сонет выглядит так:

 
Шум сильнее, гуще морские / снуют страшилища,
Матрос взбежал на лестницу: / готовьтесь, дети!
Взбежал, растянулся, повис / в невидимой сети,
Как паук, сторожащий / трепет силка.
Ветер! – ветер! – Ярится корабль, / срывается с удил,
Переваливается, ныряет / в пенистой вьюге,
Подносит выю, растоптал волны / и сквозь небеса летит,
Облако лбом сечот, / ветер ловит под крылья.
И мой дух мачты размахом / качается средь пучины,
Вздымается воображенье, / как коса этих парусов,
Невольный крик соединяю / с веселой свитой,
Вытягиваю руки, падаю / на грудь корабля,
Кажется, что грудь моя / к бегу его понуждает:
Легко мне! бодро! любо! / знаю, что это быть птицей.
 

К сонету IV. буря. – Четвертым сонетом заканчивается первый «морской» цикл Крымских. Это «чайльд-гарольдовское» вступление к экзотическим картинам Крыма. Буря – самый романтический, с оттенком сантиментальности в конце, сонет Мицкевича. Козлов перевел его 4-хстопным амфибрахием:

 
И Ангел губитель по ярусам пены
В корабль уже входит, как ратник на стены.
 

В этом сонете несколько случаев узкого е, отмеченного графически Мицкевичем знаком сужения. Польское узкое е, выговаривающееся как и (вместо мягкого е – ie) и как ы (вместо твердого), не является ни провинциализмом, ни жаргоном. Это манера говорить, «акцент», присущий части польской интеллигенции. На письме оно в настоящее время не обозначается и не считается литературным. Мицкевич придерживался этого акцента, настаивал на нем и несколько афектировал. В Крымских есть несколько случаев сужения е в корнях слов, в одном из них такое е рифмуется: drzémie с Krymie и imie; остальные случаи: stér, żołniérz, paciérz, szérszym, stércza, bohatéra, srébrne.

Суженное е в окончаниях встречается у Мицкевича в формах род. пад. ед. ч., предл. пад. ед. ч. прилагательных и местоимений, в сравнительной степени прил. и в глаголах наст. вр. ед. ч. первого и третьего лица. Всего в сонетах ок. пятидесяти случаев сужения е.

В дословном переводе IV-й сонет выглядит так:

 
Сорваны паруса, руль разбит, / рык вод, шум вьюги,
Голоса тревожной толпы, / помп зловещие стоны.
Последние канаты матросам / вырвались из рук,
Солнце кроваво заходит, / с ним остаток надежды.
Вихрь с торжеством завыл; / а на мокрые горы,
Взносящиеся этажами / из морской пучины,
Ступил гений смерти / и шол к кораблю,
Как солдат, атакующий / пробитые стены.
Те лежат наполовину мертвы, / тот заломил руки,
Этот в объятия друзей, / прощаясь, падает,
Те молятся перед смертью, / чтобы смерть отогнать,
Один путник сидел / в молчаньи в стороне
И подумал: счастлив, / кто силы потеряет,
Или молиться умеет, / либо имеет с кем прощаться.
 

К сонету V. вид гор из степей козлова. – Степи Козлова занимают пространство между Козловым (Евпаторией) и Тарханкутом. Отсюда Мицкевичу представился впервые вид на отдаленную вершину Чатырдага, имеющую форму шатра (отсюда название: чатыр – шатер). Чатырдаг высится между Симферополем и Алуштой в горном хребте, тянущемся от Балаклавы к Феодосии. Пятый сонет романтически свободно заканчивается обрывком 15-й лишней строки, разрывающей форму сонета. «Величие Чатырдага, – пишет Фолькерский, – разбило этот сонет и проникло за его границы в 15-тую строчку, которая должна бы принадлежать лишь воображению читателя и быть исключительно его делом». «Восклицание “Аа!”, – разъясняет Мицкевич, – выражает лиш удивление пилигрима перед отвагой Мирзы и чудесами, которые тот видел на вершине. По-восточному следовало бы выразиться, что пилигрим на слова эти вложил в уста палец удивления» (Быстржицкий). Полемизируя с Клячкой, Фолькерский указывает на восточный характер метафор в реплике европейца-Пилигрима и на большую умеренность в стиле азиата-Мирзы. Первые восточные образы, появляющиеся здесь, заимствованы, как и большинство в Крымских, у Гаммера. Восточный колорит придан выражениями: Дивы, Аллах, Мирза, караваны, хылат (халат), турбан (тюрбан). Сонет переведен Лермонтовым 4-хстопным ямбом и не в форме сонета. Козлов перевел его также свободно, причем партия Пилигрима переведена у него 4-хстопным ямбом (14 строк), партия же Мирзы 6-тистопным ямбом (8 строк). Дословный перевод:

Пилигрим:

 
Там!.. Аллах ли поставил / стеной море льда?
Ангелам ли трон отлил / из замороженной тучи?
Дивы ли из четверти суши / воздвигли те стены,
Чтобы звезд караваны / не пускать с востока?
На вершине какое зарево! / пожар Цареграда!
Аллах ли, когда ноч халат / растянула бурый,
Для миров, плывущих / по морю природы,
Этот фонарь повесил / среди небес кругозора?
 

Мирза:

 
Там? – Я был: зима обитает; / там клювы потоков
И горла рек я видел, / пьющие из ее гнезда;
Дохнул, из уст моих снег летел; / побуждал шаги,
Где орлы дорог не знают, / кончается туч бег,
Я оминул гром, дремлющий / в колыбели из облаков,
(Аж) там, где над моим тюрбаном / была только звезда.
То Чатырдаг!
Пилигрим:
Аа!
 

К сонету VI. бахчисарай. – У Козлова названо «Бахчисарайский дворец». Бахчисарай (дворец садов) – древняя столица крымских ханов. Тут сохранился разрушенный, некогда великолепный Хан Сарай – ханский дворец, полный преданий. Одно из них о наложнице хана Керима Гирея, пленной польке Потоцкой, разработано Пушкиным в Бахчисарайском фонтане. Мицкевич посвятил этому фонтану шестой сонет. История Потоцкой отмечена им в восьмом сонете. Имя ханской династии, фигурирующее также у Пушкина, упоминается в этом, VI-м сонете в иной транскрипции: Гираи. Из восточных выражений тут употреблены: баши (бакши, паши) и гарем. Дословный перевод:

 
Ещо величаво, уж пусто / Гираев наследье!
Заметены лбом бакшей / крыльца и сени,
Софы, троны могущества, / любви убежища,
Перепрыгивает саранча, / обвивает гад.
Сквозь окна разноцветные / вьюн растенье,
Взбираясь на глухие / стены и своды,
Овладевает делом людей / во имя природы
И пишет Вальтасара / слогами: руина.
Посреди зала высечен / из мрамора сосуд:
Это фонтан гарема; / поныне стоит невредимый
И, жемчужные слезы точа, / взывает в пустыне:
Где ты, о любовь, / могущество и слава!
Вы должны длиться вечно, / источник быстро течот…
О позор! вы исчезли, а источник остался!
 

К сонету VII. Бахчисарай ночью. – Один из немногочисленных чисто описательных сонетов (Клячко). Вопреки названию, здесь изображена не ночь, а скорее сумерки (заря, облако с золотой каймой, звезды уже появились) (Фолькерский). Замечательно скопление ярких зрительных впечатлений: заря, месяц, первые звезды в сапфирных пространствах, белое облако в золотом сиянии, резкие тени от деревьев и минарета, контраст чорных силуэтов гор и, наконец, вспышки молнии. Тут наиболее сгущен экзотический словарь: джамид, изан, гарем, минарет (в французской транскрипции, но с любопытным сужением е: ménar), диван (персидское – государственный совет), Эблис, фарис. Дословный перевод:

 
Расходятся из джамидов / набожные жители,
Отголосок изана в тихом / теряется вечере,
Застыдилась лицом / рубиновым заря,
Серебряный царь ночи стремится / лечь близь возлюбленной.
Блестят в гареме небес / вечные звезд плошки,
Среди них по сапфирному / плывет пространству
Одно облако, как сонный / лебедь на озере,
Грудь у него бела, и золотом / расписаны края.
Тут тень падает с минарета / и верха кипариса,
Дальше чернеют кругом / гиганты гранита,
Как бесы, сидящие / в диване Эблиса
Под наметом темноты; / изредка с их вершины
Пробуждается молния / и скоком Фариса
Пролетает молчащие / пустыни лазури.
 

К сонету VIII. Гробница Потоцкой. – Польское слово в 13-й строчке сонета «wieszcz» – вещий, соответствующее латинскому doctus, употребляется в значении поэт, певец. В этом сонете Мицкевич перекликается с Пушкиным, – Бахчисарайский фонтан был ему знаком; он упоминает о нем в своих примечаниях. Там же он полемизирует с Муравьевым-Апостолом, автором Путешествия по Крыму. Козлов перевел Гробницу Потоцкой не сонетом, тем не менее это один из лучших его переводов. Вот он:

 
В стране прекрасных дней, меж пышными садами,
О роза нежная! тебя давно уж нет!
Минуты прежние златыми мотыльками
Умчались – память их точила юный цвет.
Что ж Север так горит над Польшею любимой?
Зачем небесный свод так блещет там в звездах?
Иль взор твой пламенный, стремясь к стране родимой,
Огнистую стезю прожег на небесах?
О Полька! я умру, как ты – один, унылый,
Да бросит горсть земли мне милая рука!
В беседах над твоей приманчивой могилой
Меня пробудит звук родного языка.
И вещий будет петь красу твою младую
И как ты отцвела в далекой стороне;
Увидит близ твоей могилу здесь чужую
И в песне, может быть, помянет обо мне!
 

В дословном переводе сонет выглядит так:

 
В крае весны, среди / роскошных садов,
Увяла, молодая роза! / ибо прошлого миги,
Улетая от тебя, / как золотые бабочки,
Бросили в глуби сердца / воспоминаний червей.
Там на север, к Польше / светят звезд толпы,
Почему же на этом пути / блестит их столько?
Взор ли твой, огня полон, / пока погас в могиле,
Туда вечно летя, ясные / выжег следы?
Полька! – и я дни окончу / в одиноком горе;
Тут пусть мне горсточку земли / длань дружественная бросит.
Путники часто у твоей / разговаривают могилы,
И меня тогда звук речи / родимой пробудит;
И вещий, одинокую песенку / слагая о тебе,
Увидит близкую могилу / и для меня пропоет.
 

К сонету IX. Могилы гарема. – В этом сонете в 4-й строке архаизм truna (trumna – гроб); в 10-й руссицизм в окончании род. падежа мн. ч. liściami. Из экзотического словаря впервые употреблено гяур. Козлов перевел этот сонет 4-хстопным ямбом с мужскими и дактилическими рифмами:

 
И начертал рукой искусною
На нем гяур их имена,
Но уж и надпись чуть видна.
 

Дословный перевод:

 
Тут из виноградника любви / недозревшие грозди
Взяты на стол Аллаха; / тут жемчужинки Востока
Из моря нег и счастья / похитил в юности
Гроб, раковина вечности, / в мрачное лоно.
Скрыла их забвенья / и времени завеса;
Над ними тюрбан хладный / блестит среди сада,
Как бунчук полчищ теней, / и слегка
Дланью гяура / нацарапаны внизу имена.
О вы, розы эдемские! / у чистоты истока
Отцвели дни ваши / под стыда листами,
Навеки укрыты / от неверного ока.
Теперь могилу вашу взор / чужеземца сквернит, —
Разрешаю ему – прости, / о великий Пророк!
Он один из чужеземцев / взирал со слезами.
 

К сонету X. байдары. – Байдарская долина расположена на склоне гор между Севастополем и Ялтой. Это продолговатая неправильной формы котловина, окруженная покрытыми дубами и буками горами. На юге возвышается отвесный к морю кряж, по гребню которого идет шоссе через Байдарские ворота (на высоте 610 м.). Шоссе это было проложено лишь Воронцовым.

Как в сонете «На парусах», тут выражено опьянение движением. Мицкевич жаждет «погрузить в беспамятство» мысль, в глубине которой, как мы знаем, гнездится «гидра воспоминаний». Ища бури, поэт сам выпускает «по ветру коня» (Фолькерский). Дословный перевод:

 
Выпускаю по ветру коня / и не щажу ударов;
Леса, долины, камни, / по очереди, в стесненьи
У ног моих плывут, исчезают, / как волны потока;
Хочу одурманиться, упиться / тем круговоротом картин.
А когда вспененный скакун / не слушает приказаний,
Когда мир теряет краски / под саваном мрака,
Как в разбитом зеркале, / так в моем запекшемся оке
Снуют призраки лесов, / и долин, и камней.
Земля спит, мне сна нету. Скачу в морское лоно;
Черный, вздутый вал / с гулом на берег стремится.
Клоню к нему чело, / вытягиваю руки.
Взрывается над головой волна, / хаос окружит;
Жду, пока мысль, как лодка, / воронками закрученная,
Заблудится и на мгновенье / в бессознанье погрузит.
 

К сонету XI. Алушта днем. – Алушта расположена на южной оконечности Крыма в 30 верстах к северо-востоку от Ялты. Она стоит на развалинах крепости Алустон, построенной Юстинианом I в VI в. В средние века крепостью владели генуэзцы, называвшие ее Люста или Алюста. До 1902 г. Алушта была промышленным поселком. Восточные выражения в сонете: намаз, халиф и балдахин (в оригинале бальдаким от Бальдек, старого названия Багдада, где выделывались ткани для балдахинов).