Читать книгу "Сочинения русского периода. Стихотворения и переводы. Роман в стихах. Из переписки. Том II"

Дословный перевод:

 
Уже гора с персей мглистые / отрясает халаты,
Ранним шумит намазом / нива златоколосая,
Кланяется лес и сыплет / с майского волоса,
Как с четок калифов, / рубин и гранаты.
Луг в цветах, над лугом / летающие цветы,
Мотыльки разноцветные, / точно радуги коса,
Балдахином из бриллиантов / покрыли небо;
Дальше саранча тянет / свой саван крылатый.
А когда в воды скала / глядится лысая,
Кипит море и, отброшено, / с новым штурмом стремится;
В его шумах играет свет, / как в глазах тигра,
Жесточайшую предвещая бурю / для земного края;
А на глубине волна / легко колышется
И купаются в ней флоты / и стада лебедей.
 

К сонету XII. Алушта ночью. – Алушта расположена в долине, окруженной четырьмя горами: Чатырдаг, Бабугон, Демерджи, Каробах. Со стороны Алушты солнце заходит за Чатырдагом, что объясняет образ сонета «на плечи Чатырдага падает лампа миров». Это образное описание заката Фолькерский считает прообразом захода солнца в первой части Пана Тадеуша: «Уж круг лучистый опускается на вершины бора… И бор чернел, подобный огромному зданию, солнце над ним багровое, как пожар на кровле» и т. д. Сонет заканчивается лирическим, стилизованным в духе восточной поэзии, отступлением:

 
Ты с одалискою Востока,
О ночь восточная! сходна:
Лаская нежно, и она
Лишь усыпит, но искрой ока
Огонь любви опять зажжен,
Опять бежит спокойный сон.
 

(Козлов)

Дословный перевод:

 
Резвятся ветры, дневная / спадает засуха;
На плечи Чатырдага / падает лампа миров,
Разбивается, разливает / потоки багрянцев
И тухнет. Заблудший пилигрим / озирается, слушает:
Уж горы почернели, / в долинах ночь глухая,
Источники ропщут, как сквозь сон / на ложе из васильков;
Воздух, дышащий ароматом, / этой музыкой цветов,
Говорит сердцу голосом, / тайным для уха.
Засыпаю под крыльями тишины и темноты:
Внезапно будят меня разящие метеора блески,
Небо, землю и горы / залил потоп золотой!
Ночь восточная! ты, подобно / восточной одалиске,
Масками усыпляеш, / а когда ко сну близок,
Ты искрой ока снова / будиш для ласки.
 

К сонету XII. Чатырдаг. – Последняя вспышка экзотических выражений: муслимин (точная арабская транскрипция слова мусульманин, в первоначальном значении – повинующийся воле Всевышнего, переводилось обычно как правоверный), минарет, падишах, яньчары (янычары), турбан (тюрбан), гяур, дрогман (арабск. тарджаман – толмач). Сонет этот был переведен в 1826 г. на персидский Гафизом Топчи-Пашой (Быстржицкий). У Козлова:

 
От дальних скал за облаками
Ты под небесными вратами,
Как страж эдема Гавриил,
Сидишь себе между светил,
Ногами попираешь тучи…
…Стоишь, как драгоман созданья,
И лишь тому даешь вниманье,
Что говорит творенью Бог.
 

Дословный перевод:

Мирза

 
Дрожа, муслимин целует / стопы твоей скалы,
Мачта крымского судна, / великий Чатырдаг!
О минарет мира! / о гор падишах!
Ты, выше скал уровня / бежав в облака,
Сидишь себе под воротами / небес, как высокий
Гавриил, стерегущий / эдемское зданье;
Темный лес твоим плащом, / а янычары страха
Твой тюрбан из туч вышивают / молний потоками.
Нас солнце ли томит, / или мгла окрывает,
Саранча ли посевы пожрет, / гяур ли жжет домы, —
Чатырдаг, ты всегда / глухой, неподвижный,
Между миром и небом, / как дрогман творенья,
Подослав под ноги / земли, людей, громы,
Слушаеш только, что говорит / Бог сущему.
 

К сонету XIV. Пилигрим. – Тут в переводе сохранена ошибка Мицкевича: соловьи Байдара, вместо Байдар. Это один из трех сонетов, переведенных Козловым сонетною формой:

 
Роскошные поля кругом меня лежат;
Играет надо мной луч радостной денницы;
Любовью душат здесь пленительные лицы;
Но думы далеко к минувшему летят и т. д.
 

В дословном переводе:

 
У стоп моих край / обилья и красы,
Над головой небо ясное, / возле прекрасные лица;
Что же отсюда стремится / сердце в места
Далекие – увы! / еще отдаленнейшее время?
Литва! Пели мне приятней / твои шумящие леса,
Чем соловьи Байдара, / Салгира девицы,
И веселее я топтал / твои трясины,
Чем рубиновые туты, / золотые ананасы.
Столь далекий! столь иное / привлекает меня очарование;
Что ж, рассеян, / вздыхаю без устали
По той, которую я любил / в дни моего утра?
Она в милой отчизне, / которая у меня отнята,
Где ей всё о верном / говорит возлюбленном,
Топча свежие мои следы, / о мне помнит ли?
 

К сонету XV. Дорога над пропастью в Чуфут-кале. – Чуфут-кале древняя крепость, обратившаяся в руины. Тут был поселок караимов, о котором и пишет Мицкевич в своих примечаниях. Этому же поселку посвящено XIV-е стихотворение в цикле А. К. Толстого «Крымские очерки». Влияние этого сонета Мицкевича также явно в стихотворении Бенедиктова «Между скал», IV-м в цикле «Путевые заметки и впечатления (по Крыму)». Единственный здесь восточный образ: колодез Аль-Кагира (т. е. Каира, колодез Иосифа, глубиною в 88 м., высеченный в горе Джебель Мокоттам по приказанию султана Саладина (Быстржицкий)). Дословный перевод:

Мирза и Пилигрим.

Мирза:

 
Сотвори молитву, брось поводья, / отверни в сторону лицо:
Тут ездок конским ногам / разум свой вверяет.
Дельный конь! смотри, как остановился, / глубь оком размеряет,
Преклонился, край зарослей / копытом хватает,
И повис! – Туда не смотри! / туда павший зрак,
Как в колодце Аль-Кагира, / о дно не ударит;
И рукой туда не указуй – / нет у рук оперенья;
И мысли туда не спускай, / ибо мысль, как якорь,
С лодки малой брошен, / в безмерность глуби
Перуном падет, моря / дна не пронзит
И лодку с собой увлечет / в бездну хаоса.
 

Пилигрим:

 
Мирза, а я взглянул! / Сквозь мира ущелья
Там я видел… что видел, / скажу – после смерти,
Ибо на живущих языке / нет на то звука.
 

К сонету XVI. Гора Кикинеиз. – Поселок Кикинеиз расположен в 3 км. на восток от Байдар (Быстржицкий). Прф. Ст. Виндакевич обращает внимание на приподнятый патетический стиль Крымских: «Мицкевича занимают во время этого путешествия лишь величественные явления, грандиозные развалины; он ищет исключительно возвышенных мыслей; все слишком личные и менее общие воспоминания он исключает из Сонетов» (Пшегл. Польск. 1896).

В конце сонета трагическое предчувствие: «едем и первый с конем – я кинусь»…

 
Челма ли заблещет на той стороне,
Но если не узришь ее пред собой,
Знай: людям не ехать дорогою той.
 

(Козлов)

Дословный перевод:

 
Посмотри в пропасть. – Небеса, / лежащие внизу,
Это море; – средь волн / кажется, что птах-гора,
Перуном поражена, / свои гигантские перья
Распустила кру́гом, широчайшим / чем радуги полукруг,
И островом снега накрыла / голубое вод поле.
Этот остров, плавающий / в бездне, – это туча!
С ее груди на полмира / падает ночь мрачная;
Видишь ли пламенистую / ленту на ее челе?
Это молния! – Но стой! / пропасть под ногою;
Мы должны ущелье перескочить / на всем коня лёте;
Я скачу, ты с готовым / бичом и шпорой,
Когда исчезну из глаз, смотри / в те скал края:
Если там перо блеснет, / это мой колпак будет;
Если нет, уже людям / не ехать той дорогой.
 

В альбоме П. Мошинского сохранился черновой вариант этого сонета. Вот перевод его второй редакции:

КИКИНЕИЗ, ДОРОГА НАД ПРОПАСТЬЮ

Пилигрим и Мирза

 
П: Меж расщелин сверкает синевы виденье?
М: Это море. – П: А в волнах пятна снега эти?
М: То облака, мы сверху видим их в полете.
П: А мхи вон там вдоль брега? – М: Мхи? – чинар скопленье.
П: Камни путь завалили. – М: Тут были селенья,
Буря их сокрушила; обломки мечетей,
Насыпаны деревья – торчат сучьев плети;
А над ними, ты мыслишь, мошкары движенье?
То орлы!.. Но стой – пропасть: под ногой опоры
Нет; отъедем: скачу я лётом горной лани;
Ты ж с уздою короткой, с готовою шпорой
Следи, когда исчезну: меж утесов граней
Перо не промелькнет ли на моем тюрбане;
Если нет – уже людям здесь не ехать в горы.
 

К сонету XVII. Руины замка в Балаклаве. – Балаклава город на южном берегу Крыма в 14 верстах от Севастополя. Был основан скифами. Затем принадлежал грекам под названием Символон. В XIV им завладели генуэзцы, переименовав в Чембало. Настоящее название дано турками и значит «гнездо рыб». Тут еще сохранились развалины башен и стен со времен греческих и генуэзских. Это единственный сонет, в котором Мицкевич обращает внимание на античные развалины. Пятая строка начинается глаголом Трембецкого szczeblować – подыматься по ступеням. В восьмой неточность (провинциализм?) obwiniony в смысле обвитый. В последней строке архаизм baszta.

Дословный перевод:

 
Эти замки, рухнувшие / в развалины без лада,
Украшали тебя и хранили, / о неблагодарный Крым!
Ныне торчат на горах, / как черепа гигантские;
В них гад живет или человек / подлейший гада.
Взберемся на башню, / я ищу гербов следа;
Есть и надпись, это, может, / героя имя,
Что было войск страхом, / в забвении дремлет,
Обвито, как чернь, листом винограда.
Тут Грек высекал в стенах / афинские украшения,
Отсель Италиец Монголам / грозил железом
И из Мекки пришелец / напевал песнь намаза;
Ныне коршуны черным крылом / облетают могилы,
Как в городе, который дотла / истребит зараза,
Вечно с башен развеваются / флаги траура.
 

Примечание составителей: В машинописи Гомолицкого последняя строка первоначально выглядела так:

 
Со стен чорные флаги спущены навеки.
 

«Спущены» были выправлены на «воздеты» перед тем, как найден был конечный вариант.

К сонету XVIII. Аюдаг. – Аюдаг (медведь-гора) гора на южном берегу Крыма в 16 верстах от Ялты в сторону Алушты. «Бардон» (11-я строка) – судя по примечанию Мицкевича к последнему «любовному» сонету Exkuza, где употреблено то же слово, это древнегреческий барбитон, «алкеева лютня». Создавая неизвестное слово «бардон», Мицкевич, м. б., связывал его также с любезным романтикам «бардом». Козлов перевел Аюдаг, как I и XIV сонеты, сонетною формой.

Дословный перевод:

 
Люблю взирать, опершись / о Юдага скалы,
Как вспененные валы, / то в черные ряды
Стеснившись, ударяют, / то, как серебряные снега,
В тысячных радугах / кружатся великолепно.
Трутся о мель, / разбиваются на волны,
Как армия китов / облегая берега,
Захватят сушу в триумфе / и обратно, беглецы,
Влекут за собой раковины, / перлы и кораллы.
Похоже на твое сердце, / о поэт молодой!
Страсть часто грозные / возбуждает непогоды;
Но когда подымеш бардон, / она без вреда тебе
Бежит в забвения / погрузиться тони
И бессмертные песни / за собой обронит,
Из которых века сплетут / украшение твоих висков.
 

Сонетом XVIII-м «Аюдаг» завершается цикл Крымских сонетов. Фолькерский делит их на следующие композиционные группы. Четыре первые – «морские» (если присоединить к собственно морским Аккерманские степи с их степным «сухим океаном»). Пятый сонет на границе между водным путем в Крым и его сушей; отсюда показан общий вид на горы. Четыре следующие сонета изображают развалины Бахчисарая; четыре дальнейшие происходят в долинах, даже Чатырдаг виден снизу (у стоп его твердыни). Тут вторая граница – у подножия гор. «Поэт возьмет теперь себе в помощь Мирзу: сонет XIII вложен в уста Мирзы, сонет XIV в уста Пилигрима, сонет XV их диалог». Четыре последние сонета полны снова дикой природой – пропастями, расстилающимися далеко внизу видами на море и долины, развалинами на скалах и изменчивостью водной стихии (Фолькерский). Всё это завершается темой возрождающейся силы творчества. Внутренние страсти и невзгоды, заслоняющие внешний мир от поэта, приравнены к «бунтующей влаге», то атакующей берег, то обращающейся в бегство, оставляя на отмели дань из раковин, жемчужин и кораллов.

 
Так страсти пылкие подъемлются грозою,
На сердце у тебя кипят, младой певец;
Но лютню ты берешь, – и вдруг всему конец.
Мятежные бегут, сменяясь тишиною,
И песни дивные роняют за собою:
Из них века плетут бессмертный твой венец.
 

(Козлов)

К сонету Ястреб. – Этот сонет, неоконченный (отсутствует последняя строка) и не вошедший в «Сонеты», был напечатан в посмертных изданиях Мицкевича по автографу из альбома П. Мошинского. Его можно рассматривать как переходной от цикла ранних «любовных» сонетов к Крымским, где он мог бы занять место среди первых «морских» сонетов. Тут Мицкевич обращается непосредственно к участнице Крымского путешествия – Собаньской. По-видимому, благодаря этому личному моменту сонет и был отброшен Мицкевичем. Джьованна – так поэт называет Собаньскую, реминисцируя Данте (Брухнальский). Джьованна была возлюбленной друга Данте поэта Гвидо Кавальканти. Данте упоминает о монне Ванне в одном из своих сонетов.

Дословный перевод сонета:

 
Бедный ястреб! среди неба / похитила его туча,
В чуждую занесла стихию / и дальние страны;
Морской пронизанный росою, / вихрями утомленный,
Среди людей на этой мачте / растопырил свои перья.
Не бойся! никакая на тебя / не охотится рука,
Беспечен, как бы сидел / на лесной ветви.
Он гость, Джьованна! / кто гостя схватит,
Если он на море, / пусть бури боится.
Оглянись на мою, оглянись / на твою жизнь!
И ты на жизни море – / видела чудовищ,
И меня вихрь отбросил, / ненастье смочило крылья.
На что же эти слова утехи, / эти обманчивые надежды?
Сама в опасности – / другим ставишь сети…
 

Примечания составителей

Печатается по машинописи – ГАРФ, ф. 6784, оп. 1, ед. хр. 49. Сопроводительная запись рукой В. Ф. Булгакова:

Адам Мицкевич

Крымские сонеты.

Перевод

Л. Н. Гомолицкого

Варшава

1942

Прислано автором для помещения в Русском Культурно-Историческом Музее.

Необходимо присоединить к рукописям других сборников его стихов, хранящимся в архиве Музея.

В.Б.

Прага, 23.II.1943

В тексте переводов сохраняются индивидуальные орфографические особенности, свойственные Гомолицкому в этот период (лиш, ноч и т. п.). Составленный им список использованной литературы приближен к современным нормам библиографического описания. Таблицы с расчетами, упоминаемые Гомолицким в предисловии к переводу, в настоящем издании опущены.

1. Д. В. Философов указывал, что предок Витта, был крещеным евреем в Голландии и лишь усыновлен подлинным Виттом. См.: Д. В. Философов, «Профессор Юлий Клейнер и “Дорога в Россию”» (Juliusz Kleiner. «Mickiewicz». T 1. Lwów, 1934)», Молва, 1934, № 19, 24 января, стр. 2–3.

2. «Prof. Askenazy o kompanii krymskiej Mickiewicza», Wiadomości Literackie, 1934, nr 6, str. 5.

3. Szymon Askenazy. Łukasiński (Warszawa: Nakładem Drukarni Wł. Łazarskiego, 1929), t. I, II.

4. Adam Mickiewicz. Poezje. Т. 2. Układ i wstęp J. Kallenbacha, objaśnienia J. Bystrzyckiego. Wydanie III (Kraków, 1928) (Biblioteka Narodowa. I. 66).

5. За отсутствием оригинала Гомолицкий цитировал Вяземского в своем переводе с польского по статье: Wacław Lednicki, «Puszkin – Mickiewicz. (Mickiewiczowski nekrolog Puszkina)», в кн.: Wacław Lednicki. Przyjaciele – Moskale (Kraków: Gebethner i Wolff, 1935) (Prace Polskiego Towarzystwa dla Badań Europy Wschodniej i Bliskiego Wschodu). Мы восстанавливаем оригинальный текст.

6. Nikolaj Trubeckoj, “We sprawie wiersza byliny rosyjskiej”, Z zagadniec poetyki. 6. Prace ofarowane Kazimierzowi Wóycickiemu (Wilno, 1937), str. 100–110.

7. Роман Якобсон. О чешском стихе, преимущественно в сопоставлении с русским. (<Берлин:> Опояз – МЛК, 1923), стр. 15.

8. «Noten und Abhandlungen zu besserem Verständnis des Westöstlichen Divans».

Из переписки

1. Гомолицкий – А. Л. Бему

Многоуважаемый

господин профессор!

Недавно я прочел в газете Слово (№ 78 с.г.) о существовании в Праге под Вашим руководством «Скита поэтов»{83}83
  Владимир Кадашев, «Русские писатели в Праге. От пражского корреспондента “Слово”», Слово (Рига), 1926, № 78, 16 февраля, стр. 2. В статье этой, дав сведения о писателях старшего поколения и рассказав об основанной П. А. Кожевниковым группе «Далиборка», автор писал: «Что касается молодежи – то она разделяется на “одиночек”, писателей, не объединенных в группировки, на группу “Скит поэтов” и на группу вышеупомянутой “Далиборки”. <…>
  “Скит поэтов”, по составу, вполне оправдывает свое название: большинство его участников – стихотворцы. Прозаик там только один – И.И. Фриш фон Тидеман.
  “Скит” является своего рода “поэтическим семинарием”, лабораторией творчества, где молодые поэты трудятся, гл. обр., над выработкою форм, нечто близкое к “студии” Гумилева в Петербурге. Кроме Рафальского среди “скитников” выделяется утонченный лирик А. А. Туринцев.
  Во главе “Скита” стоит проф. А. Л. Бем, имя которого является гарантией строгости и правильности работы молодого содружества».
  Заканчивалась статья замечанием: «Главное несчастье русских писателей, проживающих в Праге, – отсутствие органов, где можно печататься».


[Закрыть]. Это было моей давнишней мечтой – именно скит, а не цех. Цех звучит как-то грубо, точно поэты делают стихи как профессиональные рабочие. Скит же предполагает некое братское объединение и поддержку. О ските поэтов мне пришло в голову, когда я думал о бесплодности гения и о том, что творчество в области искусства есть, м<ожет> б<ыть>, не что иное, как видоизменение творчества пола.

В газете сказано досадно мало. Ни задач, ни средств скита, конечно творческих. Я сейчас даже позавидовал тем, которые пробрались в Прагу. Но я надеюсь, что ведь можно связаться издалека и Вы не откажете мне в этом. Мне хотелось, если это возможно, быть принятым в число скитников. Я, может быть, буду чем-нибудь полезен в свою очередь.

С 1921 года моего творчества, о котором Вы, м<ожет> б<ыть>, и помните, утекло много воды и случился со мною глубокий перелом. Я впал в мистику, потому что нельзя было не впасть, если вам показывают извне оккультные вещи. Если неожиданно в глаза сверкает внешнее солнце и взрывы сопровождаются перестройкой миросозерцания. Я был там, где для того, чтобы понять, надо «дотронуться», а после того вдруг узнал, что такое вера. Но узнал несовершенно. Сразу с уклоном в церковность. И целый год я жил в самой узкой церковности, соприкасающейся с неумолимым аскетизмом. Тогда моим руководством были: «О подражании Христу»{84}84
  Книга Фомы Кемпийского.


[Закрыть] и монах Евагрий (Добротолюбие т. I). Но я истощил себя, ибо было и рано, во-первых, и в «миру» производить над собою такие опыты было опасно. Тогда я перешел к отчаянью – «унынию». А после, осенью, со мною случилось удивительное явление, о котором я после читал и которое случалось с другими, но в более сильной степени, чем у меня. Выражается оно внезапностью прихода, светом (не дневным), озаряющим всё окружающее для субъекта (даже ночью), и особым миросозерцанием, справедливо называемым некоторыми «космическим сознанием»{85}85
  Р. М. Бекк. Космическое сознание (Петроград: Новый человек, 1915).


[Закрыть]. Я переживал это несовершенно, в форме некоего экстаза, и длилось это состояние, иногда доходя до мучительного, месяца три. С тех пор я успокоился. Правда, изучал таро и Бhагават Гиту, но уже не беспокоен, как раньше, не ищу «истины» или «мудрости», и, когда стали получаться малые медиумические явления (поблескивания и пр.), я бросил практику Раджа Иоги. Все эти переживания шли параллельно творчеству. Я вел как бы дневник стихами. Этот дневник (1921–1925) я назвал «Книга Книг». Отрывки из него как образцы моего письма я привожу ниже. Здесь я разрабатывал почти исключительно ямб. Занимался я довольно много теорией стихотворчества, хотя и не могу последовательно работать над собой в этой области. Мне кажется, что русское стихотворчество находится в своем детском периоде. Содержания много, много пережито во всех областях, а средств выражения почти нет. Взять хотя бы музыкальное ударение (о нем забыли, а Крылов им пользовался, и у Лермонтова: скажи-ка, дядя, ведь недаром и т. д.) или ударяемые гласные, как у Блока: идут, идут испуганные тучи. Или разве исчерпаны все тонические размеры ямбическою и дактилическою строкою, да и многое, очень многое, включая силлабическую систему, почему-то считающуюся недостойной русского языка.

Теперь я перестал писать лирику. Я случайно напал в прошлом году на особую форму стихосложения (очень подвижная, пластичная) и разрабатываю ее.

Меня удручает оторванность от остальной жизни. Кроме маленького лит<ературного> кружка «Четки», существующего у нас, я ничего не вижу. Есть у нас, правда, своя поэтическая студия, издаются рукописные журналы. Я смотрю на это серьезно: – все-таки жизнь не глохнет и даже в таких условиях пробивается маленьким ручейком.

Я был бы рад, если бы Вы приняли меня в число скитников, и, конечно, сделал бы всё для общей работы, что только могу и умею.

Ниже я привожу несколько своих пьесок из «Книги Книг».

Адрес мой: Pologne Ostróg Woł. al. Mickiewicza № 61 Gomolicki.

Остаюсь с совершенным почтением

уважающий Вас

Лев Гомолицкий.

22/II/1926 г.

P.S. «Книга Книг» включает стихотворения 1921–1924 г.г. и несколько 1920 года, и 1925 одно. Всего 185 пьес, из которых 11 больших (не знаю как назвать – они своебразны, ни поэмами, ни рассказами рука не поднимается окрестить) и одна драма в 3х актах стихами{86}86
  По-видимому «Петруша». См. № 426.


[Закрыть].

Л.Г.

 
На олове небес сверкали письмена, за дальний лес спустилось солнце в тучи – в его лучах как золото листва, и те лучи как золото горючи.
Твоя нога ступила на поля.
Рукой поспешной панцырь одеваю, ногой поспешною ищу я стремена, Тебе навстречу смело выезжаю.
Чаканится на небе каждый лист…
Мое копье Твой нежный взор встречает.
В траве густой источник свежий чист; рука копье в источник тот бросает.
Ты, улыбаясь, панцырь снял с меня, со сладкой речью рядом сел со мною и вдаль глядел, в ту даль мечтой маня, меня касаясь смуглою рукою.
1922 г.
 

 
На полпути я посох отложил и в сумерках шепчу, склонясь, молитву:
«Помилуй, Господи, и дай мне новых сил, благослови на подвиг и на битву.
«Я – оглашенный: в мраке видел свет, в подвале душном ветер пил из щели. Но сколько надо сил, борьбы и лет, чтоб стены пали, пали и истлели!»
И мне ответный голос Твой звучит:
«Ты волю Мне вручил, огнем сгорая. Вот Я даю копье тебе и щит, и на борьбу тебя благословляю».
 

 
Мне Гамаюн поет лесные песни, целует Дрема веки, ворожа; за сказкой сказку слаще и чудесней в дупле бормочет старая сова.
Прилег на грудь прекраснейшей Утехи. Мне чешет волосы Утеха и смешит, льет мед в уста, бросает в рот орехи. Мой звонкий щит в густой траве забыт.
Но видно мне чья шерсть между корнями, чьи лапы свесились к костру для страшных чар, чей смех звучит над спящими ушами, кто сторожит часами мой кошмар.
И знаю я чего он ожидает: в последний миг он явится ко мне… И вот унынье сердце разрывает, и от него бросаюсь я к мечте.
О Господи! Как кратко радость была! как сладко там, куда меня зовешь! Но бросить лес, мед выплеснуть… где сила? А Ты на бой и в холод злой ведешь.