Читать книгу "Сочинения русского периода. Стихотворения и переводы. Роман в стихах. Из переписки. Том II"

 
Под взгляд твоих очей я подхожу в печали. Что ты такое, Жизнь? Ряд безвозвратных лет? Твои сосцы нас горечью питали и ты была для нас скупа на свет.
…Пир гаснет свадебный. Восторженной рукою ведет невесту бережный жених, и взор ее склонен в огне слезою, и шаг ее и трепетен и тих….
…Опасливо на вечер озираясь, старик считает звонкие кружки, вотще ссыпает, страстью задыхаясь, рукой дрожащей в тонкие мешки…
…С улыбкой алой гордостью дрожащей, смиряет муж горячего коня, сверкает саблей звонкой и разящей…
Но жизнь спешит не в блеске, не звеня.
Гроб приготовлен, вырыта могила и точит крест привычная рука. Чья первая бессильной станет
сила, чьи первые закроются глаза? Любовь ли юноши отсрочит миг расплаты, богатством ли подкупит жизнь старик, и защитит ли блещущие латы, и защитит ли плач и дикий крик!..
Я подхожу к тебе в глухой печали, ты мне даешь печальный свиток лет. Твои уста мои лета считали, и в свитке лет не предреченных нет.
Увы рожденному в мучениях женою! Зачем, неопытный, свой дух я усыпил; и дух мой спал, повитый черной мглою, и видел сон, а мнилось мне – я жил…
XII.1922
 

 
Дни бегут точно быстрые серны; их глаза так печально темны…
Как на лошадь не вскочишь на серну, не оденешь на серну узды.
 

 
Но то был год борений и прозрений, по капле пил источник мутный сил. Опали руки нынче без движенья и ни о чем я нынче не просил…
К себе прислушаться, как слушает в пустыне араб к песку припавший часовой; к себе прислушаться, где в чуткой паутине насторожился кто-то неземной.
Ногой ощупать пыльные дороги, как при покупке – мускулы раба… Но как устали медленные ноги – их утомила долгая борьба.
Нет; нынче лечь, вдоль тела бросить руки, закрыть глаза под быстрый бег минут. Пускай текут вокруг чужие муки, чужие дни пускай вокруг текут.
 

 
Когда за прошлое наказывал меня, – за что теперь испытываешь силы? Вот не сдержу я нынче жеребца – паду во тьму!
Мне нынче дни постылы! Дни серебристые от скошенных полей, до облаков и неба голубого! Взгляд потемненный страстью все темней, и в песне смутной нет для вас ни слова.
 

 
Кто ослепил меня? Кто злой направил стрелы в мои глаза возлюбленные дня? Он холил их, когда горели смело, и низводил на ложе из огня.
Кто ослепил меня! Лавиной грозной снега сорвалась тьма густая на меня, и взвился вихрь и дрогнула земля… и в громе тонет крик чуть слышный: Эга…
1923
 

 
Свирель, поющая в Твоих устах,
трость, наклоненная от Твоего дыханья, —
я заблудившийся в долинах и лесах, в лесах и дебрях своего желанья.
Я Тьму сгустил вокруг своих дорог, сам на себя в борьбе вооружился —
и день настал: в борьбе я изнемог, у ног Твоих бессильно опустился.
Твоя улыбка мне дарит покой, о прошлом свете память воскрешает,
и верится, что вновь над этой мглой былой огонь прекрасный засверкает.
Для глаз моих роскошная заря распустится и дали озоло́тит,
и я услышу шаг грядущий дня и день меня в лучах своих поглотит.
 

 
Пресветлый день настал, настал и плещет, и плещет воды света через край.
Роскошный свет, блаженный свет мне блещет; край неба им залит, златистый край.
Нет шума листьев, рыка нет волчицы, синицы крика, говора людей, нет, это свищут неземные птицы среди дрожащих точащих лучей.
Нет грани неба с черною землею, нет красок неба, леса и полей —: все залито сияньем предо мною, дрожащим вихрем пляшущих лучей.
Пространство-царь упал в крови безглавый, сокрылся в мрак безвестный и глухой.
Я – вездесущ: миры, лучи и травы мой облик только, только облик мой.
 

 
О, краска каждая впивается когтями, когтями сердце, сердце рвет мое!
Я закрываю слабыми руками от яда красок бледное лицо.
Как я могу бестрепетно глазами роскошный день, осенний день встречать, когда мне даже тьма горит огнями и от огней мне некуда бежать.
Я, так любивший и впивавший звуки, под музыку привыкший засыпать, я не могу теперь от острой муки, простые звуки даже различать.
Аккорды звучные из комнаты далекой мне скрежетом и визгами звучат.
И слышу я во сне в ночи глубокой – ревет Труба и выстрелы гремят.
 

 
Я опрокинут точно чаша меда и светлый мед с моих краев течет; мед, сохранявшийся из сотов в род из рода, с моих краев течет в пространство мед.
Блеск дней звенящих, плеск ночей беззвучных!
О, радость, радость! Нет границ и слов…
Среди лугов сверкающих и тучных, среди беззвучных горних облаков.
О, радость, радость!
В золотом восторге я пал в объятья мягкие твои. Из губ засохших крик любви исторгни, расторгни все сомкнувшиеся дни!
 

 
Лишь только ночь отбросила рукою со лба волос густую пелену,
я слышу: голос мне звучит трубою и падает, вонзаясь в темноту:
«Ты отдыхал в моих объятьях нежных, из губ моих ты пил сладчайший мед и прославлял меня в стихах безбрежных, благословлял меня из рода в род.
«Так знай, что этот свет и озаренье, чему тебе названий не сыскать,
«лишь бледное простое отраженье, лишь слабая и стертая печать.
«В сравненьи с тем, что ты, огнем сгорая, принять еще в восторге осужден, —
«все это только копия плохая и проходящий быстролетный сон».
1924 г.
Лев Гомолицкий
 

Это и почти все остальные письма к А. Л. Бему находятся в собрании: Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив А. Л. Бема. Письма Л. Гомолицкого. Местонахождение писем Гомолицкого к Бему далее указано лишь в случаях, когда они оказывались не в числе других писем, а среди стихотворений.

Стихотворения 6 и 12 обведены А. Л. Бемом.

2. Гомолицкий – Бему

7 июня 1926 г.

Pologne, Ostróg n. Horyniem,

zamek Ks. Ostrogskich

L. Gomolicki.

Многоуважаемый,

дорогой

Альфред Людвигович!

Сегодня получил Ваше письмо и сегодня же спешу Вам ответить.

Письмо Ваше пришло весьма и весьма кстати: меня очень тронуло Ваше внимание, а Вы представить себе не можете, как иногда бывает тяжело одиночество и отсутствие моральной поддержки.

Недостатки формы своих стихов я теперь вижу. Но проистекали они оттого, что я не писал, а пел, как птичка Божия, придавая больше значения процессу, нежели его результатам. Да и трудно бывает рассчитать: иной раз подходишь во всеоружии искусства и мысли, и ничего не получается, а то пойдешь в поле или вскочишь ночью и набрасываешь каракулями на первом попавшемся клочке внезапно неизвестно откуда пришедшее, а потом получается лучшее из всего написанного. Теперь я смотрю проще, а одно время я серьезно считал, что это по наитию, а потому и исправлять ни в коем случае нельзя. Теперь же я пробую исправлять – и ничего.

Вы пишете – учиться на Пушкине. Могу сказать, что хотя я и никогда не брал никого исключительно за образец, но чистота и простота его поэзии глубоко запала в меня еще в детстве. Но на той же полке детского шкапа стояли томы Шекспира и Фауста. И еще, посудите сами, для такой чистоты и простоты надо необыкновенно выкристаллизоваться и найти себя, я же еще до такой степени блуждаю и тыкаюсь носом, как слепой котенок в поисках материнских сосцов. Творчество мое вспыхивает и мигает, как свеча на ветру, а не горит ровным ясным пламенем.

Что же до искания и разнообразия формы, то к этому письму я прилагаю приложение № 2, в котором вы найдете уже не ямб, но дактиль{87}87
  №№ 424–426. Гомолицкий делает характерную ошибку – это не чистый дактиль, а просто смешанные трехсложные размеры с тяготением к дольнику; кроме того, в подборке большой кусок пьесы «Петруша», в которой переходные формы между стихом и прозой.


[Закрыть]. Мне интересно услышать от Вас мнение об этом способе стихосложения. Это непрерывная строка трехсложных стоп. Предложения можно разнообразить началами их в стопах разного характера{88}88
  То есть разнообразить анакрусами разного числа слогов.


[Закрыть], а в середине рассыпать во всевозможных сочетаниях и со всеми промежутками внутренней рифмы. Получается гибкий, подвижный стих. Он наиболее соответствует моему нервному характеру творчества и пришел ко мне интересным образом в таинственном пророческом сне. Конечно, подготовка его была в яви, м<ожет> б<ыть>, подсознательная. Как-нибудь я расскажу Вам об этом. Назвал я это – ритм. Не метко. Но – «Стих о…», а тут «Ритм о…»

Критиковать не стесняйтесь, если Вы так добры заниматься мною. Мне это очень полезно и вместе с тем приятно.

Номер журнала «Своими Путями» с творчеством скитников жду с нетерпением. Мне очень интересно познакомиться со своими «братьями, ушедшими из мира». Рафальского я знаю, но как-то так вышло, что знаком с ним не был. Стихи же его мне изредка попадались, но мало. Имею понятие, что он самобытен и ярок в образе.

Благословение Ваше и обещание не погнушаться моими скромными подвигами в надежде пострига в <в>веренном вашей отеческой любви Скиту принимаю с благоговением, а также страхом перед Тем, имени Которого не произношу. Расстояние может ли быть препятствием для духовного сообщения, тем более что почта к нашим услугам. Говорите, хочу ли, чтобы считали меня в составе кружка? Несомненно. И не замедлю прислать что-нибудь для общей братской беседы в Скиту; Вас же разрешите с этих пор называть духовным отцом своим.

Что касается печати, то я, приготовив матерьял, пришлю Вам всё то, что есть переработанного и приведенного в надлежащий вид (чтобы показаться на люди – надо же ведь одеть галстук). Этого материала не много. Вы же с ним и поступите по своему отеческому усмотрению.

«Приложения» же только для Вас и моих отныне братий духовных. Не знаю, успею ли, но мне хочется послать с этим письмом несколько сценок из Петруши, в котором я поположил просмотреть весь путь, мной пройденный. Когда-нибудь соберусь: поправлю, перепишу и пошлю Вам обе части Петруши (а должно быть еще две – они в проэкте).

Мог бы я еще предложить братской беседе размышления и те мелкие открытия в узкой области свойственного нам искусства, пришедшие мне в моем затворе. Так о некоторых сторонах творчества Гумилева, о неиспользованных формах стихосложения, об соприкосновении областей религии и искусства. Но боюсь, что отстал, предоставленный самому себе без братской поддержки, а открытия мои могут быть маленькими Америками, давно найденными и изученными прежде. Вы же со своей стороны могли бы помочь мне рассказами о подвигах мужей и чудесах этого мира.

Зовут меня так же, как гр. Толстого – Лев Николаевич. Но это дело случая – меня хотели назвать иначе – Борисом. Говорят, что здесь есть некая таинственная связь с умершим тогда Львом XIII.

Живу я сейчас совсем в затворе. Из квартиры нас выселили; город дал комнатку в замке. Замок старый, построен в XVI столетии князьями Острожскими. В нашей комнате одно решетчатое окно, но и то на уровне пола. Темно и, откровенно говоря, сыро – ибо здание каменное, стены толстые – аршина 4–3 в толщину. Смотрю я на решетчатое окно, на собор, который рядом на той же горке – чем не затвор. А для столпничества есть маленькая коморка, в которой лечь нельзя. Если бы я был прежним аскетом, времен сражения плоти с духом – вот бы обрадовался этой обстановкой. Мама смеется: чтобы читать – надо лечь на животе на пол в самое окно. А я так работал – писал на сидении стула в самой нише окна, но быстро поднялся, забыв, где нахожусь, и разбил голову о верхнюю дугу ниши. Читать, впрочем, можно в дверях, что я и делаю. Служу я сейчас сторожем в одном учреждении.

Бью челом Вашему отеческому благоволению.

Лев Гомолицкий.

О получении сего письма напишите, хотя бы немного. Я буду знать, что оно дошло и всё благополучно. ЛГ.

1. №№ 424–426. Гомолицкий делает характерную ошибку – это не чистый дактиль, а просто смешанные трехсложные размеры с тяготением к дольнику; кроме того, в подборке большой кусок пьесы «Петруша», в которой переходные формы между стихом и прозой.

2. То есть разнообразить анакрусами разного числа слогов.

3. Гомолицкий – Бему

18/VI/26 г.

Многоуважаемый и дорогой

Альфред Людвигович!

Следом за письмом своим шлю несколько стихотворений, приготовленных для печати. Делайте с ними что Вам будет угодно, отдаю их в Ваше распоряжение{89}89
  №№ 26, 27, 33, 112, 43. Каждое стихотворение подписано именем Гомолицкого и указанием «Скит поэтов». Напеч. в сб.: «Скит». Прага. 1922–1940. Антология. Биография. Документы. Вступительная статья, общая редакция Л. Н. Белошевской. Составление, биография Л. Н. Белошевской, В. П. Нечаева (Москва: Русский путь, 2006).


[Закрыть].

Сегодня получил письмо от скитника Николая Вячеславовича Дзевановского{90}90
  Бывший варшавянин, член варшавской «Таверны поэтов», печатавшийся под псевдонимом Болесцис, один из основателей «Скита»; в 1929 вернулся в Польшу. См. о нем: «Скит». Прага. 1922–1940. Антология Биографии. Документы, стр. 108–109.


[Закрыть]. Меня очень порадовало такое отношение ко мне. Мне кажется, мы сойдемся и сойдемся хорошо.

В этом же конверте Вы найдете мою грамоту прямо в Скит Поэтов, которую будьте так добры предоставить общей беседе Скита.

Тут же вкладываю вам открытки с фотографией замка, в котором живем сейчас мы. Крестиком я отметил нашу дверь.

Боюсь слишком обремянить пакет, а потому спешу кончить.

С уважением Лев Гомолицкий.

4. Гомолицкий – Бему

3/VIII-26 г.

Дорогой

Альфред Людвигович!

спасибо за весточку. Я недавно вернулся из деревни с черной работы, и мне стало вновь тепло и радостно, что не потеряна связь с остальным миром, а в ней – доля какого-то будущего. Странно, оттуда, где поля и поля бесконечные, а на них печать молчания и неподвижности; от дикарей, от обнаженной жизни, – поверить, что есть где-то гостиные, уставленные удобной мебелью, приличные черные костюмы и можно пройти по ковру в чистых и свежих ботинках, пожать руку человеку и слушать, как он будет говорить о интересном, значительном и умном. Смешно – я мечтал о театре, о его временном комфорте. Вернувшись в город, я первое время провожал глазами женщин, имеющих «свой» – городской вид. На газету я бросился как голодный на корку хлеба, а журнал «Перезвоны» вызвал восторг. Я плакал над многими его страницами, где рассказывается лучшими людьми нашими о том, как не умерла еще Россия не только в их сердцах, но и в действительности{91}91
  В статье И. А. Ильина «О России» говорилось: «<…> Россия дала нам религиозно живую, религиозно открытую душу. Издревле и изначально русская, душа открылась божественному и восприняла Его луч; и сохранила отзывчивость и чуткость ко всему значительному и совершенному на земле». – Перезвоны, № 20 (1926), стр. 601. В статье о «Перезвонах» Вадим Крейд замечает: «Редакция стремилась представить журнал как орган русского художественного слова, искусства и старины. Он действительно воспринимался читателями как “русский голос”. Политические разногласия авторов на страницах журнала были полностью стерты, объединение разнообразных творческих сил вокуг идеи русскости было практически достигнуто». – Литературная энциклопедия Русского Зарубежья. 1918–1940. Периодика и литературные центры (Москва: РОССПЭН, 2000), стр. 311.


[Закрыть]. Боже, действительно, сколько было, и невозможно, чтобы это всё кто-то вычеркнул одним взмахом. Интересно, как подымается религиозное движение. Писатели, которые раньше не посмели бы и заикнуться об этом, теперь пишут о таких мистических явлениях, чудесах и видениях и так трогательно и бережно их показывают. И русский язык, который невольно начинаешь путать и забывать – живет и не то чтобы заглухал или теплился – нет, живет полной жизнью и расцветает.

В деревне я вглядывался в волны полей, бесконечно повторяющие купы деревьев и – чем дальше тем бледнее – точно в зеркалах, на бесчисленные ветраки, вертящие изрешеченными крыльями или стоящие расставив руки и отвернувшись от ветра – не желаю иметь с тобой дела, – в дикарей, не умеющих использовать все их окружающие богатства, в деревенские часы – солнце и луну круглую, источенную тенями – на нее воют бабы истеричные дикие монотонные песни – после моей малярной работы, после иссине-черного горьковатого хлеба – на меня веяло от всего этого такой крепкой звериной бесконечно упрощенной жизнью – что можно было забыть не только прошлое, всё утонченное, всё созданное культурой, всё, что было узнано и понято, но даже себя и подчиниться, слиться вплотную с жизненным потоком.

Вы говорите о дурных одеждах стиха. Но разве может быть другая поэзия, кроме поэзии мысли или поэзии чувства. Первая в религиозном порыве, вторая в непосредственной песне, рожденной тут же вместе со звуком (мотивом), вместе со слезами или смехом. А «стихотворение» – уже само слово – разве не искусственно. Искусственность уже там, где слова песни отрываются от ее мотива. Теперь же, когда поэзия задыхается в сверкающей роскошью форме, а содержание ломает эту форму и несет ее осколки и обломки, – мне тоже душно, Альфред Людвигович, и я ищу спасенья, чтобы не задохнуться. Я не могу идти по старой дороге, особенно когда я чувствую вечно живое теплое, дрожащее тело творчества, просвечивающее кровинками на хрупких ладошках. Меня одуряет его запах.

Ваш, любящий и мятущийся

Лев Гомолицкий.

Нашел в «Перезвонах» скитников{92}92
  «Из “Скита поэтов”» – Алексей Фотинский, «Всё будет так…»; Х. Кроткова, «Твоей нерадостной страны» – Перезвоны, № 17 (1926), стр. 508; Сергей Рафальский, «Дни, как листья…» (подписано: «Прага 1925. “Скит поэтов”»), Перезвоны, № 18 (1926), стр. 553.


[Закрыть]. Как интересно было бы познакомиться ближе, вплотную. Записывают ли то, что читается на беседах Скита? Как это было бы впоследствии интересно{93}93
  Все подчеркивания в письме, по-видимому, принадлежат А. Л. Бему.


[Закрыть].

5. Гомолицкий – Бему

22/IX-26 г.

Дорогой и многоуважаемый

Альфред Людвигович!

Писал я Вам во Францию{94}94
  А.Л. Бем приезжал в Париж для участия в Зарубежном съезде.


[Закрыть], может быть, слишком поспешно под впечатлением грубой работы, которая очень тупит человека, но имеет свое воспитательное значение. Теперь с тем большим сознанием засел за литературную работу.

За это время, как я сижу дома, я настойчиво занят своими делами. Главным образом стараюсь уяснить себе самого себя и, по Вашему совету, пересмотрел Пушкина. Результатом этого пересмотра следующие мысли:

Заслуги Пушкина неотъемлемы, для своего века он велик, для последующего – он плодородная почва. Но не следует ли задуматься над тем, что мы, имея кредит в международной лавочке, принуждены всё еще возвращаться всё туда же – за сто лет назад (1799 (!) – 1837). Художественность – разве об этом приходится говорить, разве это не само собой разумется? А мы до сих пор не можем преодолеть, всё спорим, сражаемся с хорошим, но всё же прошлым (чредою сходит младость и т. д.){95}95
  Возможно, отсылка к пушкинской «Осени»: «Чредой слетает сон, чредой находит голод».


[Закрыть] (не в этом ли футуризм? не это ли совремённая реакция к Пушкину?). Ведь не отсылаем же мы всякого пишущего стихами к Тредьяковскому за справками о стихосложении! А между тем в спорах мы проглядели поэзию – она остановилась, ее почти нет, ибо в ней есть всё, вплоть до внешних признаков национальности, но русской души – нет, той самой, которая пёрла отовсюду, но едва знакома с нашими поэтами. А ведь это естественнейший, необходимейший шаг после знакомства с законами языка и художественностью. Наша литература, призванная сказать свое слово, лишена главного органа выражения, ибо выразительницей народной души (если таковые есть у народа, а у русского ли народа нет души!) – есть поэзия.

Вот что я думаю о Пушкине и поэзии. Что касается меня, Альфред Людвигович, Вы советуете мне вернуться к обычной структуре стиха. «Стих требует строгой одежды – говорите Вы – так четче и виднее самому недочеты». Я, помнится, посылал Вам ритмы еще до того времени, как к ним коснулась обработка, написанные под свежим впечатлением стихов. Теперь я знаю, что ритмы требуют рода поэзии особого и особой формы произведения. Всё это и сейчас молодо, только прощупывается мною, и я уверен, что, когда покажу Вам результаты моей дальнейшей работы, Вы измените свое мнение. Главное достоинство ритмов то, что, ничего не отнимая от поэзии, они расширяют кругозор мысли, дают возможность вносить большее разнообразие в содержание. Меня всё больше захватывает эта работа и горизонты всё расширяются. Мне было бы полезно и любопытно услышать, что думают о ритмах скитники. Для того же, чтобы они могли ориентироваться в ритмах, я посылаю несколько вырванных отовсюду образцов. Но следует помнить, что это только гаданья-намётки. Что же до видимости своих недочотов, право, Альфред Людвигович, это не делает разницы. И ритм имеет свои строгие законы формы, как стих. Стих же для меня – увы – отпетая песнь. Как-то в «Дуновении» я, ещо сам не сознавая, обмолвился об этом, и теперь мое же пророчество сбывается. Я потерял такт в стихе, я запутался в звучности рифмы и ухищрениях формы – я стал слишком изощренным и потому холодным. После Блока и Гумилева разве идея стиха не достигла крайнего развития, и такого крайнего, что я, не подчиняясь им даже, – задыхаюсь и вижу, что все задыхаются точно так же. Надо свежих просторов, надо выходов. Сгоряча из деревни я обмолвился о песни, о возвращении к первобытному, но нет – где уж теперь быть первобытным – это после всего-то! – слишком бедное поле мысли, слишком несерьезно. Песня не любит мысли. Да и Блок часто обращался к роману и звучал не хуже музыки. Это не то. Нужна твердая почва, нужны свежие ветры, нужны традиции, необходимо поле деятельности – выявление настоящего лица русской литературы, а не иноземных маскарадных красок.

Мой путь, Альфред Людвигович, пока я пришол вплотную к традициям русской литературы (это случилось сейчас) – разнообразен. Я сознательно побывал во всех лагерях русской поэзии вплоть до футуризма (уничтожая свои ученические произведения, пережил радость захлебывающегося художества, когда тема безразлична, и наслаждение освобождения от традиций, и муки воплощающейся мысли). Теперь я знаю, что значит заблуждение; мысль, пойманная со стороны внеобщего течения народной думы – заводит часто в губительные дебри; и я оценил значение русской прозы и бесславие русской поэзии. Я ни с чем не сражаюсь, ничего противоположного прошлому не ввожу, я иду только своей дорогой, туда, куда ведет меня моя индивидуальность. Наоборот, я пойду рука об руку с очистителями русского языка, ибо, если Вы уловляли что-либо запутаное в моих стихах, это ничто иное как результаты – не направления, не непонимания – но муки воплощающейся мысли. Тем более, что мысль эта уже не мысль от углубления во жизнь духа. С духом не могли справиться не одни русские стихи – и Уитмэн писал свои одухотворенные поэтические откровения – прозой, отказавшись ото «сладенькой патоки рифм». Но это заблуждение – дух не чужд гармонии – он сама гармония и поэзия; он должен поместиться в стихи, правда преобразуя их, поднимая их до своей глубины от пошлости побрякушек.

Пусть скитники подумают об этом. Мне очень хотелось бы услышать их голос. Но до сих пор мы еще не знакомы достаточно, т. е. я-то вовсе ничего не знаю о их жизни. Писал мне Болесцис, правда с дороги, и, м<ожет> б<ыть>, мой ответ не дошол до него. Если он уже в Праге или же скитники знают его адрес, пусть передадут ему мое письмо, которое я вкладываю в этот конверт.

Привет Скиту, привет Вам, дорогой Альфред Людвигович, привет из моей кельи.

Лев Гомолицкий.

Острог.

Отрывки ритмов.

«На бледном коне улыбается всадник; с седла наклоняясь, глядит прямо в мутные блики расширенных глаз; поднимает к груди своей и – точно ласка забытая матери, каждая ласка его! Золотая надежда восходит сжигающим сонцем, и метят лучи его прямо в избитое серце. Мастями покрыто промерзшее синее тело, повито одеждами тяжкими, бережно сложено в мягкой душистой траве под ветвями, склонившими плод, соблазнявший беспечную Еву: его мутно-синие соки – прозрачны: на сонце видна серцевина, – но нет в ней семян и пророчества будущих жизней… Покой. Все мертво – все беззвучно, как тени, все призрачно…»

Отзвук слепительной сказки, которую где-то питало мое человечье усталое серце, скрывая от взглядов насмешливых разума и от протянутых кончиков пальцев ослепшего духа!