Читать книгу "Сочинения русского периода. Стихотворения и переводы. Роман в стихах. Из переписки. Том II"

6. Гомолицкий – Бему

27/XI.26

Дорогой Альфред Людвигович!

С одной стороны грубая работа, которая делала то, что, вернувшись вечером домой, уже нельзя было ни на чем сосредоточиться, с другой недомогание мешали мне спешить с ответом на Ваше письмо, которое для меня всегда праздник, тем больший, чем реже такие праздники сменяют мои будни.

Да и Вы задали тоже задачу, которой мне всё же не разрешить. Не помню хорошо, в какой обстановке вырвалось у меня то письмо, затронувшее вопрос о «мужике», о «народе», но я не чувствуя себя достаточно подготовленным для разрешения этого вопроса. Одно думаю я: письмо то все-таки вырвалось, и вырвалось, должно быть, искренне, значит было какое-то ему основание, какая-то правда{96}96
  Письмо от 3 августа 1926.


[Закрыть]. Вы правы, сталкиваясь с деревней, я совсем иначе рисовал ее, а то, что я видел в ней во время революции, было далеко от старых, литературных больше идеалов. Веры в народ у меня нет, не может быть, нет никакого основания иметь ее. Но мне думается где-то очень в глубине: всегда было и будет одно – все люди; никакой революции не изменили еще законы человеческой жизни и не важна среда; нет явления, которого нельзя было бы понять, но всегда – всё будет страшно, мертвянно и уродливо, и узко – без Любви.

Простите, Альфред Людвигович, что я пишу карандашем на обрывке, но я искал и не нашел ручки. Потерять ручку не трудно, если приходится писать на кривом столе, преимущественно обеденном, да еще в вечно темной комнате.

Хочется мне послать Вам свое Дуновение, я уже и начал переписывать, но что-то мне трудно это дается.

Эта книга моей любви написана исключительно для «себя». Я писал потому, что мне некому было рассказывать того, что меня волновало и наполняло; я освобождался от самого себя и от копящихся во мне впечатлений. Этот самоанализ или верней самосинтез и наперсничество с самим собою – только одно всегда толкало меня писать. Мне что-то всё чаще приходит – это и есть именно то, для чего все пишут; а называемое литературой – только случайные отрывки вот этого не менее случайного дневника. Так ли нужна книга, так ли полезна, как принято о ней думать – нет – говорить. Тем более, что написанное уже почти мне не нужно, оно как выброшенное в откровенном разговоре – если волнует, то ложно, если напоминает, то напрасно. Я ношу Дуновение всегда с собою в боковом кармане, но в этом есть что-то недостаточно продуманное, неосознанное, ибо я его никогда не перечитываю, не могу перечитывать. Раскрываю и тупо смотрю, слова, столько раз переписанные, больше ничего не говорят, как заученное наизусть в детстве.

Но я всё же перепишу и пришлю Вам Дуновение. Я его показывал близким и знакомым, хочу показать и Вам и Скиту. Я присматривался к тому, как понимают этот неполный дневник с намеками на события, и чаще всего его читали как «стихи». «Стихи» это особый термин, выработавшийся у читателя, т. е. что-то, что можно читать и с конца и с середины без ущерба для получаемого впечатления. «Я стих читаю всегда так – разворачиваю книжку где придется». Кто бы это сказал хотя бы даже о сборнике рассказов или полном собрании. Затем следует уверенность, что стихи выдумываются, да еще и по трафарету. Слова ничего не значат – это не символы переживаний, а одни отблески, не намек на несказанное, а баловство от нечего делать.

Но еще хуже, когда те, с которыми я переживал некоторые страницы, не признают такой формы записи. Мои символы для них мертвы или вовсе ничего не значущи, если я, передавая слишком глубокое и острое чувство, сказал о нем несколько повышенно – им это кажется передержкой и фальшью. А главным образом всё наследство русской поэзии, без которого как же можно.

Один, кто действительно старался вчитаться и вжиться, уловил неясную скорбь тона и стал в тупик перед настоящим смыслом, нашел вехи, путеводящие в этот смысл, но поленился пройти дальше или не сумел. А мне видится идеал говорить так много, как много говорил Толстой своей философией, открывать глазам читателя новые миры и новые возможности. Но к стихам уже давно есть предубеждение, что́, мол, ждать из Назарета – настроеньица, картинки, в лучшем определения более-менее меткие. Потому у меня и такая нотка – «для себя».

Что касается до того, что якобы стихи особенно говорят влюбленным, – я вспоминаю эпизод моей первой любви. В напряженный момент почти экстаза, близко друг к другу мы ощущали присутствие не то смерти, не то жизни. Рука потянулась в забывчивости к столу, я раскрыл томик Гумилева «где придется» и прочел:

«Здравствуй, Красное Море, акулья уха, негритянская ванна»{97}97
  Н. Гумилев, «Красное Море», сб. Шатер.


[Закрыть] и расхохотался, засмеялась она, и мы долго не могли успокоиться. Строчка ничего не разрушила, но она была так не у места, так неудачна, что даже теперь я не могу прочесть ее без улыбки.

Вы писали мне, Альфред Людвигович, что мои стихотворения будут напечатаны в Своими Путями. Совершилось ли это? Кстати, посланные для печати стихи были из Дуновенья.

Привет скитникам и пожелание истинного порыва творчества. Я пишу, но редко и мало, а всё же пишу.

Ваш Лев Гомолицкий.

Всё хочу спросить у Вас, Альфред Людвигович, что сейчас делается в литературе? До меня сейчас долетела Митина Любовь Бунина, не столько Митина, сколько последующие рассказы оставили после себя что-то. Чувствуется сравнение, иной масштаб, переоценка, и всё это не лестно для русского человека и мужика. Но сквозит и эта нотка: было далеко не так хорошо, да и всегда и всюду что жизнь останется жизнью. Это даже через печаль о родине и родном.

Бунину, конечно, уже не мечтать о собственной жизни, но в вырывающемся у него порою «конец» и «никогда» слышится что-то большее.

Что такое Чураевка Гребенщикова? И пути открывания (кажется так) Рериха?{98}98
  Николай Рёрих. Пути благословения (New York – Paris – Riga – Harbin: Alatas, 1924) – сборник эссе Рериха 1916–1924 гг., первая его книга, появившаяся на русском языке со времени выхода Цветов Мории в Берлине в 1921 г. Издательство «Алатас» возглавил по приезде в США в 1924 году Г. Д. Гребенщиков, присоединившийся к деятельности Рериха. В 1925–1926 гг. он выпустил первые тома своей эпопеи «Чураевы» – см.: Н. И. Мишеев, «“Вот дак царство!.. вот дак государство!..” (К юбилею Г. Д. Гребенщикова – 1906 г. м. апрель 1926 г.), Перезвоны, № 18 (1926), стр. 540–544; Чураевка – основанный им в 1925 г. скит в штате Коннектикут.


[Закрыть] Я что-то где-то слышал – кажется в Перезвонах.

7. Гомолицкий – Бему

27/XII.26.

Дорогой Альфред Людвигович!

Сим выполняю обещание. Дуновение летит к Вам. Если новый год для Вас праздник, тем более кстати придется письмо к этому празднику.

Для меня новый год – подведение итогов. В этом же году я подвожу итоги не только разумом, я уже подвел их где-то гораздо глубже. Из всех влияний, из всего пережитого я взял нужное мне и закрепил за собою. И одним, из трех главнейших влияний, было Ваше. Хотя и сейчас я еще почти ничего не знаю о скитниках и мне остается пожалеть, что я отделен пространством, которое, пожалуй, ничем не заполнить, но Ваши письма со мной и я всегда могу перечитать их, что я сейчас и делаю.

То письмо, которое я получил 7.VI и в котором Вы поздравляли меня скитником в такой для меня трудный момент и так вовремя, навсегда останется для меня радостным воспоминанием. Вы обласкали и ободрили мое Дуновение. В дальнейшем Вам послышался диссонанс между моим творчеством и мной, отнесенным к народу. И вот мне приходит в голову, в чем разница наших отношений к этому отвлеченному народу. Для меня это уже не понятие угнетаемое, а потому нуждающееся в защите, для меня нет вовсе этого понятия, но есть реальные единицы, пользующиеся теперь большими правами, чем я, поквитавшиеся и взявшие где свое, где меньше, где больше, и, следовательно, я ничего больше не должен. Меня ничто не связывает, никакое предубеждение. Я переношусь в область человеческих взаимоотношений. А тут уже всё зависит от сконцентрированности, динамичности моего лучшего Я. Прошлые два года были для меня реакцией после сильного напряжения, выразившегося в «свете» (Дуновение){99}99
  Свет – раздел книги «Дуновение».


[Закрыть]. Я копил в себе силы и, следовательно, по возможности охранял их от чужого взора. В деревне же сразу почувствовалось понижающее давление на мое поле. Я боролся за самого себя, выискивая способ самозащиты.

Что касается вопросов творчества – я всё больше полагаюсь на то, что вечно движется и не поддается предугадываниям и что нельзя заключить в любые рамки по желанию – т. е. на жизнь. Что здесь больше – случай или судьба, или что меньше? Каждый идет своими путями, куда увлекает его собственное я, не спрашиваясь, где бы он был лучше или хуже, больше или меньше, и как это отразится на общем потоке.

Если Вам любопытно следить за моей работой, я приписываю сюда несколько отрывков из моего цветничка – всё непосредственно относится к этой осени:

–

 
«Поздно просить мое сердце в награду тебе за твое.
«Было время, когда моя жизнь, как бутон, заключала весь свой аромат в глубине ее сердца.
«Теперь я его расточил далеко и везде.
«Мое сердце уже не мое, я не властен дарить его только одной —
«оно отдано многим» (Тагор).
Всем – одной и всему.
Торжество этой гаммы парит над летящей Землею и кроет свистящие вихри, крутящие смуты волн.
Нет различия тихих сердец – все трепещут и плещут горячие соки – от Солнца и недров Земли, до кровавого сердца людей, до зеленого сердца Травы.
Повернулись за светом цветы моего дорогого венка, в лепестках пробежали прозрачные нервы, текут ароматы, и первые звезды горят в темных каплях росы.
 

 
Ненависть вашей страны ничего не родила во мне кроме скорби.
Так мало у вас любопытства, так мало в вас веры найти что-нибудь, что вы даже не ищете – книга пылится на той же заглавной странице.
И все же вы правы всегда.
И когда я гляжу на покрытые пьяным румянцем женские лица, когда я встречаю упрямую тень недоверия в складках прищуренных век, в уголках удлиннившихся губ, и когда обрезаюсь о мутную ненависть ваших испуганных глаз, – повторяю:
вы правы всегда.
Я когда-то узнал, что не надо вам даже причин для проклятий и крови. Тогда – охватил меня страх и отчаянье. Нынче же я повторяю:
вы правы всегда.
Как мент<o>рам написал я на сердце своем эту фразу, в уме моем эти слова постоянно блестят, только выйду на улицу или войду в ваши двери.
Вы правы всегда.
 

 
Еще раз я пришел рассказать то же самое несколько иначе.
Видеть не значит еще созерцать;
знать не значит еще познавать,
а любить – возлюбить.
Я хочу быть тем с, этим в, этим по, прибавляемым к вашему зренью и знанью, и вашей любви.
Будьте только со мной, претворите в себе мои токи, найдите залог ваших по.
Каждый лист составляет листву, и солдат уже войско. Мой новый ряд цифр в старой формуле есть настоящий Ответ.
Не глядите на цифры и эти подсчеты (здесь я только школьник), взгляните в ответ (тут я Творчество, тут я Творец).
 

–

В заключение я хочу просить Вас не забывать меня весточками. И если бы я имел номер Своими Путями, особенно тот, в котором Вы писали о Ските (кажется, 12–13){100}100
  А. Л. Бем, «Скит поэтов», Своими Путями, № 12–13 (1926), стр. 47–48.


[Закрыть], м<ожет> б<ыть>, мы нашли бы больше точек общения. Я пытался выписать его через Варшаву, но там просто не осведомлены об этом. Скажите, как это можно сделать – непосредственно из Праги? Куда обратиться?

К нам недавно в Острог заезжал пр<офессор> Сокольцов, мой бывший учитель по Варшавской гимназии. Заходил в наши края – осматривать зáмок{101}101
  Д. М. Сокольцов (1873–1945, Варшава) – видный ученый и инженер, физик и математик, специалист по радиотехнике, ученик А. С. Попова. Окончил Военную электротехническую школу в Петербурге, с 1901 участвовал в организации военной радиотехники, в разработке военно-полевой радиотелеграфной станции, введенной в действие в конце русско-японской войны; в ноябре 1911 осуществил в Гатчине первую в России радиопередачу с самолета на землю, во время Первой мировой войны ведал радиосвязью России с Англией и Францией. С 1909 по 1917 г. читал лекции в Петербургском политехническом институте; с 1920 г. жил в Варшаве, там возглавил Русскую Академическую группу, являлся главным инженером Польского радиотехнического общества (Р.T.R.), преподавал в русской гимназии в Варшаве. Стал за рубежом видным деятелем русского школьного образования и представлял в Польше созданное в Праге Педагогическое Бюро. Будучи смешанного русско-польское происхождения (мать – полька), был женат на польке. См.: Slownik biografczny technikow polskich. Tom 9 (Warszawa: Naczelna Organizacja Techniczna, 1998), str. 124–125. Был одним из инициаторов ежегодного проведения Дня Русской Культуры. Его поездка в Острог была упомянута в следующем контексте в посвященной ему журнальной статье:
  «Не будучи никогда шовинистом, сохраняя самые лучшие отношения со своими теперешними сотрудниками-поляками (из которых многие – его бывише ученики-студенты из России), проф. Сокольцов с удивительной стойкостью и непреклонностью остается идейным русским националистом. Он – беспартийный, ни левый, ни правый, – он прежде всего русский и Россию любит беззаветно.
  Не признавая советской власти, он в то же время не перестает любить “живой России”, русского народа, русской молодежи. Надо было послушать, с какой трогательной радостью говорил он, что был летом в Остроге и “видал дорогую русскую землю”». – Е.П. <Е.И. Полонская (?)>, «Дмитрий Максимилианович Сокольцов (К 25-летию его научной деятельности)», На Рубеже. Иллюстрированный Литературно-публицистический и информационный двухмесячный журнал. Орган Русского Студенчества в Польше, издаваемый во Львове. 1927, № 3, стр. 26–27.


[Закрыть]. Все-таки, как бы там ни было, а в нашем сегодняшнем доме много вековой задумчивости и благородства.

Ваш Лев Гомолицкий.

8. Гомолицкий – Бему

5. II.27.

Острог. Замок

Дорогой

Альфред Людвигович!

Благодарю Вас за весточку, которая всегда радует меня, каких бы размеров ни была она. Я и не думаю считаться с Вами ответами, так как знаю, что Вы очень заняты, и, как Вы знаете, пишу всегда, когда мне есть что писать. Я рад за свое Дуновение, так как оно связано с красивым периодом моей юности, когда в борьбе рождалась моя настоящая жизнь. Тогда всё вокруг было красочно, певуче и значительно, и я не мог писать иначе как стихами. Случайно я обмолвился в Дуновении: «Уходят… сверкающие песни и, разлетясь, падают во тьму»{102}102
  Из четвертого стихотворения в «Дуновении» 1926 года – «Как ни живите, как, живя, ни верьте, – он близок, Миг…» – № 21 нашего собрания.


[Закрыть]. А оно оказалось пророчеством. Дуновение – это песнь посвящения, которую я пропел. Я не хочу писать ничего больше о Дуновении, чтобы не повлиять как-либо на Ваше мнение. Мне хочется услышать его целиком, без расчетов на всё то, что заставило меня писать так именно, как я писал. Вчера я даже написал Вам длинное письмо о многом касающемся моего творчества. Но сегодня я отложил это письмо до

другого раза и пишу вновь, именно ввиду этого. Вы заметили, что на обложке Дуновения стоит два четных года. Осенью прошлого строго периодически меня посетило похожее настроение. Эти состояния (наиболее полно для 24 года описано в свете{103}103
  Второй раздел «Дуновения».


[Закрыть] – длилось неделю) у меня всегда сопряжены с подъемом всех способностей – ума, воли и творчества. В прошлом году я, конечно, был уже не тот. У меня был четырехлетний опыт и я кое-что читал и знал. Я почувствовал, как, впрочем, и всегда, в таком же положении, необходимость разобраться в себе и удалиться от всего рассеивающего. Я приостановил все знакомства, закрылся в маленькой дверной нише, замурованной с одной стороны, а с другой отделенной от комнаты дверью, и здесь на площади кв. 1½ арш., при лампе днем и вечером, заперся почти от всего внешнего, чтобы обдумать и взвесить свою жизнь и самого себя. Тут, после последнего письма к Вам я написал книгу Солнце, где просмотрел всю свою жизнь, весь свой маленький опыт{104}104
  См. раздел «Сонце» в машинописи «Отроческого» в собраниях Д. С. Гессена и ГАРФ.


[Закрыть], начал две другие и наметил (и приступил к выполнению) несколько переводов, которые должны стать параллельно моим работам в будущем. Со всем этим я Вас познакомлю, а Солнце пришлю так же, как Дуновение, но после некоторой обработки и упорядочения. В этой книге, которая должна стать если не выше, то наравне с Дуновением (я лично вижу в ней крупный шаг вперед и семена будущих деревьев), есть много поясняющего Дуновение и всего меня. Но достаточно обо мне.

Мне писали, что Годы прекращаются{105}105
  Пражский студенческий журнал, продолжение журнала Студенческие годы.


[Закрыть]. Как это жалко. Потому жалко, что в Годах я видел много хороших задатков и Годы росли, и потому еще, что теперь очень мало журналов, где действительно интересовались бы будущим русской литературы. И положение в этом смысле всё ухудшается.

Перечитывая старые Сов<ременные> Записки, я наткнулся на автобиографический отрывок Бальмонта, где он рассказывает о своих встречах со смертью. 22-х лет в порыве юношеского волнения на почве любви он выбросился в окно из третьего этажа{106}106
  Гомолицкий ссылается здесь на повесть Бальмонта «Белая невеста», напечатанную в Современных Записках 7 (октябрь 1921), стр. 109–129, и включенную в его сборник Воздушный путь (Берлин, 1923). С бо́льшими подробностями эта попытка самоубийства описана им в рассказе «Воздушный путь» (1908), вошедшем в эту же книгу.


[Закрыть]. Поэт сломал обе бедряные кости, руку и рассек висок. Целый год понадобился на преодоление этой глубокой жизненной раны, и, несомненно, такой человек подстрелен уже навсегда. Он свидетельствует, что этот роковой случай дал толчок расцвету его творчества, жадности к жизни. После этого Бальмонт становится понятным целиком, а творчество его приобретает живой интерес. Всё объясняется глубоко психологически, а не отвлеченными рассуждениями о Ницше и реакции. В сущности, каждый приходит сказать одну идею или один момент своей жизни. Что бы было Бальмонту в самом начале так просто пояснить себя? Но с другой стороны, что помешало ему это сделать?

Чем дольше я смотрю в туман прошлого русской поэзии, тем крупнее и значительнее вырастает перед моими глазами фигура Державина. Под неуклюжестью, внешней рассеянностью жизни в нем скрывался очень глубокий, вдумчивый и значительный человек. Может быть, только обстоятельства светской жизни не дали достаточно развернуться этим задаткам. Я не буду говорить о силе и яркости его таланта – это сразу бросается в глаза; я хочу Вам напомнить один эпизод жизни Державина, который Вы, может быть, забыли в деталях или не достаточно внимательно вгляделись. В объяснении к оде Бог (как-никак переведенной на многие языки) Державин пишет:

«Автор первое вдохновение или мысль к написанию сей оды получил в 1780 г., быв во дворце у всенощной в Светлое воскресенье, и тогда же, приехав домой, первые строки положил на бумагу, но, будучи занят должностию и разными светскими суетами, сколько ни принимался, не мог окончить оную, написав, однако, в разное время несколько куплетов. Потом, в 1784 г., получив отставку от службы, приступил было к окончанию, но так же по городской жизни не мог; беспрестанно, однако, был побуждаем внутренним чувством и для того, чтобы удовлетворить оное, сказав первой жене своей, что он едет в польские свои деревни для осмотрения оных, поехал и, прибыв в Нарву, оставил свою повозку и людей на постоялом дворе, нанял маленький покой в городе у одной старушки-немки, с тем, чтоб она и кушать ему готовила; где, запершись, сочинял оную несколько дней, но, не докончив последнего куплета сей оды, что было уже ночь, заснул перед светом; видит во сне, что блещет свет в глазах его, проснулся, и в самом деле воображение было так разгорячено, что казалось ему, вокруг стен бегает свет, и с сим вместе полились потоки слез из глаз у него; он встал и в ту же минуту при освещающей лампаде написал последнюю сию строфу, окончив тем, что в самом деле проливал он благодарные слезы за те понятия, которые ему вверены были».

Вы знаете, как я исключительно интересуюсь всем, что касается литературы, и потому меня очень заинтересовало Ваше обещание (глухое и краткое) сообщить нечто о ваших литературных планах. Но тем не менее, при первой возможности буду знакомить Вас с течением моей работы и постараюсь закончить и прислать мне дорогое Солнышко{107}107
  Стихи «Солнце».


[Закрыть].

Уважающий Вас

Лев Гомолицкий.

9. Гомолицкий – Бему

3. III. 27.

Острог. Замок

Дорогой Альфред Людвигович!

Давно собирался Вам написать, но то увлекала работа, то, протягивая руку к почтовой бумаге, я чувствовал, что письмо еще не готово во мне самом.

Три раза говорил я с Рафальским; читал Своими Путями, выслушивал внимательно всё, что говорил мне Рафальский о «Дуновении» и Ритмах. Сам Рафальский благоговейно декламирует Маяковского{108}108
  Ср. замечания А. Л. Бема в записях к своему вступительнму слову на вечере «Скита» 22 апреля 1932 г. См.: «Скит». Прага. 1922–1940. Антология. Биография. Документы, стр. 663.


[Закрыть], а свое творчество превращает в ювелирную работу. Я вслушался в Маяковского, внимательно перечел отрывки – я не доверяю Маяковскому. Во 1. Он что-то очень предупредительно спешит за настоящим моментом, во 2. он клевещет на Уитмана{109}109
  Гомолицкий, по-видимому, подразумевает строки из поэмы Маяковского «150 000 000»: «В тесном смокинге стоит Уитмэн, качалкой раскачивать в невиданном ритме». – Владимир Маяковский. Полное собрание сочинений. Том 2. 1917–1921 (Москва: Гос. издательство художественной литературы, 1956), стр. 135.


[Закрыть]. Никогда Уитман не имел ничего общего с Маяковским. Маяковский только поверхностно перелистнул Уитмана. Но действительно всё лучшее в Маяковском есть бледная пародия на Уитмана. Маяковский совершает преступление, так как создает в русском читателе превратное понятие об Уитмане{110}110
  В одном из ранних откликов на «Облако в штанах» о сходстве Маяковского с Уитменом говорилось: «С этим американским поэтом у В. Маяковского и вообще есть большое сходство в самом подходе к действительности, в подходе грубом и как-то чувственно боязливом, хотя оба они делают вид, что им совсем не страшно их грохочущее, стальное настояее». – Сергей Буданцев, «Истинный лик», Млечный Путь (Петроград), 1916, № 1, стр. 1. Цит. по изд.: В.В. Маяковский: pro et contra (С.-Петербург: Издательство Русской Христианской гуманитарной академии, 2006), стр. 309. В 1920 г. Н. Чужак писал: «Верхарн, Уитман, Маяковский – вот три имени, которые историк поставит рядом, когда замыслит рассмотреть революцию в человеке, революцию разодранной души, из которой “выжжено” всё нежное, растоптанной так – “чтоб большая”! – и окровавленной как знамя». Цит. по тому же изданию, стр. 461.


[Закрыть]. Необходимо дать хороший перевод Leaves of Grass и ряд статей о творце Новейшего Завета, так как эта удивительная книга есть прямое продолжение Евангелия и отстает от него так же, как Евангелие отстает от Пятикнижия.

Рафальский говорил, что, может быть, представится возможность издать сборник Скита. Это хорошая мысль, надо только возможно полно использовать случай. Формат, платье, шрифт, расположение материала, содержание – всё должно слиться и дать цельное впечатление. Как бы была у места впереди сборника Ваша вступительная статья!{111}111
  О замысле этом см.: Л. Белошевская, «Пражское литературное содружество “Скит”», в кн.: «Скит». Прага. 1922–1940. Антология. Биографии. Документы (Москва: Русский Путь, 2006), стр. 36.


[Закрыть]

Литографированный сборник или ежемесячник очень удачная мысль, если его внешний вид вполне отвечает художественным запросам. Я видел нечто подобное в Варшаве у студентов. Но у них это были бледные листки слегка подрезанного обыкновенного формата писчей бумаги, неряшливые и совершенно неразборчивые. У нас в Остроге в распавшемся теперь литературном содружестве Четки очень практиковались рукописные «издания» и почти ежемесячно выходил журнал нормального формата книги, около 100 стр. номер. Я пришлю Вам статью об Уитмане его друга{112}112
  По-видимому, речь идет о главе «Уот Уитман» в книге Р. М. Бёкка Космическое сознание. См.: Richard Maurice Bucke, M.D. Cosmic Consciousness: A Study in the Evolution of the Human Mind (New York: E.P. Dutton and Company, Inc. <1968>), pp. 215–236.


[Закрыть] и кое-что из Leaves of Grass, переписав по образцу, установившемуся у нас путем трехлетней практики. Наши запросы ограничивались рукописью, одним экземпляром, мы располагали своими ограниченными средствами – но то же можно осуществить и в иных размерах, достигнуть же можно очень больших результатов, по обложке почти неотличимости от книги.

Хотелось бы мне еще обратить внимание Скита на удивительное явление русской литературы – стоящую особняком и, кажется, печально пропущенную (свидетельство страстности и узости в современном) поэзию Рериха. Правда, временами он звучит как Тагор (в чем же беда хотя бы и этого, мало русских поэтов звучало по-Байроновски и еще на какой-нибудь иностранный лад?), но Тагор и Рерих противоположны по духу. Тагор чистый лирик – его поэзия моменты его жизни – на религиозном фоне вспышки сомнений и экстазов, все тонации чувства и мысли. Рерих – та стадия, когда все сомнения и уроки пройдены, выучившийся становится учителем. Я читал лишь Цветы Мории. Рериху подражать нельзя. Его поэзия неотделима от его религии. Это школа религии. Но тем удивительнее ее несомненное достоинство. До сих пор лишь на Востоке умели так сливать поэзию и школу. Тагора, по правде говоря, я не люблю за его специфичность тем и идей, хотя образы его – восторг. Рерих совсем не специфичен – у него нет догмы, чуть-чуть он приближается к Уитману. Есть даже вовсе Уитмановские нотки: «Не знаю, когда сильно слово твое? – Иногда ты становишься обыкновенным. – И, притаившись, сидишь между – глупцами, которые знают так – мало. Иногда ты скажешь и будто – не огорчаешься, если тебя не поймут. – Иногда ты смотришь так нежно на незнающего, что я завидую – его незнанью. Точно не заботишься – ты свой лик показать. И когда – слушаешь речи прошедшего дня, – даже опускаешь глаза, точно – подбирая самые простые слова. – Как трудно распознать все твои – устремленья. Как нелегко идти – за тобою»{113}113
  «Не поняв» (1920), в кн.: Н. Рерих. Цветы Мории (Берлин: Слово, 1921), стр. 56.


[Закрыть].

Оглянувшись на Запад или Восток, с какой грустью возвращаешься к нашей широкой дороге. Какая мелочность – сколько слов ни из чего в напрасных спорах кто виноват – отцы или дети, где есть литература – там или здесь. Анкеты, речи, статьи. И чем больше слов, тем глубже болото, тем мельче в душе и уме. Ли-те-ра-тура! Никто из спорящих не замечает, какое это меткое жгучее клеймо. Поэзии русской сейчас нет: бытовые картинки лучшее, но это не поэзия, а лишь фокус, искусство поэтическим языком рассказать о самом непоэтическом, чем всегда движется современность. Потому он и лучшее, что удивляют: как это он так устроил, что убийство, бойня, насилие вылиты в такие удивительно художественные формы. Дух эпохи, то, что дает нам силу, что движет нами, что определяет нас со всех сторон и потому останется вечно, еще только копится, назревает, а мы лишь учимся, запасаемся средствами, чтобы когда оно придет и потребует от нас или от кого-то из нас, – мы бы не растерялись, но оказались бы во всеоружии, отчетливо сознавая свои силы и возможности.

Что касается Дуновения (Ямбов) и Ритма (дактилей), конечно, не от материала зависит художественность произведения (мрамор или полотно!). Не в том дело. И доказать можно всё, но только в осуществлении или вернее в результатах. Но я вообще начинаю охладевать к Тониту. Я слишком прост для него и многосторонен. Тонит держит меня в повышенном тоне, я могу им писать в наивысшем подъеме, что не только утомляет, но и разрушает (сокращает жизнь). Это не значит, чтобы я не мог писать им холодно, но тогда наруже весь мой технически запас: получается скелет вместо человека. А такие скелеты я не собираю и не выдаю за себя. Здесь мне неуютно и холодно. Как-то не по себе, точно в чужой стране, среди иностранцев, без родного слова, без родственного лица. Я не ставлю никаких граней,

я не даю никаких обетов, м<ожет> б<ыть>, благополучно к 30 годам начну писать сонеты. Но пока меня влечет весна. Во мне всё закипает при мысле о творчестве. Замыслы мне не дают спать. Если ничто не помешает, эта весна будет великолепным взрывом, несущим новое, м<ожет> б<ыть>, не только мне одному.

Той же радости желаю и Скиту.

Всегда

вполне Ваш

Лев Гомолицкий.