Читать книгу "Гимназистки. Истории о девочках XIX века"

Вот и настало, и прошло 20 декабря – день моего рождения. Пришелся он в пятницу, в будний учебный день, и я этому очень рада.

Разбудили меня, как всегда, раненько; я живо-живо встала и бегом в столовую, а там уж мамуся сидит в своем красном с белыми звездочками капотике, который я страшно люблю и называю «мухомориком». Обыкновенно, уходя в гимназию, я бегу целовать мамочку, когда она, еще свернувшись калачиком, в своей постели лежит, потому что рано вставать она ой-ой как не любит; в этом отношении она тоже вся в меня. Тут же, смотрю, поднялась и сидит за Selbstkocher̓ом, а посреди стола, по положению, громадный крендель с моими буквами. Крендель-то кренделем, все это прекрасно, а еще-то что?

– Уж не знаю, Муся, будешь ли ты довольна нашим с папой подарком, пожалуй не угодили. В прошлом году ты этого очень хотела, да я позволить не могла, а в этом, может, уж пыл-то у тебя и поостыл, – говорит мамуся, а вид у нее хитренький, глаза так и смеются. Ужасно я ее такой люблю! – Уж извини, говорит, – если не понравится. Вот посмотри.

А в столовой на качалке лежит что-то, даже видно несколько этих «чего-то» и прикрыто маленькой скатертью; мне почему-то и невдомек было взглянуть туда.

Сперва хватаю сверток, который поверх скатерти. Что-то тяжелое, холодное… Коньки!.. Уж не снимаю, а сдираю скатерть, а там целый костюм для катанья на коньках, весь серенький и отделан сереньким же мехом, таким, знаете, что будто снегом посыпан, – Chinchilla называется. И муфта такая же, и шляпа, немножко сумасшедшего фасона, назад, и отделанная голубым.

Нет, вы не можете, не можете понять, до какой степени я обрадовалась!.. Всю прошлую зиму я просила-упрашивала мамусю позволить мне учиться на коньках – ни за что; а уж я вам говорила, мамочка как упрется, ни в жисть не уступит. Правда, что она никогда так, зря не упрямится, этот раз тоже причина была: в начале прошлой зимы у меня был сильный бронхит, ну, вот она и боялась, чтобы я на льду опять не простудилась. В этом году я уже и не пробовала просить, думала, все равно не позволят, а мамуся-то, умница, сама вспомнила. А еще хитрит: «может, не угодила». Дуся, милая, золото мое!

Вообще она хитрющая, с костюмом тоже как ловко устроилась. Примеряла мне портниха темно-синее платье, что мне шили, и говорит:

– Барышня, будьте такая добрая, померьте вот эту подкладку юбочки и жакетки, а то девочка-то эта больна теперь, сама не может, а вы ей как раз под рост подойдетесь.

Ну, я, понятно, померила, хоть и терпеть этого не могу; а оно вон кто, изволите ли видеть, «больной девочкой» оказался. Ловко!

У нас в гимназии полагается в день своих именин весь класс, всех классных дам и учительниц конфетами угощать. Вот я папочку и попросила, потому покупка фруктов и сластей у нас в доме в его ведении. «Только, – говорю, – чтобы мало не было». Он и постарался, целых четыре фунта купил; папуся мой тоже молодчинище!

В этот день в гимназии весело-превесело было. Многие – вся наша компания – знали, что мое рождение, не без того, чтобы и другим сказать, а остальные как увидели, что я тащу коробищу с конфетами, – несла я ее, конечно, в руках, отдельно, потому где же ее в ранец упихать? – и смекнули, в чем дело. Таня Грачева да Рожнова – есть у нас такая, одной с Грачевой породы – ужасно со мной сразу ласковы сделались, на них всегда нежность нападает ко всем именинницам, то есть к их коробкам, они все около них так и крутятся; ну, и меня удостоили.

Поздравляли, целовали меня почти все, в том числе и Евгения Васильевна, так ласково-ласково меня обняла. Славная она, милюсенькая.

Люба поздравила меня, но сказала, что в три часа еще раз это сделает, когда придет к нам вместе со своей матерью.

Я и без причины готова была целый день хохотать, так мне весело было, а тут еще наша новенькая – Пыльнева за французским уроком до смерти меня насмешила. Задано нам было по Konstantin переводить кусочек с русского на французский и с французского на русский. В первую голову вызывают Пыльневу. Она встает и громко, быстро-быстро, отчетливо так, без передышки начинает:

«Combien de pages а ce cahier?[122]122
  Сколько страниц в тетради? (фр.)


[Закрыть] – сколько кур у соседа?

Voici un coq et une poule[123]123
  Вот петух и курица (фр.).


[Закрыть] – вот обезьяна и попугай.

Ce chien jaune est malade[124]124
  Эта желтая собака больна (фр.).


[Закрыть] – мой дядя охотник.

La tante appelle le chat[125]125
  Тетя зовет кошку (фр.).


[Закрыть] – вот желтое насекомое…»

Так одним залпом все это у нее и вылетело.

– Постойте, погодите, что такое? – перебивает ее Надежда Аркадьевна.

Евгения Васильевна смотрит и смеется, мы с Любой кончаемся от хохоту, положив головы на парты. Шурка взвизгивает на весь класс, она уж засунула себе в рот пол платка, но все-таки не может удержаться; все, даже Леонова, Зернова – все смеются Одна Пыльнева ничего не понимает, стоит, бедная, красная, красная, и глаза полные слез.

– Ну-ка, переведите еще раз, да не торопитесь так, – говорит ей Надежда Аркадьевна

Та начинает совсем медленно:

– Combien de pages а ce cahier?[126]126
  Сколько страниц в тетради? (фр.)


[Закрыть] – сколько кур у соседа?

Опять всеобщий визг.

Крупные слезы начинают капать из глаз Пыльневой.

– Я не знаю, отчего… все… смеются… я по книжке… верно… все…

Наконец дело разъясняется. В той гимназии, куда Пыльнева поступила раньше, французский язык не обязательно было учить, она ни слова и не знает, только читать и писать умеет, да и то неважно, а понимать ничего ж не понимает. В Konstantin же страничка разделена пополам, налево то, что с русского на французский, а направо – с франц. на русский; она же думала, что одно перевод другого, ну, и выдолбила, добросовестно все наизусть выдолбила.

Завтракать нам с Любой не пришлось, мне – потому что хлопот много было, а ей за компанию. Как только зазвонили на большую перемену, я сейчас руки в парту, а коробка, конечно, уже развязанная стоит. Только Надежда Аркадьевна встала, я ей и поднесла. Ну, она, конечно, осведомилась, почему я угощаю, поздравила и взяла две шоколадные бомбы. Потом я понеслась «Женюрочке» предлагать. Та церемонилась, одну несчастную тянучечку вытащила, но я ее стала упрашивать и чуть не силой заставила еще три хорошие конфетки взять. Она вся розовая-розовая – конфузится, а я ведь знаю, что она сладкое страшно любит, потому всегда что-нибудь да сосет или грызет, раза два и мне даже преподнесла.

После нее стала класс угощать. Все берут как берут, а Татьянушка с Рожновой как приналегли!.. Ну, думаю, все до дна выберут. Нет, Бог милостив, еще кое-что осталось. Потом полетели мы сперва в нашем коридоре всех угощать, то есть учительниц, конечно, на всю гимназию где же конфет напастись? – только некоторым моим любимцам перепало, а затем галопом в средний коридор: ведь самые-то мои душки – Юлия Григорьевна и Линдочка – там всегда, потому Юлия Григорьевна не только уроки рисования дает, но еще и классной дамой во II А. Примчались, смотрим – как всегда под ручку гуляют; мы к ним.

– А, – говорит Юлия Григорьевна, – вот и тараканчик наш бежит, – а Линдочка только смеется, глаза прищурила, мордочка острая, ни дать ни взять котенок. Милая!

Ну, я им коробку.

– Это на каком же основании «тараканчик» пир на весь мир задает? – спрашивает Юлия Григорьевна.

– Что-то Марии как будто 20 декабря никакой и не бывало.

Я объяснила им.

– Значит, – опять говорит Юлия Григорьевна, – «тараканчику» нашему сегодня целых десять лет исполнилось. Возраст почтенный, особенно как для таракана. Ну, поздравляю, Муся, желаю всего хорошего и того… Немного успеха по рисованию, а то очень уже там виды удручающие попадаются.

И крепко-крепко она меня поцеловала.

– И я вас от души поздравляю, – говорит m-llе Linde. – Дай Бог, чтобы вы навсегда сохранили такое же доброе чуткое сердечко, – взяла мою голову двумя руками и поцеловала меня в лоб.

Милые! Славные! Дуси! Какая же я счастливая, что меня все так любят!

Когда я пришла домой, то застала тетю Лидушу с Леонидом Георгиевичем, письмо от бабушки, поздравительную карточку от Володи (потом скажу, какую) и моего любимца Петра Ильича.

Тетя Лидуша от себя подарила мне брелок – кошечку с чудными желтыми глазами, а Леонид Георгиевич альбом для стихов (что я говорила! Je connais bien mon monde![127]127
  Я-то знаю моих родственников (фр.).


[Закрыть]). Красивый альбом, чудо, такой большой, серо-зеленый, и на нем ветка розовых, совсем светло-светло розовых и белых гиацинтов, а листки альбома все разноцветные и почти на каждом какой-нибудь чудный цветок. Прелесть, как красиво!

– Да ты, Муся, полюбопытствуй, в середину-то повнимательнее загляни, да и сначала перелистай, а то ты, по обыкновению, с конца смотришь.

Гляжу, а на второй странице что-то карандашом нарисовано. Вот насмешник противный! Все-то он помнит и потом всю жизнь проходу не дает!

На листе нарисована я своей собственной персоной, а рядом со мной мой милый ушастик – Ральф. Я сижу за столом и, высунув кончик языка, скривив голову набок (сколько уже мне за это доставалось и от мамуси, и от Барбоса!), пишу, а Ральф, задние лапы на кончике стула, передние на столе, старательно треплет книгу. И ведь правда это было, так он всего моего Евтушевского и сжевал, пришлось нового покупать. И откуда только этот новоиспеченный дядюшка всякие такие штуки разузнает? Неужели это мамуся такая предательница?

Петр Ильич, тот ведь без конфет и в дом, кажется, войти не умеет, а тут еще случай такой хороший – рождение, вот и притащил он громадную круглую коробку, а на ней сверху сидит на задних лапах заяц, да такой милюсенький. Роста как всамомделешные маленькие зайцы бывают, сидит, головушку свою милую на сторону своротил и грызет морковку. Ну, как не поцеловать Петра Ильича за это? И поцеловала.

Пока это я благодарила да целовала всех, пришли дядя Коля и m-me Снежина с Любой. Дядя Коля принес мне тоненькое золотое колечко, по которому бегает прехорошенькая серая мышка.

– Получай, котенок, – говорит, – нашей кошке Муське мышку на забаву.

И где он только раздобыл такую славную штуку? Я никогда еще подобной не видела.

Люба подарила мне две чудные розовые вазочки, знаете, такого цвета, как светлый кисель с молоком, а сверху на них веточки красной смородины, из стекла, конечно, но так хорошо сделано, так аппетитно что съесть хочется.

Вся эта публика сидела недолго, попила шоколаду, чаю, поела всяких вкусностей и разбрелась по домам. В этот день по-настоящему праздновать не могли – будни и все заняты, а решили отложить на 25-е, тогда и елку, и мое рождение сразу отпразднуем. Немножко это мне невыгодно… Впрочем нет, ведь подарки я полностью за 20-е получила, авось и 25-го меня не обделят.

А знаете, какую карточку кузен-то мой (ах, вот хорошее слово для «нашего» немецкого языка – cousin – die Mucke[128]128
  Комар (нем.).


[Закрыть], так вот самый-то этот Mucke мне прислал? Сидит в шикарной гостиной обезьяна, в décolleté[129]129
  Декольте (фр.).


[Закрыть] платье, manches courtes[130]130
  С короткими рукавами (фр.).


[Закрыть], в нарядных туфельках, с веером, а перед ней с моноклем, во фраке, в белом жилете, с коробкой конфет под мышкой и с торчащим из-под фрака кончиком хвоста – кот, толстый, жирный кот, и почтительно так мартышке к ручке прикладывается.

Ну, уж и семейка у нас, нечего сказать, родственники! Неизвестно, кто самый большой насмешник. Пусть себе, но милые они все премилые, и люблю я их крепко-крепко.

Положительно нет ни минутки свободной, чтобы записать что-нибудь в дневник, так и рвут во все стороны, то туда, то сюда, и все такие вещи, что не откажешься, уж больно интересно.

На первый день, как и решено было, устроили ёлку. Сами знаете, сколько это возни: все обвяжи, прикрепи, прицепи, а венчики – знаете, такие красивые разноцветные кружочки из леденца? Кушали? Нет? Попробуйте, следует, они у Кузнецова по 60 коп. за фунт продаются – так их еще и расцепи, потому они вечно так посклеиваются, что ни тпру, ни ну; особенно если их еще перед употреблением в холодное место поставить, а мамочка прежде так и делала, думала лучше, – куда там! тогда уж прямо пиши пропало, ни за что не отдерешь, раскрошатся на кусочки, и ничего больше не остается, как съесть их.

Ах, как я люблю елку! По-моему, без нее Рождество не Рождество. Если бы мне бог знает сколько подарков наделали и без елки, я бы не утешилась. Под елкой все, все красивее кажется. И потом, что я просто обожаю, это минуту, когда елка уже готова, все навешено, свечи вставлены в подсвечники, подсвечники сидят верхом на веточках, – все это и мы, конечно, тоже помогаем прилаживать, а потом вдруг:

– Ну, дети, теперь идите в кабинет, а мы здесь без вас все зажжем.

Пойдешь это туда, двери за вами закроют; порассядешься, кто где, а только разговоры все не клеятся, нет-нет, да невольно и прислушиваешься к тому, что в гостиной творится. Бумага шуршит… Что-то вынимают… Еще… Опять… Стук… Что-то кокнули…

– Что такое? Что? – голос папы.

– Нет, ничего, я только стукнула Турка, – отвечает мамочка.

Что за турок? Интересно. Опять шур… шур… шур… опять шуршит. Наконец нас зовут.

Как весело, радостно, так по-праздничному сияют милые огоньки, много-много их и среди комнаты, и на стенах залы, даже на стене кабинета, даже в мамусином будуарчике. Елочка отражается во всех трех зеркалах гостиной, в папином висящем над тахтой зеркале, в мамочкином трюмо. Чудо!

Из детей были только Снежины – Люба с Сашей, да наш Володя, а из больших мамочкины три кузины – Женя, Нина и Наташа, их брат – студент Боба, дядя Коля, Леонид Георгиевич с тетей Лидушей, Петр Ильич – да, кажется, и все; свои только, все самые близкие. Каждый получил хорошенькие подарки и чудные бонбоньерки. Всех подарков перечислять не стану, это и я засну, пока напишу, да и тот, кто читать будет, тоже носом клевать начнет, где же там? Подумайте, столько людей и каждому по одному, два, а то и три подарка. Скажу только, что я получила; журнал «Всходы» за весь прошлый год в чудном зеленом с золотом переплете; душку-предушку туалетный столик, покрытый белой кисеей и весь подхваченный голубыми бантиками, а на нем страшно симпатичный приборчик из сине-зеленоватого стекла, вроде моего фонарика. Теперь моя комнатка еще милей и уютнее станет. Потом пенал, круглый, с пресмешной головой арапчонка наверху, бюварчик и книгу «Две девочки и один мальчик», которую мне давно хотелось иметь; говорят, преинтересно, но сама я еще ничего сказать не могу, потому нет таки решительно ни минуты, чтоб почитать.

Пока елка горела, мы ели, ели и ели, да еще хлопушки хлопали и потом наряжались в колпаки и костюмы, которые в них всегда бывают. Взрослые все тоже должны были надевать. Мамочку нарядили пожарным, а Петра Ильича чухонкой молочницей; Володьке достался костюм bébé, мне – мак, Любе – рыбачка.

Если б вы только видели Петра Ильича чухонкой! Толстый, милый, жирный, под подбородком завязочки от чепчика, а из-под завязочек его собственная говядина так и висит.

Но это все еще ничего, дальше лучше было. Затеяли опять в шарады играть, это любимая игра Жени, Нины и Наташи, они чудно умеют и выдумывать, и представлять. Этот раз все, все без исключения приняли участие. Разделились, как всегда, на две партии – одна представляет, другая смотрит и отгадывает, по очереди. Я была в одной партии с Наташей, Петром Ильичем, Женей и Володей. Этот раз очень заковыристые шарады придумывали, такие слова попадались, что я не особенно-то и понимала их. Но это все равно, не в том дело.

С самого начала была шарада «куль – е – бяка»

Первую картину так изобразили (это наша партия). В Малороссии, в крестьянской избе сидят хохлатки. Все мы хохлатками и нарядились, накрутили вроде таких… как они называются?.. ну, что малоросски на головах носят, тряпочки такие? ну, все равно. Поняли? – и сзади концы прицепили, будто ленты и косы; обмотались пестрыми салфетками, скатертями. Очень хорошо. Сидим. Вдруг из другой комнаты пение:

 
Я до кумы иду,
Ей кулечек несу,
А у том у куле
Черевички куме.
 

Входит Петр Иванович, в своей военной форме с аксельбантами, а сверх сюртука вместо кушака повязан пестрый платок, что наша Дарья на рынок надевает, на голове моя серая барашковая шапочка, как хохлы носят, под рукой кулек, и входит он приплясывая и опять припевая:

 
Я до кумы иду,
Ей кулечек несу…
 

Ну, потом подходит к нам, здоровается, начинает из «куля» вынимать то одно, то другое и всем хохлаткам раздаривать. Мы все рады, все заглядываем в «куль», а он из него вещицы все тянет да тянет.

Это был «куль».

Потом второе: «Э… э… э». Будто мы в ложе, а один господин (Боба) все экает, так фатовато, противно говорит.

Последнее – «бяка». Вот как мы тут все живы остались и не перемерли со смеху, так я и до сих пор не знаю. Уж не говорю про Любу, про меня, но мамуся платком слезы вытирала, так она смеялась.

Третью картину, самую эту «бяку», так изобразили:

Мы все – маленькие дети, только Женя гувернантка. Мы одни в комнате, шалим, кричим, деремся. Вдруг дверь отворяется, и Петр Ильич в бумажной шапке с султанчиком, за поясом зонтик вместо шашки, вприпрыжку, верхом на половой щетке вскакивает в комнату и начинает как будто давить нас. Мы визжим, кричим, он все скачет. Дверь распахивается, влетает гувернантка – Женя. Как посмотрела она на Петра Ивановича – и роль свою забыла, чуть на пол не садится от смеха. Наконец с силами собралась, стала бранит нас, всех по углам рассовала, а мы-то ей со всех сторон: «Злюка!», «Бяка!», «Бяка!»; Петр Иванович схватил ее за платье, сам все верхом на щетке скачет и ее за собой по всей гостиной за юбку тянет и громче нас всех: «Бяка! Бяка! Бяка!»

Кто не видел, и тому, я думаю, смешно читать будет, а посмотреть, так, я вам говорю, умереть надо.

Целое было – «кулебяка»; ничего особенного: именины и угощают кулебякой.

Другая шарада была тоже уморительная, даже того, не так, чтоб и слишком comme il faut[131]131
  Прилично (фр.).


[Закрыть], но ведь мы были все свои, только родные, Петр Ильич не считается, он все равно что свой, да и тут опять он одну из главных ролей исполнял. Я ее все-таки запишу, а коли кого-нибудь из читающих мой дневник уж очень большая comme il faut̓ность одолеет, пусть перемахнет странички через две, но только, право, он много потеряет; уж мамуся моя, вы знаете, y-ух как за bon genre[132]132
  Хороший тон (фр.).


[Закрыть], стоит, а здесь и она не выдержала, смеялась как девчурочка.

Другая шарада была – «карикатура».

Первая картина – корчма. Женя в переднике (накидка с подушки), платочек (чайная салфетка) на голове – хозяйка. Публика заходит закусить и выпить, кто рюмочку, кто две. Вдруг дверь с шумом распахивается, и в шапке набекрень вваливает гуляка-француз – Боба.

– Эй, madame! Un quart, де водкэ![133]133
  Эй, мадам! Четверть (Бутылка, 3 литра), де водкэ! (фр.)


[Закрыть] – кричит.

Женя низко кланяется.

– Стаканчик прикажете, вашей милости?

– Нэ, нэ, стаканшик, donnez un quart[134]134
  Дайте четверть (фр.).


[Закрыть] де водкэ! – грозно вопит француз.

– Рюмочку, рюмочку? – все не понимает хозяйка.

– К шорту рюмашка, – quart, quart[135]135
  Четверть, четверть (фр.).


[Закрыть] де водкэ, – ревет гуляка.

– Прости Господи, что твоя ворона раскаркалась, – говорит Женя. – Ну его! Дам четверную, пусть пьет. – Приносит ему большую бутыль.

Это было «quart».

Второе. Все мы будто идем дачу нанимать. Выходим на улицу, то есть в гостиную, а там метут, каждый около своей дачи, три дворника: Петр Ильич, Боба и Володя и беседуют себе, по-настоящему, по-дворницки. Мы появляемся. Наташа обращается к Бобе:

– Нельзя ли, любезный, дачу осмотреть?

– Для ча нельзя? иик… завсегда… иик… можно… Ножа… иик… луйте… иик…

– Фу, какой ужасный дворник, – говорит Наташа, – не будем лучше и дачи смотреть; (к дворнику): – Мы, братец, другой раз зайдем, теперь поздно.

– Мо-ожно… иик… и другой… для ча… иик… нельзя? Мы… иик… завсегда… иик… готовы… иик… служить.

Подходим к Володе. Наташа опять:

– У вас, братец, дача отдается?

– Так… иик… тошно… иик… ваше пре… иик… посходи… иик… тельство и… ик…

Наташа не может сдержать хохота, мы все тоже валяемся, даже мамуся весело так, раскатисто хохочет. Но Наташа опять входит в роль, подтягивает губы и обращается к нам:

– Я думаю, здесь и смотреть не стоит, видите, тут дворник тоже уже начал… – она не договаривает…

– Да, да, конечно, – говорим мы, – не стоит, вон там третий стоит, приличный такой, верно и дача хорошая. – Подходим к Петру Ильичу.

– Сдается дача? Можно посмотреть?

– Можно… иик… можно, а… иик… сколько… иик… вам комнат иик… иик… иик… иик…

– Нечего сказать, хороши, – говорит Наташа, – точно все сговорились. Фи, уйдем, может это заразительно, я чувствую, что и мне что-то хочется иик… икать…

Второе, вы поняли – было, pardon, «икать».

Третье – «ура». Ничего особенного: пили на свадьбе за здоровье новобрачных и кричали «ура». Целое – «карикатура» (немного оно безграмотно вышло, мягкий-то знак лишний, ну, да ведь это не русский урок – сойдет).

Нарядили мы все того же Петра Ильича дамой, в белое платье, которое смастерили из всяких покрывал, на голову надели ему такую большую мамочкину шляпу с пером, дали веер в руки, и вот он, приподняв шлейф и приложив руку к сердцу, сперва присел, а потом нежным женским голосом запел:

– Поймешь ли ты души моей волнение…

Дальше не помню, какие-то мечты, цветы, что-то подобное. Нет, это надо было видеть его! Умирать буду, не забуду!

Много еще шарад представляли, да всех не опишешь. Потом сделали маленькую передышку. Кто пить пошел, кто курить, кто что-нибудь с елки снимал пожевать.

Вдруг через некоторое время появляется Володя, и физиономия у него этакая особенная, сильно жуликоватая, сразу видать, что какую-нибудь штуку устроит:

– Многоуважаемые тети, дяди, папа, кузина, гости и все старшие! Прошу минутного внимания. Сие произведение…

Дальше я со страху не слышу. Ну, думаю, беда, на дневник мой наткнулся, верно, ключ в столике оставила, вынуть забыла. Руку за воротник – нет, есть, на мне мой ключик; слава богу! Как гора с плеч. Что же он там откопал?

– Итак, – слышу опять – выньте носовые платки и прошу внимания.

Вытягивает что-то из кармана… Батюшки! – Сашин роман! В руке у Володи синеет тетрадочка, а Сашины уши сперва краснеют, как кумач, а затем стремглав скрываются вместе со своим обладателем в соседней комнате.

– Любовь Индейца Чхи-Плюнь, – возглашает тем временем Володя. – Роман политический и литературный.

«Было очень жарко и индеец Чхи-Плюнь хотел пить, а до реки Невы бедняжке далеко было, – от себя вставляет он, – а потому он стал собирать землянику в дремучем лесу, около Сахары, где рычали свирепые Тигры и Ефраты. Тогда он видит, что идет – хватит ли у меня только сил выговорить? – чудной красоты индейка Пампуся. «Пуся, моя Пуся, Милая Пампуся, – опять коверкает Володька, – женись на мне, будешь мадам Чхи-Плюнь!» – «Хорошо, – говорит Пимпампуся, – я женюсь на тебе, если ты меня любишь; но если ты меня любишь, о мой Сам-Пью-Чай, то подари мне золотое кольцо, которое было продето в нос нашей царицы Пуль-Пу-Люли». – «Хорошо, – говорит Чхи-Плюнь – подарю!» – и он пошел тащить кольцо из носа Пуль-Пу-Люли (до чего, о любовь, ты не доводишь! – опять понес Володя отсебятину, закатив глаза и вздыхая), а индейка раскрыла зонтик, села на блюдо и помчалась на крыльях радости прямо на кухню, где ее, начинив предварительно черносливом, изжарили в свежем масле.

Мир праху твоему, царица души Чхи-Плюнь».

(Продолжение следует.)

Хохот был всеобщий, только Саша, стоявший с самого начала чтения красный, как рак вареный, понемножку-понемножку все пятился к двери, пока не нырнул в нее.

«Браво! Браво! Автора! Автора!» – закричал сам же первый Володька, ну, да и мы, грешники, подтянули.

Но автор пропал без остатка. Пошли на розыски, и наконец дядя Коля вытащил его, несчастного, из-под дивана в мамином будуарчике, куда он забился. Хоть и не люблю я его, но он так был сконфужен и имел такой жалкушенский вид, что мне его немножко жаль стало. А Володьке-то от старших влетело за то, что он бедного Сашу переконфузил.

Да уж насмеялись и надурачились мы в тот вечер вволюшку. Хорошо!