Читать книгу "Гимназистки. Истории о девочках XIX века"

Нет, это положительно невозможно, какими нас солеными завтраками в гимназии кормят! Прямо-таки пить устаешь. В последний день перед роспуском на праздники расщедрились, дали по чашке ухи и по куску пирога к ней. Ну, уж и уха, доложу вам! Какая-то горько-соленая, точно вода морская; но воде простительно быть такой, потому в ней селедки водятся, а в ухе нашей кроме каких-то лилипутских рыбинок, – не знаю уж, как они там называются, – ничего решительно не водилось. Спасибо, мамуся меня теперь питьем снабжает; сперва думала чай давать, но холодный не вкусно, молоко с иным блюдом не особенно-то мирится, вот и выклянчила я себе клюквенного квасу, это и очень-очень вкусно, и жажду утоляет. Всякий день дают мне по такой небольшой бутылке.

Последний раз за уроком рисования Юлия Григорьевна по обыкновению обходит ряды, рисунки поправляет; подсела ко мне, а у меня лист большой нарисован, то есть на том картоне, с которого я срисовываю лист, – а у меня вышло что-то вроде кривого треугольника. Стала она поправлять. Я это только так говорю «поправлять», на самом деле она по очереди каждую линию стирала и делала новую. Я, чтобы дать ей место, немного отодвинулась и облокотилась на свою открытую сумку; сижу и смотрю. Вдруг – пуф! – выстрел, потом бж-ж… мокро! Это квас-то мой разгулялся. Веревочку, которая пробку держит, я перерезала, чтобы на большой перемене долго не возиться, – я постоянно так делаю – и ничего, всегда благополучно стоит, а здесь, как я рукой да боком прилегла на нее, да пригрела, квас-то и забеспокоился.

Мой дивный рисунок весь красный – покраснел, бедненький, от стыда за меня, вероятно, – с физиономии моей течет, с Любиной тоже, ее тетрадь также оросило, на полу лужа, на учительском столе и журнале красные кляксы – скандал! Слава богу, Юлия Григорьевна цела и невредима, и ведь надо же, чтоб это именно на ее уроке случилось! Отчего не на арифметике? «Краснокожке» пользительно было бы душ принять. Это уж называется не везет. Сколько смеху было – и не передать, просто за бока держались. Люба немножко сокрушалась, что ей так тетрадь разукрасило, но потом успокоилась – все равно ведь уже конец сезона.

Но как квас стреляет, подумайте только: где я, а куда пробку отбросило – к Сахаровой, впрочем вы не знаете, где она сидит, – на противоположном конце класса – и прямо это ей по носу ударило; ну, думаю, шишку набило; нет, ничего! А у нее, у бедной, и так уже украшение – лоб зашитый. Не знаю отчего, очень меня это интересовало, но неловко же так прямо спросить, отчего, мол, тебе лоб зашивали? Ну, я обиняками разными рассказываю ей, как сама часто хлопаюсь, и то там, то там что-нибудь да расквашу.

– А ты? – спрашиваю.

– Нет, я, – говорит, – падала много раз, но шибко никогда не разбивалась.

Значит, так верно и родилась с зашитым лбом.

Прихожу домой; у нас доктор, Володю осматривает. Сказал, что теперь все хорошо и ему можно со следующего же дня начать гулять. Я прохожу, а Володька шепчет:

– Новость, Мурка, рада будешь, то есть как никогда.

– А что?

– Потом, когда доктор уйдет.

Опять жди! Хочу пройти, а тут мамуся меня остановила.

– Будьте так любезны, доктор, пропишите что-нибудь моей девице, а то она побледнела у меня за последнее время, да и голова с утра иногда болит.

Это правда, у меня с чего-то голова разбаливаться стала.

Взял он меня руками за голову и ну тянуть за нижние веки, а потом зачем-то зубы смотреть стал.

– Маленькое малокровие, и нервна девица немножко. Поскорей весной на воздух и овес давайте ей пить.

Ишь чего надумался, овес пить! Еще сеном кормить начнет.

Володька, как услышал, обрадовался, дразнится теперь:

– Смотри, Мурка, еще ржать начнешь. Да тетя не ошиблась ли только, не позвала ли по ошибке ветеринара, что-то у него приемы больно странные: первым делом в зубы смотреть, потом овса засыпать велел.

– Ну, ладно, поехал. Скажи лучше новость.

– А новость важнецкая – наследник родился.

– А мне что? Был один, теперь два будет.

– Да ты думаешь, у кого?

– Да понятно не у тебя, а у государя.

– А вот и нет!

– Ну, так у кого?

– У тети Лидуши.

– Ну-у?.. Врешь!..

– Ел-боб, не вру.

– Когда? Да нет, врешь! Мамочка, правда, он говорит, у тети Лидуши сын? – лечу я к мамусе.

– Правда, Мусинька, вчера вечером родился.

– А как его зовут?

– Да пока никак, ведь его еще не крестили, но назовут, вероятно, Сережей; тетя очень любит это имя.

Наконец-то! Давно пора было! Но как я рада. Это ужасно-ужасно хорошо! Вот весело теперь будет! А все-таки жаль, что он мне племянником не может прийтись. Так бы хотелось, такой милый, круглый, весь в локонах, бегает за мной: «Тетя! Тетя!»

Понятно, я стала сейчас же упрашивать мамочку повести меня к тете Лидуше, но она ни за что не соглашалась, говорит, что мальчуган еще слишком маленький, надо обождать несколько дней, теперь его беспокоить нельзя. А мне так хотелось, так хотелось, ведь я никогда в жизни не видела совсем-совсем маленького ребенка, видела только, как на улицах розовые и голубые мамки их в таких длинных платьях и капорах носят; да ведь это издали и чужие.

Он, верно, милюсенький должен быть, особенно если на тетю Лидушу похож, ведь она такая хорошенькая. Да, но только тогда у него светлых локонов не будет, ведь тетя почти такая же черненькая, как мамочка. Но уж розовый, белый, наверно, будет, и глаза большие-большие. Интересно, как его тетя одела, мальчиком или девочкой? Потому что иногда ведь маленьких мальчиков и в платьицах водят. Нет, пусть оденет его в матросский костюм, это страшно мило должно быть, такой малюсенький мужчина.

Надо ему для первого знакомства что-нибудь подарить. Что? Куклу не дашь, ведь мальчик… Отлично! У меня махонький белый барашек есть, его и отнесу. Только бы скорей повели меня туда, так хочется посмотреть!

Опять я сто лет ничего не записывала, все не приходилось. На Страстной неделе мы всем домом говели в одной церкви со Снежиными, но кроме как в церкви с ними не виделись – время ли по гостям ходить?

Люблю я, ужасно люблю Страстную неделю и все приготовления. Так торжественно, пахнет постным маслом, снятками, все в каком-то особенном настроении, даже говорят тихо, ровно, не спеша; все такие кроткие. Даже Дарья с Глашей почти не бранятся, да правда и некогда: Дарья печет, месит и жарит, Глаша моет, трет, выколачивает. Но и суетятся как-то тихонько, будто на цыпочках.

Папочка с мамочкой постятся, но нам с Володей это позволяют только наполовину и заставляют всякий день съедать по тарелке крепкого бульона. Я еще ела свое сено… то есть… я хотела сказать, свой овес. Ну, и гадость же! И как только бедные лошади могут этим всю жизнь питаться? Зато мы с Володей отводим душу на икре, копченом сиге, пирожках с грибами и тому подобных вкусностях. Кстати о грибах, Володька-таки не утерпел и изобразил, как две барыни в посту на улице встречаются:

– Ah, bonjour![144]144
  Ах, добрый день! (фр.)


[Закрыть]

– Bonjour, cherie![145]145
  Добрый день, дорогая! (фр.)


[Закрыть]

– Est-ce que vous gavez?[146]146
  Вы «гове»?! (фр.)


[Закрыть]

– Oui, je gave.[147]147
  Да, я «гове»! (фр.)


[Закрыть]

– Et qu’est-ce que vous mangez?[148]148
  И что же вы едите?! (фр.)


[Закрыть]

– Des pirogues avec des gribéа![149]149
  Пирожки с «грибе»! (фр.)


[Закрыть]

(Володя опять шутит и вставляет во фразу русские слова.)

Только насмешил меня в то время, когда я говела, а разве это хорошо? И то я так боялась, так боялась что-нибудь забыть на исповеди сказать; уж я припоминала-припоминала, кажется, ничего не утаила, а то ведь это страшный-страшный грех.

Самая интересная суетня началась с четверга вечера; делали куличи, мазурки, и от всякого теста Дарья давала мне по кусочку, так что я сама смастерила и булочку, и мазурку со своими буквами наверху. В пятницу красили яйца лаком семи цветов. У меня неважно выходит, но Володя так размалевал, просто чудо: и цветами, и разноцветными треугольниками, вот как мячики бывают, и точно ситцевые, такие веселенькие, пестренькие, просто игрушки!

В субботу приготовляли пасхальный стол. Как всегда, скатерть по краю украсили зелеными ветками, знаете, бабы продают такие, длинные-длинные, по три-четыре аршина каждая! Очень красивые. Наставили много гиацинтиков, дивно хорошо вышло, а уж про то, какие вкусные вещи между всем этим разместили, и говорить нечего!

К заутрени нас ни за что не взяли, а уложили в десять часов спать и обещали разбудить, когда придут из церкви разговляться. Уж я сквозь сон слышу, что звонят, живо вскакиваю, набрасываю халатик, бегу!

«Христос Воскресе! Муся», – говорит мамочка. И всякий год, когда я первый раз слышу эти два слова, у меня точно какие-то мурашки по спине пробегут, в горле что-то зажмется, точно плакать хочется, и я не могу сразу, совсем сразу ответить: «Воистину Воскресе!» А колокола гудят, весело, торжественно, радостно так. Ах, хорошо, хорошо!

На первый и на второй день приходили поздравители, христосовались, ели, пили, пили и ели. Мы, дети, плюс Снежины, катали яйца, а в еде от поздравителей тоже не отставали. Наконец вчера мамочка повела меня к тете Лидуше.

Володька страшно смеялся, когда узнал, что я хочу будущему Сереже барашка отнести, мамочка тоже говорила, что он еще не поймет, но я все-таки игрушку в карман взяла, да еще прихватила хорошенькое пестрое яичко. Что ж тут не понять? – держи в руках да смотри.

Приходим. Ну, конечно, нас целуют, обнимают. Тетя Лидуша радостная, сияющая, Леонид Георгиевич тоже.

– Хочешь, Муся, конечно, Сережу моего посмотреть? А он славный будет мальчуган. Вы как раз вовремя пришли, он теперь не спит – гуляет. Пойдем.

Входим. Смотрю направо, налево, – никто не гуляет, стоит только нагнувшись над кроватью, широкая голубая спина, а посреди комнаты прелестная плетеная колясочка из белых палочек, а между все голубое что-то просвечивает.

– Ну-ка, Александра, покажи барышне нашего кавалера, – говорит тетя.

Голубая спина отодвигается. Я подхожу. На кровати лежит и барахтается что-то маленькое, красное-красное. Неужели это и есть Сережа? Бедная, бедная тетя Лидуша! Ведь это ужасно иметь такого сына!

Я нагибаюсь и начинаю его разглядывать: он ни брюнет, ни блондин, потому что волос у него совсем нет, только на макушке какой-то рыжеватый клок торчит; глаз ни больших, ни маленьких, ни серых, ни черных, а только две узенькие полоски и там что-то синевато-мутное просвечивает; бровей и ресниц и в заводе нет, зато рот!.. от уха до уха и внутри ничего – пусто! А уши торчат, как ручки у котелка. Ноги и руки – все кверху, а пальцы и на ногах, и на руках растопырены, точно двадцать червяков в разные стороны торчат, и все это дрожит, трясется, а красный он!.. Целиком, с головы до пят такого цвета, как вареные помидоры. И потом, я думаю, что он больной, не переломана ли у него спина? Потому он вытянуться не может, все ноги кверху торчат. Бедный ребенок! Бедная тетя Лидуша! Это ужасно!.. Но она, кажется, довольна… Нет, верно так только притворяется, нельзя же всякому сказать: «Какая я несчастная, что у меня такой уродец родился». Коли Бог послал, ничего не поделаешь – люби.

Хотела я его на руки взять, но он весь мягкий, точно кисель, того гляди развалится. Правду Володя говорил – какие ему игрушки, ничего он ровно не понимает; кисель киселем!

– Ну, довольно ему гулять, еще простудится, вот уже икать начинает, – говорит тетя Лидуша.

Это «гулять» называется: дрыгать руками и ногами сразу – ну, прогулочка! Но как это он умудряется ногу в рот засовывать, неужели можно дотянуть? Непременно попробую.

Тетя и Леонид Георгиевич наперерыв спрашивают: «А что, видела, какой славненький?» Я что-то бормочу и краснею. Неловко же правду сказать?

– А знаешь, Муся, что мы порешили? Через неделю собираемся его крестить, и отгадай, кто будет его крестная мама? А?

Неужели?!.

– Тетя Лидуша… неужели?..

– Ужели! Крестная мама будет наша Муся, а крестный отец твой любимец, Петр Ильич.

Господи, вот счастье! Об этом я даже и не мечтала. Жаль только, что крестник мой того… Подгулял немножко, даже и очень множко, но авось покрасивеет еще, может, он такой потому, что еще не крещеный. Дай-то бог! И отчего они его так долго не крестят? – ведь это ужасно неприятно, вдруг сын – язычник.

Ну вот нашего маленького нехристя и окрестили, теперь все в порядке. И так это торжественно, интересно все совершалось.

Мамочка объяснила мне, что у русских водится такой обычай, чтоб крестная мать дарила своему крестнику рубашечку, чепчик и белое одеяльце: мальчику с голубыми бантами, девочке – с розовыми. Вот она вещи эти и раздобыла, все такие красивые, с вышивками, кружевами, а одеяла так даже целых два: одно светло-голубое, атласное, стеганое, – другое белое пикейное с голубыми бантами. Потом еще купила она такой большой пестрый платок для батюшки, руки вытирать. По-моему, гораздо проще полотенце повесить, нет, говорят, платок полагается. А только что ему потом с ним делать? Самой мне мамочка сделала тоже белое платье с голубым шарфом и всякими голубыми принадлежностями.

Накануне крестин вдруг звонок, является Петр Ильич. Мамочка выходит.

– Нет, – говорит, – простите, Наталья Николаевна, этот раз я не к вам, а по важному делу к моей кумушке.

Ведь мы теперь с ним кумовья – вот потеха! Лечу.

– Ну-с, дорогая кумушка, честь имею преподнести и просить завтра же непременно надеть эту штучку.

С этими словами он протягивает мне пакетик. Я благодарю и спешу развернуть, но, по обыкновению, там бумаг и ленточек невесть сколько понапутано, точно в Сибирь посылку отправлять собрались. Ну, наконец! Открываю… Ах, какая прелесть! На хорошенькой золотой цепочке золотой матовый медальон, совершенно гладенький, только вкось идут три жемчужинки, но такие красивые, совсем розовые, я их сперва и за жемчуг не признала. Милый Петр Ильич! Всегда выдумает что-нибудь для меня приятное. Я еще и еще ахала и благодарила, а мамуся бранила его за то, что он слишком меня балует. Само собой разумеется, что как только я была на следующий день во всем параде, то и медальон не забыла на себя нацепить.

К тете Лидуше мы пришли первые и принесли с собой всю Сережину обмундировку. Этот раз он не «гулял», а лежал свернутый булочкой в чем-то вроде белого полотняного конвертика, обшитого оборочками. В таком виде он был приличнее, не трясся, лысой головы видно не было, растопырок тоже, и потом он немножко побелел – меньше похож на помидор. Мамочка уверяет, что он будет премиленький, говорит, будто все дети пока совсем маленькие, такие же некрасивые, как он, даже бывает еще гораздо хуже! Ну, это-то вряд ли. Дай бог, чтоб он уж скорей хорошел.

Мало-помалу стали сходиться все гости, все больше свои; потом привезли большую металлическую лохань – купель называется, – наконец пришел и священник. Купель поставили среди гостиной, налили туда воды и на ручку прицепили наш знаменитый пестрый платок. Когда все было готово, священник стал около купели, а мы с Петром Ильичом за его спиной, и Сережу сперва взял Петр Ильич.

Ну, горлышко у моего крестника! Как это он только вытерпеть мог – орал все время, да так, что просто в ушах звенело! Ему и соски всякие в рот совали – кричит-заливается. Хороший ребенок: и красивый, и тихонький. Бедная тетя Лидуша!

Боже, как страшно было, когда батюшка его в воду окунул! Я думала, вот-вот сейчас или утопит, или задавит! Руки у священника большие, положил он Сережу на ладонь, пальцами другой руки заткнул ему живо уши, рот и нос. Бедный Сережа, весь как-то назад изогнулся и стал совсем похож на снятка, как они в супе плавают. Пока его окунают – молчит, но как вытащат, кричит!.. Ну, да это понятно, тут удивляться нечему, ему верно, бедному, тоже страшно было! После купания его уже мне на руки положили. Опять страшно: ну, шлепну! Петру Ильичу хорошо, он его в конвертике завернутым держал, а мне его развязанным дали, того и гляди выскользнет.

Пришлось три раза обойти вокруг купели, потом священник велел нам с Петром Ильичом три раза дунуть и плюнуть. Потом… Да, потом еще ребенка чем-то душистым, маслом каким-то мазали, потом… Потом, кажется, все.

Тут началось поздравление, шампанское. Петр Ильич мне руку поцеловал. Еще бы! Ведь это очень, очень серьезно, это совсем не шутки быть крестной матерью; мамочка объяснила мне, как это важно. Теперь, когда тетя Лидуша умрет… То есть что я говорю… Сохрани Бог, Боже сохрани, чтоб это когда-нибудь случилось, я только так говорю, как по закону полагается, я ему тогда все равно что мать буду, должна воспитывать, заботиться о нем; разве это все не важно? Всякий понимает, что да.

За обедом пили за мое здоровье, за здоровье новорожденного. Весело было очень, жаль только, что рано разошлись.

Когда батюшка как-то чихнул и полез в карман за носовым платком, вдруг смотрю – тянет что-то большое, красное с цветами, думала, кусок ситцевой занавески; нет, вижу сморкается. Теперь понятно, что он с моим платком делать будет; не заваляется, пригодится.

А Володя-то наш оказывается преостроумный юноша. Несколько дней тому назад вдруг кхи-кхи – кашлять изволил начать; как будто ума в этом особенного и нет, а вышла одна прелесть. Хоть по календарю у нас и весна полагается, но это еще ровно ничего не доказывает – календарь сам по себе, холод сам по себе; ветрище старается – дует будто зимой, а Володя себе мой разгуливает, а пальтишки-то, знаете, какие у кадет, легонькие, ветром подшитые, вот и простудился.

Сперва мы все страшно перепугались, думали – опять воспаление легких будет, потому, говорят, раз было, того и гляди, второе хватишь; но теперь испуг наш давно прошел, а я, грешный человек, рада-радешенька, да и Володька тоже. Послали, конечно, сейчас же за доктором; тот начал стукать, слушать: «Дышите», «Считайте раз, два», всякую такую комедию проделал и сказал, что опасного ничего нет, только все-таки где-то что-то не в порядке, еще не залечилось, а потому нужно его скорей везти туда, где потеплее, – в Крым или Швейцарию.

Ведь эдакий умница доктор! Лучшего он ничего и придумать не мог бы.

Стали папочка с мамочкой судить да рядить и порешили нам троим – мамусе, Володе и мне, ехать в Швейцарию, теперь, сейчас на Женевское озеро, а потом в горы. Ну, что? Разве Володя не молодчина, что закашлял? Я прямо-таки с ума схожу от радости, да и он тоже. Как только нам это объявили, Володька в ту же минуту очутился на голове, ноги кверху, каблуками пощелкивает и кричит:

– Да здравствует кашель и славный доктор Образцов! Многая лета!

Если б к немцам, я бы меньше радовалась, но на Женевском озере ведь все французские швейцарцы живут. Вот там смешно должно быть: какой-нибудь дворник или извозчик вдруг по-французски разговаривает – умора! Чухонка молоко продает, или баба с ягодами придет, тоже по-французски. Чтобы только это одно посмотреть, уже поехать стоит. По-французски, по-немецки, все-таки еще как-нибудь можно себе представить, что мужики говорят, но вот по-английски? – этого положительно быть не может. Английский язык такой трудный, такой трудный, что, мне кажется, даже и приличные англичане не очень-то друг друга понимают, притворяются больше, а уж где же мужикам говорить!

Какой в Швейцарии главный город? Вот не знаю. Где же государь-то их живет? Впрочем, правда, ведь у них государя совсем не водится, у них и у французов не полагается, просто они сами кого-нибудь себе в старшие производят, оттого тот и называется произведент. Ведь вот отлично все это знаю, а непременно перепутаю; правду мамочка говорит, что голова у меня как решето.

Жаль, что у меня уже есть часы, а то бы я себе сама по своему выбору купила, но уж зато сыр буду есть, всласть покушаю.

Мамочка вчера же была в Володином корпусе, чтобы получить для него разрешение на отъезд за границу, билет там какой-то, а оттуда отправилась и в нашу гимназию. Мне-то билета никакого не требуется, но все-таки надо, чтоб отпустили, потому у всех уроки еще недели четыре длиться будут, а мы едем через пять дней. Все уладилось, потому баллы у меня годовые имеются, а аттестацию мне выдадут завтра.

В доме у нас возня, суетня, укладывают, покупают ремни, замки, в гостиной стоит корзина в ожидании, пока ее напихают всякой всячиной; ведь не шутка, на четыре месяца уезжаем.

Все хорошо, только Ральфика моего мне до смерти жаль; вон мы с ним только десять дней не виделись, и то, как он грустил, тетя Лидуша говорит, что и ел он плохо, похудел, бедненький.

– Еще бы, даже побледнел, – сподхватывает Володька. – Цвет лица совсем не тот, куда прежний румянец девался.

Вот уж противный мальчишка!

– Ну, а ты, матушка, хороша крестненькая, нечего сказать, о псе вон как сокрушается, а об крестничке хоть бы вспомянула.

– Вздор мелешь! О Сереже, слава богу, есть кому заботиться, и папа, и мама, и няня.

– Вот то-то и плохо.

– Что отец-то с матерью есть?

– Няня-то вот эта самая, – таинственно говорит он и делает страшные глаза.

– Ерунда! Ведь не людоедка же она какая, не съест его.

– Хуже, много хуже.

– Ну, ладно, – мели, Емеля, твоя неделя.

– И не Емеля, и не неделя; говоришь вот, потому не знаешь, что однажды случилось.

– А что?

– Да то, что у одного офицера тоже такой вот самый пискленок был. Офицера с женой дома не было, только нянька да младенец. Нянька ребенка молоком напоила, две, а то и три чашки в него влила.

– Ну, это еще не страшно.

– Очень даже страшно, слушай дальше. Напоила, да и стала его качать; качала-качала, а пискленок-то уж и дышать перестал. Тут папахен с мамахен приехали, скорей за доктором. Тот говорит – умер, надо разрезать, посмотреть, что внутри. Открыли, а там большой ком масла, этак фунта полтора. Вот и извольте радоваться.

– Врешь, не может быть.

– Уж может, не может, а было.

Ведь вот врет, наверно врет, а все-таки слушать неприятно. Конечно, глупости, ведь всегда ребят качают, да не все же в масло сбиваются… На всякий случай скажу тете Лидуше, пусть не позволяет слишком много трясти его. Бедный Сережа, он теперь ничего, лучше становится, еще побелел, глаза почти вдвое выросли, жаль вот только, голова все голая. Только бы навсегда таким не остался, у тети Лидуши волосы чудные, но у Леонида Георгиевича лысина изрядная, не пошел бы в этом отношении в папашу.