Текст книги "Быть единственной"
![](/books_files/covers/thumbs_240/byt-edinstvennoy-33387.jpg)
Автор книги: Людмила Белякова
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)
Ничего путного не придумав, Маша забылась сном. Наутро, хоть и не выспалась и встала с тяжко гудящей головой, была особенно ласкова со старшим сыном, завернула ему с собой три пирожка и проводила чуть ли не до калитки. Володя ее, к счастью, ни в чем не упрекал, но отвечал бесцветно и односложно. О Вадике они не говорили – будто он просто еще не встал или уже ушел.
«Как бы это половчее подгадать – прийти к обеду… У него время будет поговорить. А то отговорится, что работы много, и слушать меня не станет», – размышляла Маша, собираясь в город.
Хотя главным было не это – не заголосить бы при нем от отчаяния, не отпугнуть сына еще больше, пообещать ему…
«А что пообещать? Что буду его зазноб в дом пускать? Нет… Умру – не буду! Или все-таки придется?»
За ночь Маша будто бы слегка поостыла, хоть самую капельку притерпелась к мысли, что младшенький ушел из дому. Но вместо какого-то хитроумного решения – как бы расставить все и всех так, чтобы ее это устраивало, – в душу ввалилась черным языком вязкого древесного вара горькая обреченность… Ничего тут не поделаешь – сыновья выросли, все равно будут встречаться с девчонками и рано или поздно женятся. Да, но пока – пока! – ведь никто ничего определенного не говорит? Нет. Настьку эту проклятущую Маша отвадила. И сейчас главное – вернуть домой Вадика. Сегодня Маша его увидит, завтра вообще на сутки на заводе – вот и уговорит. Уговорит! Он к тому времени соскучится про домашнему уюту и вернется. Вернется обязательно! По глупости ведь ушел, не со зла же… Мало ли кто из дому сбегает? За мальчишками это водится, еще как! Ничего страшного.
Маша, вспомнив, как не смогла поехать за мужем на Украину, ободрилась: недалеко же, не на Луну сын улетел? Туточки он, близко.
Машино настроение дополнило то, что на улице просветлело, – очистилось от свинцовых клеклых туч небо, выпал первый, чистый снежок. Он прикрыл глинистое безобразие тонкой белой простынкой, и Маша, глубоко вдыхая морозный воздух, заспешила к остановке. Как на свидание… Хотя на свидания она, считай, толком-то никогда и не ходила. Она к сыночку едет.
К заводской проходной Маша подошла без чего-то двенадцать – вот-вот из проходной в столовку на противоположной стороне улицы пойдут бездельники-писаки из конторы, а потом, через полчаса, потянутся и работяги.
– А чегой-то ты, Степановна, сегодня? – удивилась женщина, которую Маша должна была сменить завтра в девять утра. – Времени своего не знаешь? Попутала?
Маша хотела было огрызнуться, но, облегченно сообразив, что, вероятно, никто на работе еще не знает о ее материнском позоре, просто буркнула: к сыну пришла.
– А, ну-ну, – равнодушно отозвалась сменщица. – Вот он, кажись, идет.
Маша проследила за ее взглядом, заранее радуясь, и… обомлела – как к месту примерзла.
Через небольшой, развоженный машинами заводской двор шел ее сынок, ее Вадичка. Шел поспешно, потому что пытался поспеть за… да, за этой носатой дылдой, которая брезгливо смотрела себе под ноги, в снежно-грязевую жижу, стараясь перепрыгивать через лужи. Вадик ей что-то говорил, заглядывая в лицо, а она даже не поворачивалась к нему.
У Маши не получилось даже закричать, даже ахнуть… От этого зрелища дыхание перехватило так, что не было сил ни вдохнуть, ни выдохнуть. Но, понимая, что надо немедля бросаться на помощь погибающему у нее на глазах сыну, Маша, нет, не побежала – ноги не слушались, воздуха не хватало, – пошла на сына и его собеседницу решительно и обреченно, как с последней гранатой на танк. Заваливаясь вперед, куда влекло ее тяжелое, грузное тело, она двинулась неверными шагами наперерез ничего не замечавшей парочке. В руке у Маши случился целлофановый пакет с пирожками, уже чуть засохшими. Вот ими-то Маша и огрела носатую по голове, сбила ее тоненькие, в золотой оправе очки, потом хлопнула еще раз и еще – куда попало. Бить было неудобно, пакет выскальзывал и шлепал, скорее всего, не больно.
Девка, не поняв по первости, кто и чем ее колотит, обернула к Маше донельзя удивленное лицо, с жалко моргающими подслеповатыми глазами, получила очередной шлепок и отступила на шаг. Вадим, замолчавший на полуслове, только через несколько секунд пришел в себя и бросился спасать свою кралю. Он перехватил материну руку с пакетом, крикнула: «Мама, прекрати, прекрати это немедленно!» Девка, пригибаясь, как под обстрелом, побежала через двор к проходной.
Маша, неспособная даже как следует выматерить мерзавку вслед, пыхтела, вырываясь из рук сына, державшего ее за оба запястья. Пакет с пирожками выскользнул из Машиной руки и упал в грязь. Тут к ним подбежали люди, Вадика оторвали от матери, а Маша сгоряча попыталась въехать по физиономиям и своим защитникам тоже.
… В себя пришла Маша только сидя в помещении, где пили чай и ночевали дежурные. Было жарко, сильно болело сердце, и Маша тихонько стонала – от этих своих стонов она и пришла в сознание. Рядом стояла заводская фельдшерица в белом халате и щупала Машин пульс. Ладонь у нее была такая же мягкая и влажная, как у Настьки, и Маша зло вырвала руку.
– Вы как себя ведете, женщина?! – возмутилась не ожидавшая этого фельдшерица. – Это что за дикость вы здесь вытворяете?
– Уйди, шалава, а то хуже будет, – пробормотала Маша, пытаясь неверными руками заправить за ворот пальто выбившийся шарф.
– Это смотря кому, – многозначительно произнесла медичка и захлопнула саквояж, стоявший рядом на столе. – Домой-то сами доберетесь?
– Не твоя печаль, – с трудом ворочая высохшим языком, ответила Маша и тяжело поднялась.
Медичка, тихо хмыкнув, удалилась из дежурки, и Маша тоже, чуть поувереннее ощутив себя на ногах, двинулась к выходу. Мимо вахты, где должна была находиться ее сменщица, несомненно все от и до видевшая, Маша прошла, глядя в пол. Никто ее не окликнул, не спросил, что случилось. Сына во дворе тоже не было. Хотя, может, и к лучшему. Как и о чем с ним говорить, Маша все равно не знала.
Ожидая автобус, она порылась в сумке, нашла сумочку с лекарствами и положила под язык валидол. Стало лучше, но ненамного. До дома Маша добралась уже в сырых ноябрьских сумерках. Первый снег растаял, оставив по себе еще большую слякоть и темень.
«Значит, это Вадимка не просто из дому сбежал – сбежал, чтобы с этой сыкухой встречаться, – соображала Маша, лежа одетая, поверх покрывала у себя в комнате. – Не оставляет ее, все надеется… И она тоже – думает, если я его отговаривать не буду, то у них все хорошо станет! Вцепилась в него когтями своими… А он-то, он-то! На мать руку поднял! Девку защищать вздумал! Хорош сынок, нечего сказать!»
Но надо было подниматься, привести себя в порядок, разогреть ужин Володеньке.
«А ну как Вадимка ему позвонил или они где-нибудь встретились? – испугалась Маша. – И Володенька мне сейчас начнет высказывать? И ведь много выселковских на заводе работают, могли видеть, как я ее… Вдруг передадут? Специально ждать станут, у дома там или прямо на остановке».
Передать грязную сплетню по назначению – в этой эстафете жителям Выселок не было равных. Нашептать, что, мол, твой – или твоя – гуляет – ты того, примечай получше… Это они умели! Чтоб потом прислушиваться, как скандалят и бьют посуду соседи… Лучшего развлечения местные не знали и знать не желали.
Не решаясь даже представить, как она будет объяснять Володе свои последние подвиги, Маша плюхнула на плитку сковороду и принялась жарить сосиски с картошкой. Не бог весть что, но лучшего она приготовить не успевала.
Володя пришел вовремя, спокойно поздоровался, спросил, как Маша себя чувствует, и сел ужинать. С Машиных плеч как гора свалилась – ничего не знает, ничего! – и она сделалась с сыном очень нежна. Вот он-то ее не покинет! Хоть и не похож он на нее так, как Вадим, а все-таки он лучше. Мать больше ценит.
Ночь Маша проспала спокойно, хотя, кажется, видела во сне, как истово лупит эту курву пирожками. А та-то от Маши драпанула, у-у! Но вот утром… Как показаться на работе после такого? До старшего сына не дошло… А до заводского начальства? А, как-нибудь… Скажу: «Она к моему сыну на шею вешается, проходу не дает…» Наглая, наглая!
К проходной Маша подошла решительной походкой – настолько, насколько позволяли давно не слушавшиеся ноги. Она расписалась, стараясь не смотреть в лицо сменщице, во всех полагающихся бумагах и журналах и села на тонконогий стульчик, застеленный в четыре сложения чьей-то старой клетчатой шалью. Ничего особенного пока не произошло. Через полчаса пошли конторские, и тоже вроде никто как-то по-особенному на Машу не глядел, ничего не говорил, не посмеивался. Через некоторое время стали проходить по пропускам командировочные, курьеры – все как обычно. Маша уже начала думать, что ее вчерашнему рукоприкладству хода не дали. Ну да, она же с собственным сыном сцепилась, поучила его по-матерински… Кому какое дело? А девка… Ну, командировочная какая-то, сегодня есть – завтра не будет.
Но за полчаса до обеда к ней подошел начальник охраны, что случалось довольно редко – только если на завод приезжали важные гости.
– Марь Степанна, – сказал он как бы между прочим, – в кабинет главного инженера подойдите, пожалуйста.
У Маша от недоброго предчувствия сжалось сердце.
– А чего это? – поджала она губы.
– Вам там все скажут.
– И чего это я там не видела? – тихо, но так, чтобы слышал начальник, пробормотала Маша, но подчинилась: куда ж денешься?
Ей здесь пенсию получать, одно это и держит.
Контору она знала плохо – только бухгалтерию и кассу. Но кабинет главного инженера нашелся быстро. Даже слишком быстро.
В кабинете находились сам главный инженер, которого Маша хорошо знала в лицо, освобожденный профорг, сухопарая дамочка в трикотажном костюмчике, и еще какой-то незнакомый интересный мужчина с седыми висками. Все они сидели во главе длиннющего стола. Когда Маша вошла, они замолчали на полуслове. Главный слегка откашлялся.
– Присаживайтесь, Мария Степановна, – пригласил главный инженер, попутно зачем-то роясь в ящике стола. – Нам нужно задать вам несколько вопросов.
Профорг, напротив, смотрела на нее широко открытыми глазами, словно ожидала, что Маша вскочит на стол и отчебучит какой-нибудь диковинный танец. Седовласый, как заметила Маша, взял в руку самописку, а перед ним лежал листок бумаги. Думать, что это значит, Маша просто боялась.
– Та-а-ак, – продолжил главный. – Вы ведь сегодня дежурите, да?
– Да, – едва разжимая губы, ответила Маша.
– Погромче, пожалуйста. А вчера вы на работе были?
– Нет, я вчера не работала. Я сутками работаю.
«Мы работаем с утками, с курами и с гусями», – любили шутить дежурные.
– Но на заводе вы были? – решила уточнить профорг.
«Эк из далека заюливает, змея!»
– Я к сыну заходила, пирожки ему принесла, – с достоинством пояснила Маша.
Главный инженер несколько судорожно вздохнул – это даже Маша услыхала.
– Так, а что за инцидент имел место во дворе в обеденный перерыв?
Маша молчала, глядя в потолок. В кабинете повисло натужное молчание.
– Ответьте, пожалуйста, Марья Степановна, вы в нем участвовали?
– Не знаю, что вам тут наговорили, – процедила она и подумала: а кто этот седой-интересный?
Главный опять нервно вздохнул:
– Нам наговорили, что вы напали с побоями на сотрудника нашего кабэ, потом, когда вас пытались унять, бросились с кулаками на рабочих, нецензурно их оскорбляли… Нагрубили фельдшеру, которая пыталась оказать вам медицинскую помощь… Что вы скажете по этому поводу?
– Никого я не била, – едва разжимая губы, проговорила Маша. – Я с сыном разговаривала.
– Ну, сына я вашего там даже не видел, хотя я его хорошо знаю, а ругань вашу даже тут слышно было.
– Да уж, – передернула плечами профорг, – такой дикий мат стоял!
Они опять помолчали.
– Так зачем же вы напали на Анастасию Александровну? – повторил с нажимом главный инженер.
«Это сыкуху-то по имени-отчеству звать?!» – внутренне ахнула Маша.
– Ни на кого я не нападала, – повторила она тихо. – Я с сыном со своим разговаривала.
– Извините за вопрос, уважаемая Мария Степановна, – наконец заговорил седой, – а вы алкогольными напитками не злоупотребляете?
– Я пьяная не была, – гордо вскинула голову Маша.
– Я знаю, что не были, – мягко отозвался седой. – Это подтверждает ваш медработник. Я вообще спрашиваю: не злоупотребляете? – Голос у седовласого был воркующий, успокаивающий и очень добрый.
– У нас вообще семья непьющая, – решила окончательно убедить его Маша.
– А что же вас побудило подойти к этой девушке? Вы ее знаете?
– Наглая она, – чувствуя, что готова заплакать, заявила Маша.
– Значит, знаете?
– Она к моему сыну липнет, – вскинула подбородок Маша.
– Липнет? К ва-ше-му сыну? Она?! – скривившись в недоверчивой мине, произнесла профорг. – Да вы знаете, кто она? Она дочка замминистра нашей отрасли!.. А кто, простите, ваш сын?
– Галина Викторовна, пожалуйста, – вступил главный инженер, – у нас все люди равны.
– Да, социально равны. Но к сожалению, не по воспитанию, – фыркнула профорг и стала пялиться в окно.
– Так вот, Марья Степановна, если нечто в этом роде повторится, нам с вами придется расстаться. Мы не можем позволить… – Главный инженер покрутил в воздухе пальцами, но чего такого они не могут себе позволить, уточнять не стал.
– Да, Мария Степановна, а чтобы вас впредь не мучили подобные припадки… – поддержал главного седовласый незнакомец.
«Это у кого «припадки»?! Это у меня-то «припадки»?! Да я тебе сейчас!..»
– … вы, пожалуйста, попринимайте эти таблеточки.
Седой подписал какую-то бумажку и протянул ей, привстав. Маша сидела на месте, думая, как поступить.
– Берите, берите, – спесиво и раздраженно прикрикнула ей профорг. – И подумайте, как дальше жить.
«Уж ты мне не советчица, как жить!» – чуть не крикнула Маша, но сдержалась.
– Если вас и в дальнейшем будут беспокоить нервы, приходите, поговорим, – предложил седой и очень по-доброму улыбнулся. – Хорошо? Там написано куда.
– Хорошо, – выдавила из себя Маша, надеясь, что самое худшее позади.
«А может, он меня понял бы? Может, у него тоже сынок есть?»
Маша вдруг захотелось рассказать ему обо всем, но главный инженер, хлопнув ладонями по столешнице, громко отчеканил:
– Все, можете идти, и чтоб впредь такого не было. Поняли?
– Поняла, – едва вымолвила Маша, встала и вышла, держа в горсти желтоватый листок с рецептом.
Теперь можно было и прослезиться.
У себя в будочке она застала начальника охраны, сидевшего на ее месте. Увидев ее, он выбрался наружу и мимоходом спросил:
– Ну что – сильно ругали?
– Я ничего такого не делала, чтоб меня ругать, – гордо ответила Маша, стараясь не встречаться с ним глазами, и плотно уселась на шаткий стульчик.
Не вдаваясь в подробности, начальник убрался, а Маша взглянула на рецепт. Кроме непонятного названия на нерусском, была еще и четкая круглая печать. Пытаясь прочесть – давно уж надо было выписать очки «для близи», – она чуть не свалилась со своего трона. На печати значилось: «Врач-психиатр такой-то» и еще что-то совсем маленькими, бледными буковками. Вот, а она-то дергалась с ним пооткровенничать, совета доброго спросить… А он – психиатр!
«Это сыкуха, министерская дочка, меня со свету сжить решила! Нажаловалась папочке, с начальством тутошним сговорилась! Чтоб с работы выгнать или в психбольницу запереть, а самой… с Вадичкой… это…»
– Женщина, я к вам обращаюсь! – вдруг услышала Маша над самым свои ухом и вздрогнула.
Какой-то посетитель совал ей в окошко паспорт с торчащим из него пропуском.
– Нечего тут надрываться, – сквозь зубы процедила Маша. – Слышу я, проходите.
Посетитель что-то тоже буркнул в ответ, но Маша уже прикусила язык.
«Ох, надо поосторожнее, а то вдруг эта курва министерская еще кого-нибудь подговорит нажаловаться… Чтоб меня вытурили с завода и я не могла бы следить, как она на Вадика когти свои кошачьи точит!»
Потом на Машу опустилась усталость, тупое оцепенение, и, когда мимо нее прошел высокий мужчина в черном пальто, отдал пропуск и направился к пешеходной калитке рядом с воротами, она с большим опозданием сообразила, что это, кажется, был тот самый психиатр, что дал ей рецепт «от припадков».
Маше захотелось кинуться за ним, схватить за рукав, остановить и объяснить, что никакая она не психованная, просто очень любит сына, готова для его счастья сделать все, что угодно… Драться, кусаться! Главное – никому его не отдаст, даже дочке замминистра! Хотя бы потому, что эта белоручка не сможет ухаживать за ним так усердно, как Маша. Но спина в черном драпе быстро пошла к остановке, а к ней уже подруливал автобус, так что момент был упущен.
Все это редкостно долгое дежурство Маша была сосредоточенна и молчалива. В конце смены, утром, Маша, сдавая дела, все поглядывала то на двор, то через грязноватое стекло наружу, на подъезд к территории – нет ли там Вадика? Хоть издали поглядеть – как он? Но автомастерская находилась в другом месте, через главную проходную тамошние не ходили, и отслеживать передвижения Вадика Маша не могла. А теперь надо было уже плестись домой, чуток поспать, пополнить в поселковом магазинчике запасы и приготовить Володе ужин.
Дома Машу ждал неприятный сюрприз. Моя пол, она обнаружила, что Вадим в ее отсутствие, скорее всего вечером после работы, побывал дома и забрал кое-что из зимних вещей. Значит, возвращаться в ближайшее время не намерен. Маша, поняв это, застыла столбом посреди лужиц с палкой-лентяйкой в руках.
Пришел сынуля, прокрался вечером, пока ее не было дома. И как пить дать рассказал все старшему брату… И они тут вдвоем сидели и обсуждали.
Машу вдруг подкинуло неожиданной и остроболезненной догадкой. Выронив палку, скользя и рискуя растянуться на сыром полу, она поспешила в комнату старшего сына, едва сумела затормозить на пороге, зажгла, хоть дело было днем, свет и…
Маша чуть на расплакалась, но не от горя – от радости. В комнате Володи все было как всегда. Не бог весть какой порядок, но все на месте. Маша махом открыла его платяной шкафчик – весь его нехитрый гардероб был в наличии. Он из дому не уходил. Не уходил. Значит, даже если Вадимка виделся с Володей и поведал ему о Машином нападении на Настьку, старший брат вслед за младшим из дому не наладился. Уже хорошо.
Маша, держась за сердце, но облегченно вздыхая, пошла домывать пол.
«Ну понятно, Володенька хоть и ненамного, но постарше, поумнее и вообще посамостоятельнее. Никого в дом не привел, даже не встречается ни с одной… Надо Володеньке подсказать, чтоб убедил Вадимку вернуться… С Настькой у него все равно кончено – не сунется же она сюда после всего этого, а ее папаша с мамашей и подавно простого работягу с периферии в дом министерский не примут».
Решив, что все к лучшему, Маша резво домыла пол и принялась за ужин для старшего.
Володя приехал с работы, как всегда, в восьмом часу. Маша попыталась, искоса глядя на него, сидевшего над тарелкой, угадать, виделся ли он с братом, а если да, то рассказал ли тот о «теплой» Машиной встрече с Настькой в заводском дворе. Бесила Машу эта неизвестность ужасно, буквально разнимала на части, но расспрашивать сына означало бы выдать себя – если он пока об этом не знает.
Володя, поев, сказал «спасибо» и ушел к себе смотреть телевизор.
«Вот, может, так и привыкнет? – осторожно, боясь даже мыслью нарушить шаткое равновесие более или менее приличных отношений с сыном, подумала Маша. – Без девок, только со мной… Или даже… Вот! Девчонки сами будут от него бегать, когда узнают, что мать у него бедовая!»
От этой невесть откуда взявшейся благой мысли Маше стало совсем хорошо. Надо вот и держать себя так – с сыновьями доброй, а с посторонними не церемониться – пусть знают, какая она! Слава впереди человека бежит!
Потом, когда Маша укладывалась спать, она вспомнила, что не выбросила с омерзением, как хотела, рецепт, что дал ей седовласый, – и где он, вдруг на глаза сыну попадется? Но разыскивать его по карманам и сумкам было поздно, и Маша отложила это дело на утро.
За завтраком она особенно остро чувствовала, что младшенького нет дома, – по вечерам они часто ужинали порознь, могли разминуться, а вот утром… Как было хорошо, когда они, такие молодые, красивые, крупные, сидели напротив друг друга и ели, говорили, шутили, смеялись… А Маша, любуясь, то подкладывала им на тарелки, то наливала чаю. А теперь место Вадика, ближе к окну на веранду, было пусто, и даже то, что посуды для мытья стало теперь меньше, больно ранило Машу.
Володя уехал к электричке на Москву, а Маша, оставшись одна, стала думать, как ей поступить: поехать сейчас на завод, поговорить с Вадиком, упросить вернуться… или выждать еще пару дней, когда подзабудется эпизод с пирожковой атакой?
За окном было сумрачно, на землю тяжело, как камешки, падали даже не снежинки, а мокрые комочки снега.
«И на этот раз не ляжет», – огорчилась Маша, ощущая гнусную, неотвязную ломоту в коленках – предвестницу долгой сырой непогоды.
Совсем как тогда, когда она не смогла поехать в Хохляндию отвоевывать мужа. Но тогда мешали камнем висевшие на ней дети и родители, а сейчас это были недомогание и возраст, когда пятнадцать минут ковыляния до остановки автобуса становилось проблемой.
«Но все равно, все равно – к Новому году я его верну, верну!» – думала Маша, хлопоча по хозяйству.
Как она будет это делать, Маша не знала, но представить, что будет как-то иначе, не могла.
Уж так заведено мужской природой, что где мужика хорошо кормят и чисто обстирывают, где ему не напоминают, что он должен зарабатывать деньги, а не пялиться в телевизор – там ему и дом. Действительно – уговорила-таки Маша младшенького вернуться. Жаловалась и жаловалась, уловив на заводе, что стара она и больна, не долго ей осталось… Соскучился он и по домашней стряпне, надоело ему в очередь стирать носки под холодным краном бытовки заводского общежития. К тому времени и Настька совсем исчезла с Вадикового горизонта, а новых зазноб, равных министерской дочке, на их предприятии, естественно, не нашлось.
Наступила настоящая, морозная и солнечная зима. Маша воспрянула не только душевно, но и телесно. Прямо к Новому году семья воссоединилась окончательно, и для Маши наступили благодатные времена. Оба сына опять были у нее под крылышками, жили они припеваючи, поскольку деньги все приносили исправно, а траты были небольшие, ведь питались в основном с собственного огорода.
Выселки отметили наступление восемьдесят первого года тремя убийствами на бытовой почве, парой напрочь отмороженных по пьянке рук и одним групповым насилием над несовершеннолетней. Последнее закономерно окончилось свадьбой, причем счастливой невесте был предложен свободный выбор из всех шести участников преступления – только не подавай заявление в милицию! Обиженная девчонка выбрала кого посимпатичнее и по-быстрому сделала в складчину оплаченный аборт – уже в ранге замужней женщины. Все остались довольны.
День прибавлялся, и даже Маша ощущала все более разливавшееся в воздухе любовное томление – так, какое-то приятно тревожащее чувство, от которого она становилась еще более нежной с сыновьями и не так часто хамила без толку шатавшимся через проходную заводчанам. Правда, на неустойчивую погоду все больше ломило кости, но к этому она уже как-то привыкла. Главное, дом у нее был полной чашей. Сыновья если и уходили гулять по выходным, то вдвоем – значит, приглядывали друг за другом. По обрывкам разговоров Маша успокоенно понимала, что о девках они как-то уж особенно не беспокоят– ся, никого у них нет и вполне им хорошо дома, с мамой.
Вышла замуж по весне председательшина дочка Анька Самойленко – да уж пора! Двадцать шестой год девке. Все училась да училась… А желающих на нее не больно много находилось, на шибко ученую-то.
«И вот ведь как жизнь-то складывается, а? – размышляла Маша, гладя сыновьям белые рубашки на свадьбу. – Вроде Анька и красавицей слыла, и денег у родителей вагон с маленькой тележкой… А тоже засиделась – точно как я когда-то».
Знала бы Маша, чем грозит ей эта свадьба – поперек дороги у кортежа легла бы… Но даже это, скорее всего, не помогло бы…
Свадьбу праздновали не в поселке – как же, допустят Самойленки, чтобы поселковые приперлись да песни матерные горланить начали… Принялись бы за невесту ящиками водки выкуп брать и тут же с дармовой выпивки наблевали бы.
Нет, гуляли они в ресторане – там, в городе, было принято отмечать торжество прилично, без соленых частушек, так мило украшавших любую выселковскую свадьбу, без ряженых с намалеванными рылами и тряпичными бюстами. Обходилась городская свадьба, как правило, и без положенной драки между семьями – как следствие выяснения, кто лучше – наш жених или ваша невеста. В данном конкретном случае женихом Аньки был ее коллега по работе, тоже из обеспеченной, интеллигентной семьи, так что и помутузиться от души, вволю было некому и не из-за чего. Скукота, да и только. Вероятно, поэтому сыновья, приглашенные как школьные друзья невесты, вернулись рано, еще часу ночи не было. Ужинать отказались, сославшись на обильное угощение. Володя был как-то особенно тих и задумчив, хотя сильно выпивши ребята не были. Вадик коротко отчитался перед матерью за увиденное, Маша из вежливости послушала, как чинно-постно резвилась городская молодежь, и все разошлись по своим закуткам.
Потом, уже поздно ночью, Маша, хоть и была «после суток», услышала, как сыновья в два голоса бубнили у Володи в комнате – она была самой дальней от Машиной. Поэтому понять, о чем они говорят, Маша не могла, а идти подслушивать по предательски скрипучему, давно требовавшему сбивки полу было бессмысленно. Утешившись мыслью, что это, должно быть, о свадьбе и о подарках молодым, Маша заснула.
Скоро даже в Выселках, прикрывавших город с севера и собиравших основные прилагавшиеся их местности снежные запасы, растаяли сугробы. Маша выговаривала ребятам за неснятую в сенцах обувь, на которой они проносили в дом ошметья желтой подмосковной грязи. А вот и наклюнулись на ветках первые листья. Небрежно размазанные по бледно-голубому небу зимние облака свернулись уютными клубочками и превратились в летние, кучевые. Прогремела первая весенняя гроза. И не только в природе…
Как-то утром в субботу, за завтраком, сыновья, несмотря на давно ничем не омрачавшееся благополучие, были молчаливы, старались не встречаться с Машей глазами, напротив, тайком переглядывались между собой. Но это не ускользнуло от бдительного Машиного взора.
«Может, повздорили? Или денег хотят на что-нибудь попросить?»
Маша, по соблюдаемой в Выселках священной традиции, забирала у сыновей все деньги и выдавала ежедневно – по надобности. Древний обычай происходил из твердого убеждения, что любой мужик, имеющий на руках сколько-нибудь значительную сумму, обязательно, неукоснительно и неизбежно пропьет ее всю до копейки в тот же день. Некоторые особенно дальновидные хозяйки старались менять в магазинах побольше мелочи и выдавать мужу на обед восемьдесят копеек, а не рубль. Диалектика была проста и незамысловата: восемьдесят копеек – это еще обед, а рубль – это уже пьянка. Нет, Машины-то ребята были непьющие, в отца – хоть этим он был хорош, и традиция отъема зарплаты в их семье соблюдалась постольку-поскольку. Тем более что они не возражали – так спокойнее. Кто деньги держит, тот и за покупками ходит. А оно им надо – по лавкам шлындать за спичками или крупой? Мама лучше знает, мама все правильнее сделает.
«… Ну, если на дело, то дам», – подумала Маша, когда Володя, пристально глядя на стоящий перед ним стакан чаю, глубоко вдохнул и сказал:
– Мама, мне надо сообщить тебе кое-что…
Потом Маша, перебирая в голове эти события, вспоминала – ведь даже и тенью у нее в голове не мелькнуло, что это будет такое…
Такое!
– Мы с одной девушкой подали заявление в ЗАГС. Ну, в общем, я женюсь. – Только тут он осмелился поднять на мать оробелый, чуть жалкий взгляд.
Хорошо тут же стоял стул, на который Маша рухнула всем своим весом, со сведенными в горестной судороге руками и сразу превратившимся в скорбный серпик, рожками вниз, ртом… Хорошо стул выдержал – а то растянулась бы на полу, убилась бы насмерть. А может, так и лучше было бы.
– Да… как же… это?! – только и смогла вымолвить через несколько секунд Маша, едва сдерживая жестоко колотивший ее озноб.
– Так же, – пожал плечами Володя. – Я женюсь. Что в этом такого?
– Володечка, милый, сынок! – запричитала Маша, качаясь из стороны в сторону. – Не надо, а? Родной, не нада-а-а…
– Ну, мам, ну почему?
Маша заметила, как подурнело, сморщившись, лицо младшенького. Потом он, дернувшись всем телом, отвернулся к окну.
– Ну а зачем тебе это, а, сынок? Рано так…
Володя резко встал, чуть не свалив стул, и принялся ходить по кухне – три шага туда, три обратно.
– Рано… Зачем тебе это, зачем?… – едва ворочая языком, бормотала Маша.
– Мам, мне двадцать семь лет, у меня образование, работа… Пора и семью заводить.
– А это?! Это что? Братик, мама – это не семья?! – встрепенулась Маша, широко обводя руками кухоньку. – Это что тебе – не семья?! Это разве не семья? Мама, братишка… – Маша, найдя этот сокрушительный аргумент, с радостной надеждой взглянула на Вадика, но тот сидел, все так же подняв плечи и положив руки на стол, и продолжал глядеть в окно. – Вадичка, скажи ему! Почему он нас с тобой бросить хочет? – жалостно запела она.
Вадик не успел отреагировать – даже если и хотел, как Володя громко отрезал:
– Это решено, мама! Я женюсь.
– А почему ты у меня сначала разрешения не спросил? – плача втихую, поинтересовалась Маша.
– А я что – ответа не знал? – усмехнулся Володя. – Чего спрашивать-то? Сам все видел, знаю.
На этом месте Вадик вдруг встал и быстро вышел, даже не взглянув на мать. На каких-то задворках Машиной души мелькнула догадка, что младшенький так и не простил ей Настьки, рассказал все брату, да, поди, приукрасил, и теперь вряд ли будет удерживать брата от этого рокового шага. Но обдумывать эту сторону событий сейчас не было никакой возможности. Надо было каким угодно способом отговорить старшего сына от этого безрассудства.
– Володенька, сынок, ну не надо! Ну обо мне подумай, а? Я старая, я скоро умру… Тогда и женись, если тебе так необходимо.
– Ну, мам, во-первых, ты не старая, даже не на пенсии еще, а во-вторых, зачем я должен ждать твоей смерти, а?
«А чтоб я не видела, как ты с этой сыкухой… того… при мне… в моем доме милуешься!»
– И что за новый такой обычай – жениться, только когда родители умрут? Скажешь тоже! В общем… – В голосе сына появились твердые нотки, которых Маша прежде не замечала. – Завтра Танины родители ждут нас с тобой в гости. Ты поедешь?
– Да чтоб я… да к этим! – Маша почувствовала, как ее рот сжимается в тугую щелочку, руки – в кулаки, а кулаками она, сама даже того не желая, потрясает в воздухе, словно готовясь обрушить их на вражин, желавших отобрать у нее сына. – Да никогда! Не дождутся они!
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.