Текст книги "Быть единственной"
![](/books_files/covers/thumbs_240/byt-edinstvennoy-33387.jpg)
Автор книги: Людмила Белякова
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
За ночь погода сильно переменилась – может, поэтому и ныло сердце? День занимался солнечный и теплый, по-настоящему весенний. Волей-неволей настроение пошло на подъем. А вдруг обойдется и на этот раз, Вадик никуда не уйдет, и вообще, это все бред… Ну видели кого-то с кем-то – но не ее сынулю… Мало ли перед кем эта сыкуха задницей вертит? Маша даже перестала приглядываться к конторским – а ну их всех… Вадичка, кровиночка, всегда будет при ней…
Сдав смену, Маша даже задерживаться не стала, наладилась по магазинам. Надо поискать чего-то на обед себе и на ужин сыночке. А то ситуация с продуктами становилась угрожающей. Картошка, соленья – все это хорошо, но животины у Маши отродясь не было, а сыну мяса достать надо, хошь не хошь… Как еще кормит Володечку эта его «жена», не исхудал ли?
Через некоторое время неприятная история позабылась. Тем более что начались такие дела, такие дела!!!
Скончался, дал-то Бог, наконец тот кособокий, немного и поцарствовал, а на его место пришел новый всесоюзный начальник, заметно моложе предыдущих. Он таскал повсюду за собой жену, которая резко не нравилась всем, особенно женщинам. Наверное, по ее ведьминскому наущению Мишка Меченый отменил пьянку. Ну, не напрочь отменил – куда ж государству без «пьяных» денег?! – а создал дикое неудобство для трудящегося населения, которое желало расслабиться после утомительного рабочего дня.
Проезжая на автобусе по городу утром с дежурства, Маша из недели в неделю видела, как у магазинов, змеино извиваясь, стоят километровые очереди неряшливых, до удивления похожих друг на друга мужиков. Будто и не уходили вовсе, а так и жили в этих движущихся таборах. А многие почти и жили, да… Так вот – получив пару бутылок и расписав их здесь же, «из горла», с банкой кильки в томате и кусочком «чернушки» на закусь, они тут же становились в конец очереди, зная, что достоятся аккурат к поре опохмелки.
– … Вот их всех переписать да в милицию! – зло ворчали бабы в автобусе, шедшем вдоль главной городской очереди-алкоголички.
– Не за что, – бубнили мужики, либо уже успешно отстоявшие, либо имевшие возможность покупать бутылки у таксистов по тройной цене. – Их право. В свое время люди стоят.
– Да тут их полгорода, «людей»-то этих!! – взвизгивала непременно какая-нибудь баба. – У них что – у всех отгул?!
«Поди, своего кобеля-пьяницу там засекла!» – расслабленно думала Маша.
Так все и шло – своим чередом. Перестройка нарастала, пыжилась, влезала во все прорехи на теле самого справедливого на свете строя. Вадик рассказывал Маше анекдоты про нового вождя и про его дела, но Маша, хоть и смеялась, их не запоминала – а оно ей надо? Главное, то, что никуда младшенький особенно не ходил, ночевал всенепременно под родительским кровом и о том, чтобы привести пред Машины очи невесту, речи не заводил. Шел ему уже двадцать восьмой год, а это означало, что он почти что старый холостяк и, даст-то Бог, уже и не женится. Правда, Вадик время от времени заговаривал о том, что надо бы Маше отрегулировать отношения с семьей старшего сына, и тетка подталкивала, и ее муж зудел, но Маша стойко держалась за свое – ребенок у невестки не от сына, а сама невестка как есть натуральная проститутка. Утешало и обнадеживало Машу еще и то, что новые руководители принялись обильно сажать старое начальство: за взятки, воровство, за привилегии, но это скорее было знаком свыше – есть справедливость, есть… Поскольку Машина «невестка» в последние годы тоже выбилась в городские руководители, даже получила за это двухкомнатную квартиру, то Маша сладко, втайне, мечтала: а вдруг ее посадят и сын вернется на мамины пирожки?…
Тем более Маша наконец вышла на пенсию, денег стало больше, и кормить сыночков она смогла бы обильнее. Жаль, что не лучше – потому что с фальшивой своей «невесткой», работавшей в горисполкоме при дефиците, Маше по ассортименту было не тягаться, но все-таки. Однако этого опять по-Машиному не случилось, и Володя продолжал жить в той своей «семье».
А в один прекрасный день младшенький, для приличия сунувшись посоветоваться с матерью насчет подарка и получив гневный отпор, ругнулся и ушел к брату на празднование его тридцатилетия. Маша даже как-то этого не ожидала – действительно, давно она Володечку не видела, ох как давненько… Даже забыла, что ему должен стукнуть тридцатник… Да, взрослый мужчина. Женатый, ребенок есть… Квартира, работа. А мама как же?
– Неужели уж и теперь с ним не помиришься? – заглядывая в Машино хмурое лицо, спросила тетка. – Живут они хорошо, чего ты?…
– А я с ним и не ссорилась, – фыркнула с вызовом Маша. – Пусть возвращается. Я приму.
– Опять ты за свое, – покачала головой тетка, доливая кипятка в заварной чайник. – Никак не отступишься.
– И не отступлюсь.
– А зря! На вот, посмотри.
Тетка сунула ей в руки какую-то довольно большую глянцевую фотографию. Знала бы Маша, что ей дают, – пальцем не прикоснулась бы! Но от неожиданности все-таки взяла и…
Там было, видимо, снято это Володькино тридцатилетие. Гости стояли полукругом, все чуть навеселе, улыбающиеся, нарядные, с бокалами. Когда Маша вгляделась, то узнала своего старшенького! Слева был Вадик, а справа эта его «жена», в костюмчике, щупленькая, с темными кудряшками вокруг лица.
Невольно, не в силах оторваться, Маша цепко, быстро обсмотрела лицо старшего сына. Оно стало суше, черты лица определеннее, чуть наметились залысины на лбу. Главное, несчастным, голодным и загнанным он не выглядел. Вполне довольным и счастливым. Без нее. Без мамы…
– Что ты мне даешь! – Маша отбросила карточку чуть ли не в лицо тетке.
Та от испуга заморгала, неловко поймала ее, летевшую аккурат в чашку с горячим чаем.
– Мань, а поделикатнее нельзя?! – прикрикнул вошедший в этот момент на кухню «дядька».
«Вечно он… как черт из рукомойника», – раздосадовалась Маша.
– В гостях вроде?! Пора бы вести себя научиться – на пенсии уже, а? Все воюешь да воюешь.
Маша почувствовала в груди такое сжатие – как перед тем, когда она начинала без удержу садить матом, повергая в оторопь даже опытных по этой части односельчан. Но ссориться с практически единственными родственниками было совсем ни к чему. Ведь кроме них и идти-то в случае чего не к кому.
Маша с огромным усилием взяла себя в руки. От этого рот перестал открываться вовсе, и Маша буквально просипела через зубы:
– Извиняйте, Александр Иванович. Мы деревенские, по-другому не обучены.
– А в деревне что – уважению к старшим не обучали? – щурясь, покачал головой «дядька». – Ерунду городишь, Маш.
Маша не ответила и встала.
– Пойду я. Спасибо за угощение.
– … Ты все-таки подумай, Маня, – сказала, провожая ее в дверях, тетка. – К шестидесяти ведь тебе… Как одной-то?
– Я не одна, – передернула плечами Маша. А потом гордо и сладко улыбнулась. – У меня Вадичка есть.
Хоть и стоял на дворе декабрь, а все была клеклая, плюсовая погода, со снего-дождем в воздухе и под ногами. Маша ходила в тряпичном пальто, купленном, в крике и препирательствах, на заводской распродаже, и вокруг народ больше ходил в осеннем, проклиная сырость, потому что все хуже становилось в магазинах с обувью. И когда хилым, промозглым утром у Машиного стеклянного загончика остановилась женщина в ярко-зеленом пальто, протянула пропуск в пластиковом мешочке, Маша только подумала: а ведь и на Новый год снег, поди, не ляжет, раз такая теплынь до сих пор…
Женщина прошла на территорию, и только тут Машу словно ушатом холодной воды окатило: да это ж та самая Галька, на которую ей еще весной указали как на сы´ночкину зазнобу… Пропуска ей все совали и совали, а Маша пыталась припомнить, куда она сунула пакетик, полученный от зеленого пальто… Когда вслед за служащими прикатила и прошла волна рабочих, Маша, даже не передохнув, принялась просматривать пропуска итээровцев, к которым, без сомнения, относилась и эта баба.
– Что-нибудь не так? – спросил у нее проходивший мимо начальник охраны.
– Проверяю, чтобы так, – с достоинством ответила Маша, не прекращая лазанья.
«А вот и она!»
Начальник, чуть постояв рядом, удалился. Маша, пытаясь успокоиться, села и будто исподтишка, воровато взглянула на пропуск.
«Точно – Галина! Она… Змея подколодная… Ух, убила бы!»
Лицо на фотографии было красивым, продолговатым, с пухлыми, ярко накрашенными губами – даже на крошечной карточке видно, как намазалась!.
«А чего это я расстраиваюсь-то? – вдруг одернула сама себя Маша. – Еще не хватало! Когда это мне Клавка плела, что Вадичка за этой сыкухой страдает? У, весной еще!.. И ничего не было. Вранье все это. Нашим бабам только намекни – такую историю распишут!.. Чего было и чего не было. Поговорит парень с девчонкой – и все уже, «она от него аборт сделала!». Может, эта проститутка сама под Вадичку роет – это может быть, да… А он? А он одну маму любит. Он знает, что мама никогда его не выдаст».
Маша еще раз посмотрела на карточку, запомнила, что эта Галька – ведущий экономист, и сунула пропуск назад в ячейку. Как бы эти сутки проклятущие досидеть без проблем… Холодно, сыро, через щели с улицу тянуло, и двор, разъезженный машинами, тоже не внушал радости. Подремать бы, но ходят и ходят эти все…
И все же, когда после пяти вечера через проходную двинулись начальники и итээровцы, Маша услыхала хорошо запомнившийся номер и фамилию – Феоктистова. Она мелко дрожащей рукой протянула зеленому пальто пропуск, а сама жадно вцепилась взглядом в лицо за стеклом. Видно было плохо – на дворе давно стемнело, а лампочки в целях экономии везде по заводу были вкручены слабые, едва живые. Чувствуя, как открывается сам собой рот, чтобы сказать подлюке Феоктистовой что-нибудь эдакое, Маша успела заметить, что лицо у этой Гальки красивое, не похожее на широкие лица выселковских баб, продолговатое и даже зимой заметно смуглое.
Феоктистова буркнула обычное для этой ситуации «спасибо, до свидания» и удалилась во мрак за проходной.
– До свиданьица вам, – едва просипела Маша.
Раздумывать о том, выглядела ли Феоктистова виноватой и не стыдно ли ей было смотреть в глаза несчастной старухи, у которой та собиралась украсть сына, было некогда. Наработавшиеся до умопомрачения начальники всякого ранга перли на выход плотным косяком, и Маша только и успевала брать и раскладывать пропуска. К шести часам все угомонились. Маша, оставшись одна в неуютном стеклянном закутке, принялась размышлять: а может, эта гадина и не знает, что Маша – это мама парнишки, на которого она охотится? Или не узнала ее в платке и казенном ватнике? А что – может быть… Все дежурные были примерно одного, пенсионного возраста, все полные и покрывались темными, вдовьими платками.
«Может, не знает… А как же она так – на моего Вадичку глаз положила, а меня не знает? Или просто в расчет не берет? Ага… Думает, если морду намазала, ей все так и пройдет? Ну уж нет! Старшего я проворонила, а уж младшенького не отдам. Не отдам!»
Когда в заводоуправлении погасли все окна, Маша поковыляла через двор на первый этаж здания, чтобы отогреться и чуток поспать.
«Да, зря тогда, когда Володька с «этой» хороводился, я их так… Похитрее надо было бы… Познакомиться, присмотреться к этой… Да и потихоньку-полегоньку сделать что-нибудь, чтоб она сама Вовку бросила… Увидел бы, кто его по-настоящему любит, убедился!»
Но старший сын был, похоже, безвозвратно для Маши потерян, а младшего нельзя было отдавать ни под каким видом… Остаться одной в этом доме, без помощи по хозяйству… Да и бог с ним, с этим хозяйством! Сыночку бы не упустить, любимого, кровинку… Похитрее надо бы как-то».
С этой мыслью – внедриться по-шпионски в отношения сына с этой Галькой, развести их по-умному, вот это как надо! – Маша и засыпала у себя в комнате. Прежних ошибок она не допустит, нет.
И утром следующего дежурства, когда на дворе наконец похолодало и приморозило, Маша спросила у своей сменщицы, некогда открывшей ей глаза на гнусные происки Феоктистовой, – ну, как бы между прочим, показывая на пустую ячейку:
– Это ты мне про эту Гальку-то пела – будто она за моим Вадиком увивается? Феоктистова ее фамилия, что ли?
– Галечка за твоим парнем не увивается, подруга, – ехидно скривилась сменщица. – Это он уж который год по ней сохнет-засыхает. Вот это я говорила. Да это все знают…
«Одна я не знала, ага!»
– А что это – он за ней? – фыркнула Маша. – Виданное дело! Брешешь ты все!
– Да уж видано-перевидано… Одна ты, подруга, не видала. Да не нужен он ей, Вадька твой. Шофер, работяга… У нее в конторе хахалей невпроворот.
Тут дружно повалили на работу заводчане, а сменщица, почему-то невероятно довольная тем, что Машин сынок никому не нужен, пошла злорадствовать домой. Размышлять, кто на самом деле за кем бегает, Маше на время стало не с руки. Но когда в окошко прозвучало ненавистное имя, Маша встрепенулась. Феоктистова стояла перед ней в пальто с пушистым песцовым воротником и в маленькой норковой шапочке на круто завинченных каштановых кудряшках. Песец и норка, даже по отдельности, составляли недостижимую мечту большинства Машиных согражданок, а тут вот на тебе! И то и другое! Ясное дело, каким местом она это заработала… Уж, поди, не головой своей умной.
… Маша, потерявшая дар речи от гнева и возмущения, так и стояла с рукой, устремившейся к ячейкам. Феоктистова чуть снисходительно, усмехнувшись, – ну что ж с вами, беспорточными, старыми и глупыми, поделаешь! – чуть громче и отчетливее произнесла свое имя и номер пропуска.
– Да слышу я! – рыкнула Маша и дрожащими от злости руками бросила пропуск в лоток.
– Вы поосторожнее, – процедила Феоктистова, беря пропуск и отходя от закутка.
– Ты поосторожнее, – ответила Маша тихо, но так и не поняла, слышала ли ее Галька или нет, потому что за этот коротенький момент у
Машиной «стекляшки» собралась очередь недовольно бубнящих работяг, тоже хором поторапливавших Машу.
День прошел в сомнениях – а поняла ли Феоктистова, что разоблачена вчистую? – и в ожидании ее появления. Но Галька эта промелькнула мимо Маши в толпе других служащих, бурно радующихся зарплате и короткому дню – была пятница. Феоктистова, похоже, забыла утренний инцидент, положила пропуск и, не глянув на Машу, ушла. Наутро Маше ее увидеть не удастся, а жаль. Все-таки успела бы она наказать этой Гальке, чтобы оставила Вадика в покое. То, что сам Вадик ухлестывает за этой проституткой, предавая родную маму, Маша так и не поверила. Не могла, не могла…
То, как бы выспросить сына об их с Галькой шашнях, Маша так и не придумала. Их зыбко-хлипкое взаимопонимание могло быть нарушено. Хоть как-то, но сынуля-то с ней, а не с этой Галькой Феоктистовой… Фамилия-то! Вертихвостка… И если б только вертихвостка!
Несколько раз Маша видела Феоктистову при сдаче пропуска, но придраться ни к чему не смогла, а та, кажется, и не отличала Машу от других дежурных вахтеров, проходя мимо нее как мимо пустого места. И так бы тянулась вся эта история, если бы…
Та самая сменщица, Клавдия, попросила Машу махнуться дежурствами, чтобы сделать себе выходные подлиннее и съездить к внуку в армию. Поскольку сменщица посулила Маше небольшие отступные, а при все увеличивающихся ценах это было совсем не лишнее, Маша согласилась. Тем более Новый год скоро, хоть сыночке подарок побогаче купить можно будет. Предупредить Вадика Маша позабыла.
«Ну и ничего страшного», – решила она утром.
На одном же предприятии работают, увидятся.
Так же как и в другие, в то утро, снежное, по-настоящему предновогоднее, мимо нее прошествовала Феоктистова в своих мехах и с непроницаемым красивым лицом. А потом, уже к обеду, Маша увидела, как в заводоуправление, воспользовавшись тем, что были открыты ворота, торопливо прошел Вадик. Зябко подняв плечи, потому что был без куртки и шапки, только в рабочей одежде, засунув руки в карманы, скользя на неубранном снегу.
В груди у Маши екнуло: ну что ж он так бегает-то, неодетый? Простудится ведь! Она попыталась вылезти из своей будки, крикнуть ему вслед, но он уже был далеко, а пока Маша копошилась, и вовсе исчез за массивными стеклянными дверями заводоуправления.
Маша вернулась на свой облезлый стульчик разобиженная. Вот она ему попеняет на обратном пути-то! Ждать наверняка пришлось бы недолго – ну что ему особо делать в управлении, механику-то? А когда наконец в дверях мелькнул некогда выходной, а теперь рабочий красно-черный свитер Вадика, Маша не сразу сообразила, что Вадик идет не один… Ох, как не один-то!..
Он шел за той самой Галькой Феоктистовой – ее-то трудно было не узнать по белому пушистому воротнику. Это зрелище что-то напомнило Маше, болезненно, муторно…
Феоктистова дошла пару десятков шагов до легковушки, которая стояла тут же, и остановилась. Остановился и Вадик. Он что-то говорил, а Феоктистова вроде бы и не слушала, равнодушно озирая двор. Маша буквально чувствовала, как ему холодно, шея, уши у него были голые. Он, что-то говоря Гальке, все больше втягивал голову в плечи. Потом Вадик неожиданно оглянулся, и Маша поняла, что некто, подошедший сзади, просто отпихнул его от этой бабы и от машины. Этот некто и сама Галька сели в машину и уехали, а бедный Вадик постоял немного, глядя вслед, и поплелся прочь со двора. Ворота за легковушкой быстро закрылись, и ему пришлось идти через проходную.
– Вадичка, Вадик! – чуть не плача, выбежала Маша ему навстречу.
Он недоуменно повел головой на звук ее голоса, и Маша увидела, какое у него жалкое лицо, осунувшееся от мороза, в красных пятнах. А глаза как у замордованного уличными хулиганами ребенка – только что не заплаканные.
– Вадичка! Сынок!
– Мама? Ты здесь почему? – Вид у него стал еще более недовольный и обиженный.
– А я Клавку подменяю… Что ты ходишь по морозу раздетый?
– Да ладно, – махнул он рукой.
– Ну ты зайди, зайди, погрейся!
– Не, мам, я к себе…
– Вадичка, сына!..
– Потом поговорим, мама.
Он быстро повернулся, пошел и завернул за угол, оставив Машу стоять на улице. Быстро начав замерзать, она вернулась в свою «стекляшку».
«Вот, значит, как… Правду говорила Клавка… Опять он себе кралю из ученых нашел… И она его не принимает».
Маше было обидно за сына, которого вот так можно… Брысь, работяга! Меха она, видите ли, напялила! С начальником каким-то уехала. Зачем и почему уехала, понятно…
Маша сидела и, горестно покачиваясь, предавалась невеселым думам, благо было затишье, никто туда-сюда не мотался. Не оставил сыночек любезный мысли найти себе бабу… Не оставил. Не стала для него мама единственной женщиной в жизни, как это наивно полагала Маша. Все равно на сторону глядит. Ведь все равно!.. Ну хоть не получается у него это, и то хлеб. А вот разве мама его когда обидела бы? Как эта сыкуха… Никогда.
В таком вязко-горестном состоянии Маша досидела до вечера. Галька-проститутка так и не вернулась – на ее счастье. Уж Маша ей показала бы! Когда же мимо прокатилась волна отработавших заводчан, Маша как будто слегка пришла в себя, оклемалась.
Вспомнив, что у нее остался несъеденным обед, а в животе глухо бурчало от голода, Маша, переместившись в основное здание, с удовольствием поела. После того ей, разомлевшей, стало казаться – а ведь не все так плохо. Да, у сына очередное сердечное разочарование. Но ведь это как раз и должно убедить его наконец, что мама – единственное на земле существо, которое его по-настоящему любит и никогда не бросит. Должен же он понять, в конце концов… И перестать смотреть на всех девок и баб! Или так – пусть гуляет, пока еще молодой. Куда ж денешься-то от скотской этой мужской природы! Но чтоб сын не женился, и в дом к ней никого не приводил, и, самое главное, сам не ушел к жене, как это сделал старший брат. Вот что самое главное.
Уже ночью, умащиваясь на старом, выкинутом из дирекции диване, – работники все шутили, мол, знаем, кто и чем его так продавил! – Маша думала: а что, пусть бы Вадька отодрал как следует эту проститутку да забыл о ней напрочь… Знамо дело, мужикам такие быстро надоедают… Хотя Маша где-то глубоко в душе сознавала, что Вадик не такой – все за любовью гоняется, но думать так не хотелось, очень.
Утром, меняясь, Маша все смотрела за ворота: не мелькает ли где Вадик? Но в гараже ей сказали, что он здесь, на территории. Разыскивать его не было сил, ждать на морозе тем более, и Маша отправилась домой. Вечером она поговорит с ним построже, а пока надо что-то приготовить повкуснее, что было теперь еще более затруднительно, чем при Брежневе. Но Маша не расстарается… Пусть знает сыночка, что мама примет его всегда и любым.
Вадик появился дома довольно поздно, как-то чересчур долго переодевался, потом тщательно мыл руки, а сев за стол, отвернулся, как бывало, к окну, хотя за ним ничего не было видно, кроме морозного декабрьского вечера.
– Ты что ж, на мать и взглянуть не желаешь? – спросила Маша, ставя перед ним тарелку.
– Устал, извини, мам, – выдохнул Вадик и принялся поспешно хлебать суп.
Маша поняла – это чтобы с ней не разговаривать. Ну, она подождет.
– Вадичка, – вкрадчиво спросила Маша, когда он наконец отставил тарелку, – а чего это ты с этой… Галькой, а? Не пара она тебе, а, сы´на?
– Да, мама, не пара! Не пара! Тут ты права.
Он наконец поднял на нее глаза, и Маша увидела, что они сплошь в красных прожилках, будто Вадик плакал день и ночь напролет.
– Так и брось ее! – всплеснула руками Маша. – Брось!
– Мам, я не могу ее бросить! – Вадик опять отвернулся к окну.
– Да почему ж не можешь! Брось!
– Мама, я не могу ее бросить, потому что с ней никогда и не был! Не хочет она меня – ни видеть, ни слышать! Довольна? Ты довольна?!
Этого Маша никак не ожидала. Хотя почему?… Когда еще говорила Клавка… Но тогда Маша не поверила, что это Вадик за Феоктистовой шлындает, а не она за ним. Наверное, теперь Маша просто обиделась за сына.
– А чего это она тебя… так? – Маша не смогла найти слов для обозначения этих странных отношений.
– Не любит она меня. Не нужен я ей. Вот… – Вадик снова посмотрел на мать, только уже по-другому. Будто говорил: пожалей меня, мама!
«Вот, понимает, понимает же, кто его по-настоящему любит!»
Маша бросилась к сыну, прижала его голову к груди, стала целовать в коротко стриженное темечко.
– Да ну и пусть! Пусть! Забудь об этой шалаве! Гроша она ломаного не стоит…
«Другую себе найдешь!» – едва не выпалила Маша, но побоялась придать мыслям сына совсем нежелательный для нее ход.
– Смотри, какой ты у меня ладный, хороший… Что тебе в ней? Забудь ты ее!
– Это легко сказать… – Вадик отстранился от нее, вздохнул. – Я уж к ней и так и эдак…
– А она чего? – осторожно спросила Маша.
– Не надо мне никого, говорит, сама проживу, без мужиков. Я бы понял, если бы она замужем была, дети там… А то – никого ей не надо. Вот что обидно. Будто я еще меньше, чем никто…
Маша ехидно хмыкнула: ох и глупенький же ты! Поверил… «Никого»! Да накручивает она ему, хочет покрепче привязать… Ох, бедный сыночка! Хорошо, что Вадик не видел Машиного лица – опять пялился на черноту за кухонным окном.
– А с начальством она… как? По-другому, да? «Не хочу, не надо»! Да?
– Сплетни это, – нехотя возразил Вадик.
– Ну конечно! Как бы не так!
– Я знаю, мам. Завидуют, что красивая, вот и льют грязь.
– Да уж было б там чему завидовать. «Красивая»! Видимость одна.
– Это пустой разговор, мам. Все как есть, так и есть. Чаю дашь?
Маша налила ему чаю и дальше расспрашивать не стала. Вадик молча посидел над пустым стаканом и ушел к себе. А Маша, перемывая посуду, размышляла об услышанном.
Нет, до конца она этому не поверила. Чтоб бабе, пусть бы и интересной, никто не нужен был – ох, врала бы ты, Феоктистова, получше! Просто шофер-механик тебе, красуле в норках, не по чину, а начальнички отстрелялись на тебе в охотку да к законным женам под бочок! А, не так, скажешь? Вот и болтаешься, как дерьмо в проруби… Сколько таких красивых до образованных так и остались в вековухах или повыскакивали за разведенных да алиментщиков? Все перебирали-пересматривали да доперебирались. А дурненькие – те вот не гнушались. Первого, кому не свезло рядом притормозить, того – цоп! – и в ЗАГС. Вот и пристроились. Как Маша в свое время. А красивые… Те так и не попробовали мужниного-то, своего, законного… Все чужими, случайными перебивались, а то и вовсе одни были.
Однако расслабляться Маше, наученной горьким опытом с женитьбой старшего сына, было нельзя. Эта Галька, которая, кажись, была даже чуть старше Вадика, может в одночасье сообразить, что Машин сынок – последний ее шанс устроиться, и, не приведи господь, изменит свое к нему отношение… И тогда не минешь принимать в дом тасканную по начальничьим диванам проститутку… Ох, вот страмота-то была бы Маше, хоть брошенке, но честной бабе!
Маша очень похвалила себя за это дальновидное умозаключение. Эта Феоктистова с течением времени могла стать куда как опаснее, нежели сейчас, и глаз с нее спускать было нельзя. И ведь есть Бог на небесах, а?! Как Маше выгорело – подменить Клавку так кстати и распознать эту историю. Впору Клавдии коробку конфет дарить… Хотя нет, перебьется. Чести много.
Так что домашняя жизнь у Маши как бы замерла в каком-то малоприятном, студенистом состоянии, но и это было неплохо. Хуже было то, что матушку-Расею сотрясали несуразные нововведения. Например, кооперативы, соблазнявшие простой люд своей пятихаткой – пятисотрублевым ежемесячным заработком. Он, как некое умственное несварение, морочил душу работягам, которым теперь не хватало на опохмел даже не денег, а самой водки. А потом в три раза подскочили цены на продукты. И у них в сельпо впервые за много месяцев появилась свежая, не слоившаяся водопроводной водой сметана и – впервые за много лет! – розовая, маложирная ветчина… Но! Сметану по тридцать семь рубликов, сказывают, выкинули почти всю, а начавшую зеленеть ветчинку с трудом продали по половинной цене.
В том кафе, откуда к Маше капали хоть и небольшие, но верные деньги, который месяц было грустное, какое-то кладбищенское затишье. Проезжие не могли платить столько, сколько надо, чтобы предприятию можно было хоть как-то держаться на плаву. Потом заведующий на ужуленные из того же гособщепита деньги выкупил кафе. Но и это его не спасло. В зале часами сидели и едко, душно курили огромные, как платяные шкафы, мрачные молодые мужики. Немногие заглядывавшие туда посетители, едва встретившись с ними взглядами, с порога заворачивали назад. Ни Маша, ни другие работники денег за свое сидение в подсобке не получали, поскольку бритоголовые шкафы за кормежку не платили, наоборот, только тратили продукты. В середине девяностого года кафе закрылось, а потом его походя сожгли поселившиеся в нем бездомные.
На заводе у Маши тоже произошли перемены. Пожилых рабочих увольняли пачками, без пощады: мол, у вас хоть пенсия какая-никакая есть, а молодым куда деться? А под расчет получите этими, как их… акциями… Аргумент это был слабый – по акциям ничего не платили, поскольку заказов на продукцию не было, а пенсии, чего уж при советской власти даже представить себе нельзя было, стали задерживать на два-три месяца. А когда ее все-таки давали, внушительной по старым меркам суммой, купить на нее ничего существенного было нельзя, поскольку цены росли быстрее всех пенсий.
К счастью, сокращения Маши не коснулись – приняли во внимание, что давно работает. А Вадик, чтобы им сводить концы с концами, устроился еще и в кооператив по ремонту автомобилей. К основной работе его особенно не привлекали и терпели его отлучки – а как иначе, если денег не давали уже с зимы? Вот и перебивались Маша с Вадиком как могли, благо урожая с огорода никто не отменял, и картошка, счастливо не подверженная инфляции, росла на нем так же, как при Сталине и Брежневе. Только Маше, которой уже перевалило за шестьдесят, намного труднее было ее обихаживать, вскапывать-полоть…
Так они с Вадиком продержались два года.
Светлую радость Маше доставило известие, что с окончанием советской власти, которую Маша в целом любила, без работы и положения осталась ее врагиня Зойка, эта Володечкина «жена». Помыкавшись на одной, маленькой и неустойчивой, мужниной зарплате втроем, Зойка стала челноком.
– … Это как же?! – опешила Маша, когда услышала новость от Вадика.
– А так. Она еще с двумя женщинами ездит в Польшу…
– Куда-куда?! – еще больше испугалась Маша, для которой даже братская социалистическая Болгария была страшной заграницей, полной коварных шпионов и кровожадных диверсантов.
– В Польшу… Набирают там сумками всякую дребедень типа блузок, колготок и едут назад. Продают на рынке. Вроде у них сейчас полегчало с деньжатами-то.
Маша догадывалась, что Вадик втихаря от нее помогает семье брата, и очень переживала, что эти его «жена» и «дочь» объедают несчастного Володечку. Ну вот, хоть теперь польза от «этой»… Только не блузками она торгует, ой нет… Не блузками!
А со временем Маша стала замечать, что Вадик вроде бы стал отходить от этой своей любовной тоски, прикупил пару ярких рубашек, красную с синим дутую майским шариком куртку. Стал чаще задерживаться на работе или отлучаться по вечерам. Шел ему уже тридцать третий год, а выглядел он мальчишкой. Что значит, при маме-то живет, на всем готовом… Все мальчик да мальчик… То, что сын всерьез загуляет, женится, Маша уже почти не опасалась – невест приличных и так не шибко было, а уж сейчас перевелись вовсе. Либо незамужние да вдрызг потасканные – клейма ставить негде, либо разведенки с детьми – содержи вот их, чужих, кому надо…
А «красотка» Феоктистова с предприятия уволилась – заработки ее, видите ли, не устраивали. Ну, такая где угодно пристроится. А нам только лучше.
Весь девяносто третий год Маша ходила на завод скорее для развлечения. Управление почти опустело, цеха большей частью стояли. Народу теперь через вахту ходило мало, и Маша вспомнила давнее деревенское развлечение – по вечерам вязать носки из грубой домашней шерсти, которая осталась еще от матери и хранилась в холодном подполе, подальше от прожорливой моли. Пальцы быстро вспомнили, как поддевать спицами нитку, и Маша рьяно принялась вязать носки и тут же в окошко их продавать. Ничего, брали Машину продукцию редкие посетители, шоферы, приезжавшие на завод, подкидывая Маше немного деньжат. Работали они теперь по двенадцать часов – по ночам вахтеры уже не требовались, и платить кому-то «ночные» руководство не хотело, экономило. Так что Маша всегда теперь ночевала дома, присматривая, чтобы не гулял по бабам Вадик. А он и не гулял. Зачем ему? Ему хорошо и с мамой. Сыт, обстиран, любим. Что еще надо?
Умиротворенное Машино настроение, добившейся самого главного – оставить при себе хоть одного сына, – не могли нарушить даже жуткие новости, которые они смотрели по купленному недавно цветному телевизору. Рэкеты, какие-то захваты, бандиты, свободно гуляющие по улицам. И вот оказалось, рано, рано Маша сомлела, расслабилась… За сыном-то, вышло, еще больше пригляду требовалось, чем за дочкой, чтоб в подоле не принесла.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.