Текст книги "Быть единственной"
![](/books_files/covers/thumbs_240/byt-edinstvennoy-33387.jpg)
Автор книги: Людмила Белякова
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)
Как-то давно страдавшей сердцем Маше понадобилось выправить себе бесплатный рецепт. Уж больно дороги были импортные лекарства, а эти весенние скачки погоды давались ей все тяжелее. Вот она и поехала в горбольницу, сидеть в длиннющей очереди и, слушая чужие жалобы, надеяться, что кто-то, кому не повезло быть за ней, выслушает ее стенания.
Вывалилась Маша из поликлиники уже во второй половине дня, усталая, хоть ничего и не делала, голодная, потому что ничего не ела почти девять часов, и поплелась к автобусной остановке. Проезжая по вытаивавшему из грязного снега городу, Маша увидела… Аж привскочила, когда увидела! По противоположной стороне улицы шел не спеша и, кажется, даже улыбаясь Вадик в своей сине-красной куртке-дутыше, а рядом с ним вполне довольная своим спутником, собой и весенней погодой вышагивала… Галька Феоктистова!
Маша словно иголка, влекомая магнитом, расталкивая редких пассажиров, машинально отругиваясь, ринулась в конец салона, чтобы не упустить из виду, разглядеть получше парочку. Убедиться тут же, что не Вадик это вовсе и даже не проклятущая Феоктистова, возникшая из небытия, чтобы разлучить ее с сыночкой!.. Но торцовое окно было еще грязнее салонных, да и автобус на месте не стоял, так что гуляющие быстро уменьшались, исчезли и разглядеть их не было никакой возможности. Тут, к счастью, автобус подошел к остановке, и Маша, лавиной обрушившись на желавших войти, вылетела наружу. И откуда силы взялись домчаться, презирая недомогание, до того места, где она видела сине-красный пузырь!
Задыхаясь, Маша остановилась, вглядываясь в противоположную строну неширокой улицы. Броситься бы сейчас на эту сыкуху Феоктистову! Расчесать в кровавые лохмотья ее черную рожу, выцарапать наглые глазенки! Что теперь Маше кто может сделать, а? Все рухнуло, порядков, законов никаких нет… Никто ничего Маше не сделает.
Она стояла, ожидая, что чуть поубавится машин, сновавших по улице, но они шныркали туда-сюда с завидной резвостью, и перебежать улицу на больных ногах ей, старой и толстой, вряд ли удалось бы… А погибнуть теперь, когда сынуля находился в жуткой опасности, – нет! Маша не могла себе такого позволить.
– Вы, бабуля, на переход бы прошли, – заметил ей какой-то мужик, проходя мимо.
– Сам бы ты на… пошел! – огрызнулась Маша. – Бабуля я ему…
– Сама бы ты под бульдозер пошла, старая кошелка! – услышала Маша уже краем уха, потому что, все же улучив момент, засеменила через улицу под визг тормозов, брань водителей и грязные брызги в лицо.
На этом пути ее ничто не могло остановить. Она будет бороться до конца!
Но неужели никогда так и не отступит от нее эта беда: потеряв старшего, отдать младшего сына какой-то размалеванной шалаве?
Перебежав улицу, Маша остановилась, чтобы отдышаться и сообразить, куда идти – вперед, назад? Где сейчас может находиться эта парочка, в которой она заподозрила Вадика и Феоктистову?
Ничего не придумав, Маша поковыляла вперед, наудачу. И ведь помог Господь на ее праведном пути!..
Словно поджидая ее, парочка стояла в стороне от пешеходов, у витрины цветочного магазина, и мило так беседовала. Да, это были Вадик и Галька. Только сейчас эта вертихвостка была не в мехах, а в кожаном красном полупальто, и волосы у нее были выкрашены в рыжеватый цвет. Ни в жизнь бы Маша ни пальто такого не надела, ни волос бы так не покрасила! Где ж глаза-то у Вадьки, а? Ведь вылитая проститутка!
«Вот – не отступился он от нее, и она его не прогнала насовсем… вон, улыбается… Никого не видят вокруг… Голубки!»
Парочка, казалось, была так увлечена друг другом, что никого, тем более Машу, притаившуюся за деревом, вокруг не замечала. Наконец Феоктистова, еще раз завлекательно улыбнувшись Вадику, повернулась и вошла в магазинчик.
«А! – невероятно обрадовалась Маша. – Вот хорошо, что я себя не выдала! Теперь знаю, где она работает».
То, что Феоктистова в магазине работает, не вызывало сомнения – через пару минут она подошла к витрине уже изнутри и помахала Вадику рукой. Он ответил тем же и, повернувшись, упруго пошел по улице.
«Радуется… Не отступился от нее и радуется… Чему радуется? По улочке она, видите ли, с ним прошлась, одолжила-разодолжила!.. А мама? Мама-то как же? Со мной дома все молчит и молчит…»
Маша с трудом отлепилась от дерева, за которым стояла все это время, и поковыляла, куда глаза глядели да ноги свинцовые несли. Дома она оказалась уже к синим апрельским сумеркам.
«Вот что в этой проститутке есть, что она Вадичку так присушила? У нас вон дом свой, огород, который всегда накормит… Тихо, чисто, уютно. И мама его так любит, так уж любит!.. Никогда не продаст, никогда… А все его к сыкухам этим тянет!»
Ну, что влекло сыновей из родительского дома к бабам, это понятно, но больно уж Маше не хотелось об этом думать. Думать надо было, и поскорее, о том, что говорить и делать, чтобы раз и навсегда забыл Вадик об этой Гальке. Скоро он должен был прийти домой, а придумать что-то путное не удалось. Усталая и голодная, Маша принялась готовить сыну ужин. Вадик все не шел и не шел, и Маша села есть одна – уж и ноги ее не держали.
После этого Маша, совсем расклеившаяся от тарелки жареной картошки с соленым пупырчатым огурчиком, решила ненадолго прилечь и сразу заснула – как провалилась в черную, мохнатую, как дворняжка, мглу.
Разбудила ее негромкая, но навязчивая музыка, доносившаяся из кухни.
– Ох ты господи ты боже мой! – спохватилась Маша, помятая после сна.
Она неловко поднялась и включила свет. На маленьком будильнике было двадцать минут девятого. Хорошо поспала, ничего не скажешь… Теперь ночью ни в одном глазу сна не будет.
В кухне орудовал Вадик, накладывавший себе картошку.
– Привет, мам, – оглянулся он.
– Да что ж ты меня не разбудил, а, сынок? – всплеснула руками Маша.
– Да зачем… Ты так крепко спала. Я сам управлюсь. Ты иди, снова ложись.
– Погоди, я тут… я сейчас…
– Да я уже сам распорядился.
И тут Маша, сначала невероятно обрадовавшаяся сыну, вспомнила о дневном приключении. И о том, что так и не решила, стоит ли высказывать сыну о его шашнях с Галькой.
«Распорядился он!»
– Работа была какая сегодня? Что-то ты поздно…
– Да была… Немного. Теперь уже не клиенты нас ждут, а мы клиентов. Времена такие.
«Ага, и теперь парни за девками страдают, а девки замуж не идут… Времена такие!»
Маша почувствовала, что праведное возмущение и обида на сына, поднимавшиеся из глубины души, как пузыри болотного газа из гнилой трясины, липко и удушливо перекрыли ей дыхание, выбили слезы из глаз.
– Ты что ж – все никак от шалавы этой не отстанешь, да? – закипая гневом, проговорила Маша. – Мало она тебя помурыжила?
– Че-го?! – поперхнулся Вадик, поднимая на нее глаза от тарелки. Он с трудом проглотил горячую картошку и добавил: – Чего ты опять выдумала?
– Я выдумала? Я выдумала?! – почти закричала Маша, чувствуя, как сводит в судороге руки и дрожь распространяется на все ее грузное тело. – Ничего я не выдумала! Я видела!
– Что ты видела?
– Все я видела! Все!
Маша почувствовала, что из глаз, скатываясь в глубокие морщины около носа, полились горячие потоки.
– Ты… с этой Галькой по городу… гулял! Всякий стыд потеряли!
– Ну ты и даешь! – Вадик вскочил, крепко хлопнул ладонями по столу. – Что ж такого стыдного, что я с девушкой по городу гулял, а?
Маша рыдала, судорожно пытаясь найти по карманам халата платок.
– Так если б с девушкой! Девушку себе нашел!.. Гальку Феоктистову… Девушка!
– Не твоего ума дело! – крикнул Вадик так, что звякнула посуда на столе. – С кем хочу, с тем и гуляю!.. И не горлань на меня! Разоралась тут, как баба базарная… Стыдно за людьми подглядывать – вот что стыдно! – Он схватил тарелку и вышел из кухни.
Маша слышала, что он захлопнул за собой дверь своей комнаты.
Вот так само собой и разрешилось. Думала Маша вовсе не говорить с сыном об этой сыкухе, а вот не выдержала, не смогла и выплеснула свою обиду и горечь… И ничего хорошего опять не вышло. Устроила Маша сыну скандал, а он, вместо того чтобы просить прощения, в ногах валяться у матери, взял да и…
– … И вообще, мам, учти…
Маша все стояла, тяжело опираясь на стол и всхлипывая, а Вадик, неожиданно появившись на пороге кухни, прошипел, сверля мать ненавидящими глазами:
– … если Галя согласится за меня выйти, мы будем жить здесь, и ты…
– Никогда! Никогда этого не будет!!
Воздев руки, Маша бросилась на сына, словно он и был той самой Галькой, что собиралась поселиться в ее доме.
– Убью, а не пущу!
Вадик перехватил Машины руки за запястья, отпихнул и, заставив сделать пару шагов назад, толкнул на стул. Маша тяжко плюхнулась на сиденье, едва не свалилась – и свалилась бы, если б Вадик ее не держал. Он отпустил ее уже обессилевшие руки и отступил, словно боялся, что она снова полезет драться.
– Ты… на мать руку поднял, – выдавила из себя Маша, чувствуя, что медленно, но неуклонно, как опара из кастрюльки, сползает на пол. – На мать… руку!
– Ничего я на тебя не поднимал, – едко произнес Вадик. – Сама полезла.
– Это твои сыкухи тебя научили, да? На мать руку поднял… – Маша сидела, шатаясь туда-сюда, и заливалась слезами.
– Нет, это я сам научился. Уж была возможность! – радостно сообщил Вадик. – Или ты думаешь, раз ты мне мать, тебе все позволено?
Маша не нашлась что ответить, и Вадик, не дождавшись ответа, вышел.
… Маша все еще сидела, чуть пошатываясь, когда Вадик вернулся, сунул в раковину тарелку, зажег газ и поставил чайник.
«Вот что он мне сейчас скажет? Что скажет?! Прощения просить станет, пообещает бросить эту шлюху?»
Но сын, судя по невнятному шуму за Машиной спиной, преспокойно занимался хозяйством, готовясь вволю попить чайку, и в раскаяние впадать не собирался. Маша, с трудом повернувшись, оглянулась. Вадик заливал кипяток в заварной чайник.
– Чай пить будешь? – спокойно, даже нарочито буднично, спросил он.
– Ты мне скажи: ты с этой сыкухой кунежиться дальше будешь?
– Я не знаю, о чем ты, мама. Слова какие-то говоришь странные… Так чаю тебе налить?
– Я ее на порог не пущу… Дом спалю, а не пущу!
– И не надо, – пожал плечами Вадик. – Володька обошелся без твоего дома, и я обойдусь. Испугала тоже…
Какая-то горячая волна обдала Машу: ой, а не зря ли она это сделала?! Разошлась, как легкое в кастрюльке… Вдруг уйдет опять Вадик, как уже уходил? В общежитие или еще куда… Вдруг у этой Гальки жилплощадь есть и она его к себе примет?
– Сыночка, ну зачем она тебе, а? Ну неужели тебе дома плохо?
– Плохо, мам, – сокрушенно произнес Вадик. – Ой как плохо! – Вадик стоял и, прихлебывая из стакана, смотрел на Машу. Кажется, даже чуть насмешливо.
– Да чем же плохо, сыночка? – запела Маша тоскливо.
– Да с кулаками на меня тут бросаются… некоторые.
Машу больно кольнуло то, что сын назвал ее «некоторыми» даже непонятно почему, но скандалить дальше было невозможно. Куда уж тут!
– Орут, кричат… Житья нет.
– Ох, сыночка, я ж добра тебе хочу, добра…
Маша прижала руки к груди и снова начала качаться из стороны в сторону. И чего ее все время вело мотаться, как белье на веревке? Начав, она никак не могла остановиться.
– Да что ж это за добро такое, – чеканил сын, глядя на Машу холодными голубыми глазами, – когда у меня в тридцать пять лет ни жены, ни детей? У Вовки вон хоть дочка растет, а мне кто в старости стакан воды подаст, а? Что ж такого особенного, что я семью хочу иметь?
На это понятное по всем человеческим меркам желание даже в отчаянном Машином положении возразить было нельзя. Но можно было попытаться отложить его исполнение!.. Уж сколько откладывалось, а? А вдруг и сейчас выгорит?
Маша приободрилась. Нечто занять сынка поисками невесты? А если учесть, что невест хороших, подходящих ему по возрасту, и помину давно нет, то еще пару лет протянуть можно… Точно можно! А там… Сам поймет, что лучше мамы его никто не обиходит, и перестанет из дома глядеть. Теперь уже навсегда.
Маша перестала качаться и сказала вполне нормальным, чистым голосом:
– Да разве я против, а, Вадичка? Я ж не против! Женись! Но не на Гальке этой! Она ж, поди, и рожать-то не может… Какие там дети – после стольких абортов-то!
– А ты-то откуда знаешь?! – взорвался Вадик. – Ты что – в одной палате с ней лежала? Ну вообще!.. Ты… – Вадик крепко поставил стакан на стол, резко повернулся и вышел.
«А ведь женится он на ней, – в полном отчаянии подумала Маша, и эта мысль придавила ее неподъемной могильной плитой. – Женится. Точно. Как Вовка тогда уперся, так и этот теперь упрется».
Как она добралась до кровати и плюхнулась на нее, не раздеваясь, Маша не помнила. Ощутив у себя под щекой продавленную подушку, она как-то невнятно, глухо и темно подумала: «А вот умерла бы я сейчас и не видела бы этого позорища…» Как Вадька едет в ЗАГС с Феоктистовой под белой фатой, и они все, и Вовка с женой, гуляют на свадьбе. А потом Вадик приводит Феоктистову хозяйкой в Машин опустевший дом, и все происходящему безумно рады, и сами «молодожены», и Вовка с его женушкой, и все-все…
Наутро Маша проснулась рано, какая-то будто затвердевшая – может, отлежала все руки-ноги в этом то ли обмороке, то ли сне. А скорее всего, за ночь ее желание бороться за сына и дальше проникло во все клеточки ее тела и замерзло там до гранитной неприступности.
«Нет, невесту я ему искать не стану», – думала Маша, поджаривая Вадику котлеты с макаронами.
Маша и сама понимала, что такое, даже понарошку, делать не будет. Не сможет просто. А вдруг невеста ему и впрямь понравится?! И женится он, приведет ее в дом, и Маша не сможет возразить. Как возразить? Сама предложила, сама навязала… Нет, тут надо что-то другое.
«Как бы от Гальки этой избавиться, а? – все размышляла Маша, отскребая пригоревшие котлеты. – Уехала бы она куда-нибудь, что ли… С глаз долой – из сердца вон. Пока еще следующая краля найдется – глаза вытаращишь! Так и проживем с ним, даст Господь».
Раздосадовавшись на себя, а скорее на Феоктистову, из-за которой подпалились котлеты, Маша выключила газ и пошла будить сына.
Дверь его комнаты была наполовину приоткрыта. Никакого движения за ней не ощущалось, а ведь он должен был уже проснуться и даже, как всегда, включить телевизор… У Маши упало сердце. Она сделала пару неверных шагов и легонько, все еще на что-то надеясь, толкнула дверь. Вдруг заспался сынок?
Постель Вадика была неубрана, шкаф приоткрыт, на полу пестрел какой-то мусор. Все как в тот раз, когда он из-за директорской дочки уходил из дому в общежитие. Маша это так ясно вспомнила…
Вадика не было.
– Вадик, Вадичка! – слабым, дрожащим голосом позвала Маша. «А вдруг?! Вдруг!» – Иди кушать, сыночка!
Дом ответил ей глухим, даже насмешливым молчанием.
– Остынет, сына! – еще раз, поднатужившись, чуть погромче, повторила свой призыв Маша и поневоле пошла искать Вадика, который так упорно не желал отзываться.
Может, дуется на вчерашнее? Так за дело мама поучила, за дело.
Ни в комнате, где его вообще не могло быть, ни в братниной комнате, куда они не заходили месяцами, Вадика не было. Молчание сына и тишина в доме становились просто зловещими.
Маша вернулась в его комнату, уже почти ни на что не надеясь, открыла платяной шкаф. Точно… Там остались только зимние вещи, теплые носки и всякое старье, сберегавшееся для грязной работы и для огорода.
«Ушел, ушел!.. К этой дряни ушел! Маму бросил… Бросил! А мама его так любила!»
… Маша просидела в комнате сына, наверное, часа два, в непонятном ей самой оцепенении, словно надеялась, что все это – просто затянувшийся ночной кошмар. И если досмотреть его до конца, то можно, проснувшись, оказаться в прекрасном мире, где нет ни Зоек, ни Галек Феоктистовых, ни других баб-разлучниц, а есть только она, Маша, и ее любимые сыночки Володя и Вадик.
Маша проголодалась и замерзла, поскольку была только в ночнушке и халате. Надо было взять себя в руки, встать и отправляться… Куда?
На дежурство ей было выходить только завтра. Ехать в город, на завод, разыскивать сына и убеждать его вернуться сил Маше явно бы недостало. За ночь она совсем не отдохнула, ноги, спина еще болели после вчерашних походов и погонь, в висках стучало. Да и есть ли Вадик на заводе? Может, в своей мастерской… Или с этой проституткой гуляет, жизни радуется.
Нет, это точно придется отложить до завтра.
А может, он сам вернется? Не сможет устроиться в общежитие, например. Тем более там сейчас проживали не холостые рабочие и развязные девчонки-пэтэушницы, а «черные» с городского рынка. Хорошее соседство… Вот обворуют его там, придет он домой, к маме, в ногах валяться, чтоб назад приняла!
Но до этого сладостного момента надо было дожить. А как дожить, если так и гложет беспредельная тоска по сы´ночке, по сы´ночке…
Вадик не вернулся ни на следующий день, ни через неделю. Маша его все-таки разыскала, вернее, он сам подошел к ее «стекляшке» и спросил ее, почти как чужую, как она себя чувствует и не надо ли чего сделать по хозяйству.
– Уж обойдемся, – едва сдерживая слезы, ответила Маша.
– Как считаешь нужным.
– Ты что ж, в общежитии? – не могла не спросить Маша.
– Нет, но я буду сюда подходить, так что скажешь, если чего надо.
– У Гальки живешь? – процедила Маша сквозь зубы, деревенея от этого предположения.
– Нет, не у Гали.
– У Гальки, у Гальки! Не ври!
– Мама, я живу не у Гали.
– Я знаю, знаю!
– Мама, я не могу жить у нее, – терпеливо разъяснил Вадик. – У них с матерью одна комната.
«Ага! – обрадовалась Маша, но виду не показала. – Значит, ничего у них путевого не выйдет! Пожениться они не смогут…»
– А где ж ты?
– Снимаю тут поблизости, у бабушки одной.
– А у нее, значит, лучше? – горестно покачала головой Маша.
– Да, мам, лучше. Она в мою жизнь не лезет и не орет на каждом шагу.
Маша не нашлась что ответить, и сын, сославшись на работу, ушел. У Маши, поскольку было дневное затишье, появилась возможность обдумать сложившееся положение дел.
Галька Феоктистова даже при большом желании к себе Вадика принять не может. Ага… К бабке на квартиру? Тоже не ахти вариант для взрослых людей. А к Маше Вадик Феоктистову не приведет. Знает, что Маша лучше собственный дом сожжет и по миру с сумой пойдет, а такого разврата не допустит…
Эта мысль Маше очень понравилась, и она до самого вечера, улыбаясь про себя, представляла, как Феоктистова с Вадиком подходят к ее усадьбе, нагруженные вещами, такие радостные – как же, заселяться надумали, молодожены хреновы! Навстречу им выбегает Маша, как есть, в халате и тапочках, а за ее спиной занимается гудящим пламенем ее дом. Который им никогда не достанется… А больше-то им идти некуда! Ага! Вот и кончится их «счастье» тут же, на пепелище. И вот стоят они, рядом со своими тюками-чемоданами, в полной растерянности, и глазеют-любуются, как догорает их несостоявшаяся семейная жизнь. Вот хорошо было бы!..
Идя домой по Выселкам поздно вечером, Маша, довольно спокойная или, может быть, просто усталая, с надеждой, издали смотрела на свой дом – светятся ли окошки? Вдруг Вадик, пресытившись свободой и бабкиным гостеприимством, вернулся. Но нет, свет в доме не горел.
«Надо бы, уходя, действительно хоть одну лампочку оставлять… А то выследят, что дом пустой, и заберутся».
Кражи в поселке участились, как и в городе, – словно после войны, когда и цинковое ведро, и драповое пальто были неплохой добычей для вора. Маша давно слышала от Вадика совет – уходя на дежурство, оставлять включенной хоть одну лампочку, но жалела денег на электричество. Сын возражал, говоря, что это несоизмеримые траты – копейки за свет к возможному убытку от разбоя. Маше нравилось это слово – «несоизмеримые», но потом она стала подозревать, что Вадик подцепил его у Гальки, которая работала экономистом, и слово ей решительно разонравилось. Теперь если уж не слова, так сами меры предосторожности придется принимать. Ну, лампочку в кухне ввернет самую тусклую… для экономии. Тьфу, что за слово-то!
«Вот во что эта Галька жизнь мою превратила! И не женился еще Вадька даже, а уж горе мне вокруг одно, горюшко!»
Мысли о том, как избавиться от Феоктистовой и вернуть домой сына, тяжко, как трехметровый питон-удавка, ворочались в Машиной голове все то короткое время, пока она ужинала и укладывалась спать.
Так прошло несколько недель. Что грешить особенно на Вадика – он приходил часто, заплатил из своих денег трактористу за вскопанный огород, посеял и посадил все, что просила Маша. В каждый его приход Маша надеялась, что он останется. О том, чтобы бросить Гальку, Маша, по-черному себя ломая, не заговаривала. Но почему бы ему не остаться переночевать? Сегодня, завтра… А так бы и вернулся… Как тогда вернулся, так и сейчас вернется.
Но на дворе уже стояло прохладное, ветреное лето, а Маша проводила его одна, тоскливо, почти без хлопот о любимых сыночках.
«А почему Вадичка тогда-то домой вернулся? – в один такой скучный, сырой вечер задумалась Маша. – А, погоди-ка! Из-за того, что эта директорская дочка его бросила сама, да-да…»
Уже засыпая, Маша попыталась уловить неясную мысль, благостную догадку – как оторвать присосавшуюся, как пиявка, к сыну Феоктистову. Но догадка мелькнула и исчезла, прежде чем Маша ухватила ее за скользкий хвост. А потом Маша заснула тяжким, неровным старушечьим сном.
В это лето было много дождей, причем холодных, как осенние, и обильных, как летние. Машины соседи, давно переключившиеся с картошки и помидоров на более выгодное разведение цветов, жаловались, что между грядками стоит и никак не уходит вода, корни у нарциссов и гладиолусов гниют, бутоны не распускаются, а вянут. Маша, чей огород был чуть повыше и особо не кис в это лето, сочувственно охала, схватясь за щеку, но в душе радовалась. А нечего им! Тоже «бизнесмены» нашлись! Раздышались, подработали за пару лет и вот получили… Цветы теперь в городе, в магазине, купить можно.
«В магазине!»
Это воспоминание о том, что Феоктистова, экономист недоделанный, торгует в цветочном магазине, возникло в придавленном горестями Машином мозгу, как сказочная жар-птица, как солнечный день, который мог бы осушить и спасти от разорения соседский цветник.
«Во, поеду-ка в город и поговорю с ней!.. Ох, как я с ней поговорю!»
Сегодня уже было поздновато, дело шло к вечеру. На следующий день Маша дежурила, потом были выходные. Маша подумала, что может либо не застать Гальку на работе, либо столкнуться там с Вадиком.
«Эх, вот ведь незадача какая! Поздно как я это надумала-то, а?»
Маша некстати и огорчительно вспомнила любимую присказку мужа: хорошая мысля приходит опосля. Но ничего, ничего! Три-четыре дня она подождет… А потом выскажет этой Феоктистовой такое, после чего та полетит белым перышком, отстанет, отлепится от сына, и Вадик вернется к маме, домой…
До середины следующей недели Маша, чувствуя кривящиеся в ехидной усмешке губы, представляла, как выскажет Феоктистовой все, что о ней думает, да пригрозит еще!
А та, трясясь от страха и всхлипывая, будет клясться, что больше никогда не подойдет к Вадику, исчезнет из его жизни навсегда… Что именно станет говорить Гальке, Маша, правда, не знала, но надеялась придумать на ходу. Главное, сказать – отстань от моего сыночки, гадина! Отстань! А там – даст Бог… Найдутся слова. Найдутся.
И что Маша не дала бы, чтобы Вадик вернулся и снова был с ней! С мамой.
За ту пару месяцев, что Вадик не жил дома, Маша нехотя стряпала себе одной, переживала и поэтому сильно похудела. Врач, которая Машу наблюдала, сказала, что вообще это неплохо – сердцу ее больному легче. Маша рванулась было поведать врачу о своих родительских невзгодах, но та довольно невежливо оборвала ее, сказав, что, главное, сын не пьет и работает, а остальное образуется. Маша подосадовала – никто не понимает, что это не самое худшее. А вот лучше пил бы, ну как-то умеренно, но жил бы дома.
Так что, готовясь к решительному броску на Феоктистову, Маша пересмотрела свои юбки-кофты – не идти же к этой лахудре крашеной абы в чем? Та-то вон как одета!.. Но старые одежки висели на Маше как на огородном пугале, и ей пришлось из своих небольших доходов прикупить что-то новое. Благо торговки-мешочницы стали приносить свой товар прямо к их сельпо и не надо было тащиться на дикий рынок в город. Он, как пестрая плесень, расползся чуть ли не на половину городского центра, и в свое время Маша, проезжая мимо на дежурство, злорадно представляла, что где-то здесь толчется оставшаяся без работы Володькина «жена» – покупателей поджидает. Но Маша туда не пойдет и у нее ничего не купит!
День для визита в цветочный магазин Маша выбирала долго и решила, что пойдет туда утром в пятницу. Наверняка Феоктистова там – тоже торгует. Как же Маша, рабочий человек, презирала торгашек! Спекулянтки все, воровки… И надо ж, как Маша угадала своей неприязнью… Обе ее разлучницы – в конечном деле торгашки!
День выдался хороший, солнечный, хоть и ветреный. Такой ветерок свеженький!.. Маша почувствовала необыкновенную бодрость – словно помолодела, окрепла. Уж она за сы´ночку своего повоюет!
Маша подъехала к магазину часов в десять. На дверях магазинчика была табличка «Открыто», и Маша решительно толкнула дверь.
Народу там не было, а магазин был заставлен пластмассовыми ведерками с розами и гвоздиками и такими цветами, названия которых Маша даже не знала. За высоким полукруглым прилавком стояла какая-то молоденькая девчонка с распущенными белыми волосами, но Феоктистовой в зале не было. Девчонка что-то делала с кусками прозрачной бумаги, но потом подняла на Машу глаза.
– Вы что-то хотели, женщина?
– А… Феоктистова Галина… где?
– У себя она, – недоуменно пожала плечами беловолосая.
«Что это за новости – «у себя»?» – чуть было не фыркнула вслух Маша.
– А позвать ее можно?
– А вы кто?
«Дед Пихто!» – рявкнула про себя Маша, но решила приберечь раж для разговора с Галькой.
– Феоктистову позови мне, быстро, – прошипела Маша, едва сдерживаясь.
– А почему вы со мной так разговариваете? – захлопала черными от туши ресницами девчонка и наконец отложила ножницы.
– Как хочу, так и разговариваю! – крикнула Маша. – Гальку свою поганую зови, ты, сыкуха!
Маша, сжав кулаки, тараном пошла на девчонку, словно она и была Феоктистовой. Да уж и как-то все равно Маше стало… эта ли, Феоктистова…
Девчонка разинув рот, густо – прямо комками, вымазанный малиновой помадой, попятилась, хоть и была отгорожена от Маши прилавком.
– Что здесь происходит? – послышалось откуда-то сбоку.
– Галина Константиновна, тут какая-то сумасшедшая вас спрашивает!
– Ага, вот ты где! – развернулась Маша.
«Это тебя-то, шалаву бесстыжую, по отчеству зовут, да?»
– Вы что здесь безобразничаете? Вы кто вообще?!
– А то ты не видишь?! – остановилась руки в боки Маша.
Феоктистова поспешно выходила из коридорчика в глубине зала. Она была в черном костюме – как порядочная. Маша на хороший, солидный костюм так себе и не заработала, да и фигура не позволяла. А вот она может… Обтянулась-то как, срам один, срам! Приходите свататься, я не стану прятаться!
– … Нет, не вижу, – сухо произнесла Феоктистова, останавливаясь посередине зала. – И не понимаю, почему вы себя так ведете. – Брови у Феоктистовой сошлись на переносице.
«Что – притворяешься, будто не узнала меня, да?!»
– Это как я себя веду?! Ты-то как себя ведешь?! А?!
Маша, слегка изменив направление, двинулась, ускоряя шаг, уже на Феоктистову. То, что она собиралась говорить, а не нападать, Маша как-то сразу, увидев врагиню, позабыла. Да и что с ней, шалавой, говорить-то! Вот Маша ей сейчас покажет!..
– Света!.. – Феоктистова сделала какой-то непонятный жест девчонке.
Что сделала в ответ малиновогубая Света, Маша не видела, потому что шла прямиком на ненавистную разлучницу, раскидывая с дороги вазы с цветами. Те падали, извергая воду, а бесстыжие зеленые глаза Феоктистовой по мере Машиного приближения расширялись, и она шажок за шажком отступала в коридорчик.
– От Вадика моего отстань, ты, проститутка! От Вадика моего отстань!!! – все больше закипала Маша, надвигаясь на Феоктистову с поднятыми кулаками.
– Какого еще Вадика! – брезгливо сморщилась Феоктистова.
– А то ты не знаешь!.. Отстань! Не доводи до греха!
Еще пару шагов, и Маша вцепилась бы Феоктистовой в волосы, но та юркнула в дверь, которую Маша в этом своем состоянии просто не заметила. Дверь захлопнулась перед самым Машиным носом, и Маша принялась колотить в нее, вопя:
– Отстань от моего сыночки, злыдня! Искалечу!
И разнесла бы Маша эту фанерную дверку, ей-богу, добралась бы до ненавистной Феоктистовой, но кто-то, подкравшись сзади, стал заламывать Маше руки за спину, волочь вон из магазина, а она, покрывая этих извергов диким матом, вырывалась и пинала то ли в чьи-то ноги, то ли в цветочные вазы…
– Мам, ты хоть понимаешь, что натворила? – спрашивал Вадик, пытаясь заглянуть ей в лицо. – Ты знаешь, сколько мне за тебя ментам заплатить пришлось, чтобы они тебя отпустили и дело не заводили? А за погром сколько заплатить придется?
– Это Гальке-то твоей? – чуть презрительно дернула плечом Маша, украдкой взглянув на сына.
Лицо у него было словно помято, на щеках горели красные пятна. Сердится…
– Не Гальке, а хозяину магазина… Галя там человек маленький. Еще бы штраф за хулиганку выписали! Это в твоем-то возрасте, а? Позорище, ну срамота полная…
Вадик встал и принялся ходить по их кухоньке, глядя куда-то в потолок.
– Даже у нас на Выселках такого не бывало – чтоб старухи в милицию за драку попадали. Все было – а такого, кажись, не было…
– Это все из-за тебя, – горестно вздохнула Маша. – Из-за тебя, сынок!..
– Нет уж! – рубанул он ладонью воздух. – Я тебя этого не просил! Все, пошел… – Вадик подхватил спортивную сумку и намерился уйти.
– А как же я? – встрепенулась Маша. – Вдруг мне плохо станет, с сердцем или там… Сынок, а? Не уходи! Как же я-то? Вот помру я здесь, и никто не узнает…
– Мам, ты сама себе такую жизнь устроила.
– Да я для вас с Вовкой только и жила!.. Зарабатывала, стирала-убирала… А вы мне… Вы… так! Эх, вы!
– Вот, мама, теперь лично я с тобой расплатился: все, что было у меня в заначке, отдал и еще должен остался. Довольна? Горбатился-горбатился, и все в один день спустил…
Маша сидела, как всегда, мотая головой и тихонько подвывая.
– Ты довольна?… Ладно, это пустой разговор, – решительно сказал Вадик. – В субботу с утра зайду.
Он ушел, а Маша еще долго сидела, качаясь и всхлипывая. Потом, чувствуя, как отчаянно голодна, с трудом встала, нацепила фартук и принялась варить себе картошку. Маша не ела больше суток, проведя ночь в милицейском «обезьяннике», бок о бок с вонючими алкашами и липко-грязными бездомными. Вдобавок пришлось вне обычного графика, днем, а не вечером, топить баню и тщательнее обычного мыться – чтоб не пристала какая-нибудь зараза.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.